Готовый перевод Eugenio Fuentes. Las manos del pianista / Эухенио Фуентес. Руки пианиста (Рикардо Купидо-4): 20. Пианист

Я научился отличать голоса людей, которые мне звонят, чтобы я убил одно животное, от тех, кто хотел бы уничтожить целую популяцию. В голосе первых обычно звучит сожаление, или нежность, жалость или мука, сопереживание мучениям существа, которому предстоит умереть, и которое они почти всегда называют по имени.

В голосе вторых звучит лишь ненависть, если это слово применимо в отношении животных. Возможно, применимо: ведь применимо же к ним слово "любовь".

Судя по голосу, позвонивший мне мужчина принадлежал ко второй категории. В голосе его звучало нетерпение охотника, что долго караулил добычу и, когда она наконец оказалась в пределах досягаемости, торопится зарядить ружье.

Поэтому я оставил клавиатуру открытой, с партитурами глупых песенок на пюпитре, которые мы душными летними вечерами неустанно играем на праздниках и вербенах, как бы они нам ни осточертели, изображая при этом радость и сияя, как фонари, а сам отправился в центр Бреды по указанному адресу.

Зачастую я даже не знаю имен своих нанимателей, как торговцы домашней бытовой техникой или средствами против вредителей не знают имен своих покупателей. Никаких счетов я тоже никогда не подписываю. И сами они тоже стараются не представляться, чувствуя себя неловко, что поручают мне подобные задачи.

Однако, любопытство заставило меня прочитать фамилию человека, живущего в особняке, на панели автоответчика: Куаресма. Ну, что ж, теперь я знаю, с кем имею дело. С одной из самых старых семей Бреды, с таким богатым прошлым, что, упоминая о них, всегда испытываешь такое чувство, будто мертвые обитают среди живых.

Горничная в наколке и белом переднике открыла мне дверь и попросила подождать в прохладной прихожей с красивым фризом в португальском стиле. Затем она поднялась по лестнице, откуда тут же спустился мужчина и проводил меня в залитый солнцем двор, выложенный сланцевой плиткой, с колодцем, огороженным каменным бортиком и обширными цветниками, засаженными цветами и кустарниками.

Она была в углу - казалось, она лишь отдыхала на земле, оставаясь при этом частью неба с ее клювом, перьями, тонкими и легкими костями. Она смотрела на нас, как ангел со сломанными крыльями смотрел бы на двоих детишек - без видимого страха, лишь с любопытством и удивлением от потери того, что было для нее самым ценным: ее неуязвимости.

Я посмотрел вверх. На крыше, рядом с широкой каминной трубой, было гнездо - щетинистое переплетение веток и сучьев, скрепленных глиной; его хорошо было видно снизу, и никто бы не сказал, что внутри оно может быть тёплым и уютным домом для новорожденных существ, только что вылупившихся из яйца.

Однако, что-то подобное каждый день происходит среди нас, людей. Должно быть, он упал сверху; его тело - четыре кило мяса и перьев - без поддержки крыльев, умеющих использовать силу ветра, казалось таким же тяжелым, как у любого млекопитающего.

- Как это случилось? - спросил я.
- Подойдите.

Я посмотрел в угол. Самка аиста, заметив наше приближение, тщетно пыталась подняться на ноги, взмахивая крылом. Другое крыло было жестоко притянуто к лапе черной верёвкой из рафии, какими крестьяне перевязывают тюки сена.

Птица отбивалась так яростно, что яростнее и представить было нельзя. Должно быть, она таскала в гнездо бумажки и куски пластика, и в какой-то момент запуталась в сети. Пытаясь освободиться, она только туже затягивала узлы, пока не оказалась опутанной намертво.

При виде меня она рванулась так безнадёжно, что вырвала целый пук перьев из крыла и содрала на ноге кожу до мяса. Я снова посмотрел вверх. Над краем гнезда высунулись три головки птенцов, глядящих на то, что мы делаем с их матерью. Высоко в небе, распластав крылья, идеальные круги нарезал ее супруг.

- Это лишь половина работы. Вы уверены, что хотите довести её до конца?

Услышав мои слова, аист посмотрел на меня так, будто понял каждое из них; его пятнадцатисантиметровый красный клюв напоминал нож, обагренный кровью.

- Разумеется. Как вы намерены это сделать?
- Мешок. Она не может двигаться.

- Все останется в тайне?
- Да.

- Я хочу сказать, никто не должен об этом узнать.
- Не беспокойтесь. Никто не узнает.

Мне хорошо знаком этот тип людей, ревниво оберегающих свою репутацию. Все они притворяются, будто бы очень любят животных, улыбаются, гладят собак и кошек своих друзей и знакомых, но при этом, если бы им позволили, уморили бы их всех голодом и жаждой за малейшие доставленные неудобства.

Затем он тоже посмотрел вверх, на три головки, выглянувшие из гнезда.

- А кроме того, труп останется здесь.
- Вы не хотите, чтобы я его забрал? - удивленно спросил я. Птица, казалось, понимала каждое наше слово.

- Нет. Я хочу, чтобы он послужил уроком ее собратьям.
- Уроком?

- Я подвешу его наверху, - указал он в сторону самых верхних окон.

- Боюсь, они не поймут, - сказал я. И вдруг, сам не зная почему, задался вопросом, а не была ли смерть толстого маляра тем же, что и смерть этого аиста - своего рода предупреждением.

- Неважно. Мне наплевать, поймут они или нет. Достаточно того, что они напугаются.

- Так мешают? - спросил я, и тут же замолчал, потому что существует правило, согласно которому говорят мои клиенты, а я должен слушать, даже если мне не нравится то, что они говорят.

- Мешают, - ответил он. - вы знаете, что уже никуда не улетают?
- Я видел их в январе, - согласился я.

- Полагаю, дело в паровом отоплении. Или в климате. Или в том, что они всегда могут найти еду среди наших отбросов. Вы знаете, что мне пришлось ремонтировать крышу?

- Из-за них?

- Из-за них. Они ее просто проломили. Каждое их гнездо весит с добрых полтонны. А этот постоянный шум, этот неустанный клекот! А этот их помёт, который все разъедает? А вонь? Как-то я поднялся наверх и не поленился их сосчитать. Тридцать три проклятых птицы дрыхли у меня над головой. Но вот эти чертовы законы, запрещающие их трогать. Как будто им больше защищать некого. Как они до сих пор не выжили нас со свету, если на них нельзя охотиться, и все, что мы можем - это отпугивать их холостыми выстрелами? Так вот, я подвешу эту птицу, - указал он на окно, - и, если ее труп отпугнет остальных, или заставит их задуматься, что это не то место, где стоит устраивать гостиницу, я отнесу ее таксидермисту, чтобы он набил чучело, чтобы эти птицы воочию видели, чем грозит им подобная наглость. Думаю, вы уже можете начинать.

Я открыл мешок и подошел к ней. И тогда она посмотрела на меня - удивленно и спокойно, совсем не по-птичьи, подняв голову, но по-прежнему сгорбившись; ее взгляд, казалось, говорил, что она совсем не против, даже сама желает, чтобы я поскорее прекратил ее мучения и боль, которую причиняла ей веревка из рафии.

Я снова посмотрел вверх. Головки птенцов спрятались, а в синем сияющем небе больше не видно было парящей птицы. Я накрыл мешком ее голову, закрыв клюв, так, что она не могла дышать. Она почти не сопротивлялась: лишь в какой-то момент вздрогнула и забилась в конвульсиях.

Я забрал деньги и выслушал благодарность заказчика за эффективность моей работы. Итак, я выполнил поручение. Но есть ещё один вопрос, который вызвали у меня его слова, и который я должен решить сегодня же утром. ОТ детектива по-прежнему нет новостей, хотя смерть маляра, спавшего в том же здании, изрядно усложнила задачу.

Проще всего было предположить, что его убили, потому что он мог что-то увидеть или услышать. Но я тоже пришел на ту стройку за несколько минут до него. И у меня нет никакой уверенности, что тот, кто убил Ордиалеса, не видел меня, и что, если он до меня доберётся, не попытается тоже убить. Эту возможность я даже не рассматривал дольше нескольких минут.

К моему страху перед полицией в связи с моим положением подозреваемого добавился другой страх. Я собирался убить человека, хоть и отказался от этого плана, а теперь я сам оказался в положении возможной жертвы.

Что обо всем этом скажет детектив? Мне нужно срочно позвонить ему.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545939

Переводчики: passiflora