Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Глава 3

В день своего убийства Густаво Ларрей первым пришёл в школу. Он считал, что пунктуальность не была простым проявлением вежливости или образованности, а необходимым условием солидарности с другими. Он был "жаворонком", который даже за два месяца летних каникул не мог привыкнуть к лени и к пребыванию в кровати в то время, когда на улице уже слышались звуки машин и шаги первых пешеходов.

Он не курил. Хорошая форма, которую он держал как преподаватель физкультуры, и определённая внутренняя энергия поднимали его с постели, даже если он лёг поздно, но не потому, что считал это полезной привычкой, сколько потому, что его тело, похоже, требовало нагрузку, которую голова не отвергала.

Частенько перед завтраком он пробегал несколько километров до Пастушьего источника, почти всегда одним и тем же маршрутом, где знал каждый поворот, каждый подъём и спуск, каждую выбоину и каждый камень, о которые можно было споткнуться и упасть.

В это утро он, как всегда, поднялся рано, и у него было достаточно времени, чтобы прибраться в доме, сделать кое-какие покупки и приготовить обед, так что к двум часам, когда его жена вернулась из больницы, на столе уже дымились ароматные кушанья и красовалась душистая алая роза в вазочке для фиалок.

Они пообедали, убрали посуду и выпили кофе на кухне. Это были поистине сладостные минуты, особенно в те недели, когда у нее были ночные дежурства в больнице, и они меньше времени проводили вместе. Потом они легли в постель, потому что вечером ей вновь предстояло идти на ночное двенадцатичасовое дежурство.

Они занялись любовью, а чуть позднее он встал, пока жена задремала, слушая по радио последние дневные новости и токшоу, участники которых в одну минуту обратили благородную традицию диалога на службе у мудрости в презренное торгашество на службе у клеветы.

Густаво Ларрей, стараясь не хлопать дверями и не слишком сильно пускать воду в душе, чтобы не разбудить её, оделся и вышел из дома. Собираясь в школу, он всегда надевал спортивный костюм, что было необходимо при его работе в спортзале, но в, этот последний день перед началом занятий он был еще в уличной одежде: темных брюках и светлой рубашке. Заседание Школьного совета было назначено на шесть часов вечера, и, если коллег мало беспокоил его внешний вид, то в глазах родителей спортивный костюм выглядел признаком дурного вкуса, если не презрения к ним.

Когда он пришёл в школу, внешние ворота были уже открыты, но дверь в само здание была ещё заперта. Он отпер ее своим ключом и направился в кабинет, отведённый для учителя физкультуры, - маленькую комнатушку рядом с кладовкой, где хранился спортивный инвентарь. Сев за свой стол, он не спеша пролистал местную газету, которую покупал каждый день. Задержавшись на страницах, посвященных новостям культуры и спорта, он какое-то время изучал спортивные хроники.

Свернув газету, он положил ее на стол. Затем достал из ящика папку с программой занятий, которую собирался забрать домой, и, чтобы не забыть, положил ее поверх газеты. Затем прочитал приглашение на заседание Школьного совета. На повестке дня стояло только одно мероприятие: выборы нового директора на следующие четыре года, поскольку у предыдущего срок подошел к концу.

Кандидатов было двое: Хайме Де Молинос, который занял этот пост восемь лет назад и хотел оставаться до своего ухода на пенсию, со всеми административными и экономическими преимуществами, и Нельсон. Консерватизм против новаторства, - подумал он. Во всяком случае, именно так представляют себя эти двое в своих проектах.

Но, внимательно изучив их, он обнаружил, что в действительности между ними нет особой разницы. Кого бы из них ни выбрали, в школе мало что изменится. Поэтому выбрать было не так легко. У обоих были группы поддержки, примерно одинаковые по численности, и только неопределившиеся, вроде него, могли склонить чашу весов в ту или в другую сторону. А сам он еще не решил, за кого будет голосовать.

Ему не нравилось высокомерие и вечно поучающий тон Де Молиноса, но при этом не вызывали доверия и методы управления Нельсона с его способностью принимать решения накануне проверки или перед угрозой недовольства родителей, с его энергией, с какой он решал маленькие, почти домашние вопросы, которые впоследствии благодатно влияли на качество учебного процесса: проведение ремонтных работ, выбор подрядчиков и поставщиков стройматериалов, контроль качества меню в школьной столовой и внеклассные занятия.

Народ уже начал собираться, потому что он услышал гул голосов, усиленный эхом пустого здания, где не было детей. Из кабинета он услышал голос Риты, последнего приобретения центра, логопеда, с которой он с самого начала нашел общий язык. Теперь, после летнего отдыха, ее голос снова звучал свежо и весело; казалось, из него исчезла печаль, скопившаяся за последний триместр предыдущего года.

Взяв приглашение на заседание Школьного совета, он встал и вышел, чтобы поздороваться с ней. Выглянув в коридор, он увидел, как она вошла в кабинет директора, и вошел следом за ней, потому что хотел на собрании сидеть с ней рядом. Она делала фотокопии. Ларрей вдруг сообразил, что вместе с объявлением он прихватил газету и папку, и решил, что оставит их здесь и вернётся за ними после собрания.

Рита покончила с фотокопиями, и они вместе направились в учительскую. Почти все уже собрались. Хайме Де Молинос беседовал с секретаршей Хулитой Гусман и завучем Короной. Нельсон перекидывался шутками с группой родителей.

Рита была сегодня особенно красива. Летний загар еще не сошел с ее кожи, а несколько веснушек на носу и скулах придавали индивидуальность ее свежему, почти детскому, личику.

- Ты уже решила, за кого будешь голосовать? - спросил он без интереса, не понуждая к откровенности.Он подозревал, что она уже написала на бумажке имя Нельсона, но они достаточно хорошо знали друг друга, чтобы понимать, что не стоит спрашивать имен.

- Да. Ни за кого.
- Нет уж, пожалуйста. Лучше покончить с этим как можно скорее. Она идут примерно на равных, так что лучше решить за один раз.

Им пришлось замолчать, потому что в эту минуту раздался звонок, которому завтра предстояло созывать школьников на занятия, и в кабинет вошли оставшиеся участники Школьного совета.

Обычно Де Молинос просил тишины, прежде, чем начать любое собрание, потому что посторонние разговоры и замечания отнюдь не спешили умолкать. Но сейчас в этом не было необходимости. В кабинете и так стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом стульев, расставленных перед большим столом, легким постукиванием ручки по столу или щелканьем зажигалки, когда кто-то закуривал.

Никто не возражал против протокола предыдущего собрания, как будто его чтение было скучным, но необходимым прологом, который, однако, должен быть исполнен, чтобы придать последующему печать законности и порядка. Сам голос Хулии Гузман, секретарши, ровный и скучный, недружелюбный и лишенный оттенков, казалось, противостоял любым возражениям.

Пока она зачитывала, Ларрей снова посмотрел на ее лицо, пытаясь найти хоть какой-то проблеск чувств в очертаниях ее тонких губ или в прищуренных от солнца глазах. Это была серая мышка, на которую никто в школе не обращал внимания, незамужняя и, как шептались все вокруг, в свои пятьдесят пять лет безнадежно девственная.

Она принадлежала к тому типу женщин, которые, поневоле оставшись девственными, возводят эту самую девственность в какой-то культ. Однако, должность секретарши она занимала не только потому, что разделяла несгибаемые идеи Хайме де Молиноса, но и благодаря своей компетентности и любви к порядку, что делало ее самым подходящим человеком для этой должности.

Она распоряжалась школьными деньгами с такой же бережливостью, с какой распоряжалась своими собственными. Она лично проверяла фотокопии каждого учителя и показания телефонного счётчика и стоимость телефонных звонков с такой дотошностью, что позавидовала бы любая телефонная компания.

Она справедливо распределяла школьные принадлежности, следила, чтобы в каждом классе было все необходимое и ничего лишнего. Она вела всю переписку, всю документацию, записывала все данные об учениках, и отмечала, кто из учителей не явился на работу - и все это, не допуская ошибок, в том необходимом для школы порядке, чтобы ничего не потерялось в ворохе бумах.

Именно поэтому она столь нетерпимо относилась к чужим ошибкам, поправкам при заполнении листов успеваемости и неточностям в протоколах. Некоторые учителя ненавидели ее лютой ненавистью, и она даже чаще, чем Де Молинос, становилась объектом критики за причиняемые своими мелкими придирками неудобства.

Рита, против которой развернулась вся ее непримиримость и сопротивление любым новшествам, как-то даже сказала Ларрею:
- Она ненавидит детей. Ненавидит их все больше день ото дня: ведь они с каждым днем становятся все более сильными, умными, ловкими, а она с каждым днем все стареет, слабеет, становится все более неуклюжей.

Полную противоположность ей составлял Мануэль Корона. Все, кто его знал, считали его характер совершенно неподходящим для завуча: слишком динамичным, креативным, легким и болтливым; однако, он знал, на какие рычаги нажимать и как приводить в движение приводные ремни управления. Благодаря этой способности он уже несколько лет занимал свой пост, и не было никаких причин, чтобы кто-то возражал против него.

Его методы организации учебного процесса - явная склонность к невмешательству и предоставление каждой кафедре неприкосновенной свободы, чтобы каждый учитель в своем классе делал все, что захочет - совершенно не совпадали с дисциплинарным подходом Де Молиноса, но тот с самого начала включил его в свою команду, как поступает политический лидер, уступая часть власти своим оппонентам, стремясь не только показать, как он щедр и великодушен к инакомыслящим, но и предупреждая этой уступкой, что если они не примут её, другого ничего не будет.

Он был довольно тучным - большая редкость для человека этой профессии, которому приходится ежедневно иметь дело с детьми, что предполагает постоянное напряжение и частые наклоны, что препятствует полноте. При взгляде на него в голову приходила мысль, что он - будущая жертва апоплексического удара, У него была фигура толстяка, которому нужно подобрать одежду по размеру, и завязать шнурки на ботинках. Под подбородком у него нервно вздувался мешок, как у лягушки.

В школе он всегда появлялся одетым в пиджак и галстук, что служило оправданием для отказа от физических контактов со школьниками. Он был помешан на чистоте и постоянно мыл руки, а когда не мог этого делать, протирал их мыльными влажными салфетками для младенцев, которые держал в ящике своего стола. Он носил очки в тонкой оправе и всегда был гладко выбрит, что подчёркивало выпуклость нижней губы, почти раздавленной тяжестью верхней и толстых лоснящихся щёк.

- Если ни у кого нет возражений, переходим к единственному вопросу повестки дня: выборам директора на новый четырёхлетний срок, - произнесла секретарша.

Она прочитала полные имена обоих кандидатов: дон Хайме Де Молинос Диас; дон Луис Гарсиа Нельсон, - и вкратце рассказала об их проектах, которые, возможно, многие не читали. Взяла бюллетени и объяснила детали предстоящего голосования.

Было необходимо два тура голосования. После второго, прочитав написанное на последней бумажке имя, секретарша дрожащим голосом объявила, что на ближайшие четыре года директором школы избран дон Луис Гарсиа Нельсон.

Ларрей удивленно посмотрел на Риту и встретил ее столь же удивленный взгляд. Оба они голосовали во втором раунде, но никак не ожидали такого триумфа. Динамика выборов была, такова, что крайне трудно было сместить действующего директора, который, однажды заняв свой пост, запросто мог просидеть на нем до самой пенсии, если не совершит серьезных ошибок и сможет избежать откровенных скандалов.

Даже не рассчитывая на поддержку учителей, исключительно по результатам голосования родителей, которым всегда не хватало информации о внутренней работе, и поэтому, пользуясь той небольшой властью, которую дает эта должность, вполне может быть избран снова. Потому что, в отличие от политики, где приходится принимать решения, которые могут пойти человеку во вред, в учебном центре власть лишь укрепляет ее обладателя, поддерживая его престиж и положение , которые становятся его оружием на долгие годы.

Ларрей и Рита видели, как Хайме Де Молинос поднялся, чтобы пожать руку победителю, пробормотав слова поздравления, которые едва срывались с его сжатых губ. После этого секретарша объявила собрание закрытым. Должно быть, она думала, что в последний раз ведет собрание, и в ее голосе, объявляющем результаты голосования, звучали прощальные нотки.

Все стали вставать, обсуждая случившееся. На выходе Ларрей услышал, как Де Молинос сказал Нельсону:

- Полагаю, ты можешь подождать один день, прежде чем занять кабинет. Мне нужно забрать мои вещи.

- Конечно, я подожду, сколько нужно, - ответил тот. - Но сейчас, я думаю, нам всем нужно пойти выпить пива. Мы слишком много говорили.

Они вышли из здания. Солнце уже село, и темное небо окутало двор, освещенный лишь посредине парой фонарей. Де Молинос запер дверь и в скором времени все члены Школьного совета стояли перед стойкой бара, где учителя, у которых было "окно", каждый день пили кофе. Нельсон считал своим долгом подражать им; возможно, его самого удивила такая удача, но он был рад немного отомстить человеку, который все предыдущие годы отчаянно препятствовал любым переменам и движению вперед.

Больше говорить было не о чем, и Хулита Гусман, никогда не принимавшая участия в этих вечеринках, первой обьявила о своем уходе. Остальные вскоре последовали ее примеру. На следующий день начинались занятия, и прийти в школу надо было вовремя. Тем не менее, группа родителей все же задержалась в баре, за исключением одного из них, который ушёл под предлогом срочных дел.

Ларрей проводил Риту до машины, и они еще несколько минут обсуждали результаты голосования, поговорили о том, что Нельсон мог бы улучшить, если действительно решил это сделать и немного пожалели Де Молиноса.

- Если хочешь, я подброшу тебя до дома, - сказала Рита.

Обычно он возвращался домой пешком, но сейчас уже решил было принять предложение, как вдруг о чем-то вспомнил.

- Мне надо вернуться, - сказал он. - Я забыл в кабинете директора свою газету и папку.

- Я тебя подожду, - настаивала она.
- Нет, не стоит.

Он прошел восемьдесят метров, отделявшие их от школы. Ворота еще были открыты, но его удивила что открыта также и главная дверь здания, потому что полчаса назад Де Молинос собственноручно ее запер. Кто-то сказал, что сегодня вечером сторожа не будет, что он отпросился в больницу к заболевшему родственнику. Он невольно позавидовал сторожу, который сможет увидеть его жену где-нибудь в коридорах или в палате у пациента, и ощутил внезапную тоску по ней.

Даже спустя восемь лет после свадьбы он был влюблен в нее столь же страстно, как в начале. В те ночи, когда у нее были долгие и утомительные дежурства, он не знал, чем себя занять, и, ложась спать один, мечтал о мягком и нежном прикосновении ее душистой кожи. При воспоминании о ней на него накатила волна тепла и покоя, в которой тут же растворилось все напряжение прошедшего собрания. Он вспомнил, что завтра начинаются занятия, и подумал, что следующий школьный год окажется столь же счастливым.

Он вошел в здание и, не зажигая люминесцентных ламп в длинном коридоре, где в темноте здания чудилось что-то тревожное и зловещее, почти вслепую двинулся по коридору, тускло освещённому фонарями со двора, пока не добрался до кабинета директора. В этом пустом кабинете, где еще недавно было столь шумно, тишина казалась еще более мёртвой и в каком-то смысле печальной.

Ключ висел на гвоздике за доской объявлений. Все учителя это знали, потому что любой из них мог прийти первым и уйти последним по причине очередного собрания, или если кто-то задержится, готовясь к урокам. Он открыл дверь. Жалюзи на окнах были подняты, и не было нужды зажигать свет, чтобы в полумраке найти свою папку и газету, лежащие на столе, где он их оставил. Сделав несколько шагов, он протянул руку, чтобы взять их, и в этот момент внезапно почувствовал удар в затылок и увидел, как все вокруг вспыхнуло ярким белым светом.

***
Обычно он всегда первым приходил в свой кабинет. Но теперь он уже был простым учителем, а потому остался в вестибюле вместе со всеми, стараясь скрыть разочарование от потери своего прежнего места во главе иерархии. Он готов был ответить безразличной презрительной гримасой на любые соболезнования или выражения сочувствия. Никто, даже с самыми лучшими намерениями, не должен видеть его уязвленным, раздраженным и подавленным.

Власть, которая устраивает, - подумал он, - маленькая власть, которая позволяет говорить первое и последнее слово, а другие тебя слушают и подчиняются твоим решениям, власть, которая предоставляет преимущество, выгода от которого не столько в мелких выгодах, сколько в удовольствии их принимать или отказываться от них. Потому что удовлетворение, которое вытекает из занятия высоких постов зависит не столько от широты охвата, будь то сорок или сорок миллионов человек, сколько от самой её сущности.

Как же он сейчас ненавидел не только Нельсона, но и всех тех, кто поддерживал его в его начинаниях и разделял с ним его триумф! Как он презирал тех, кто, хоть и оставался на его стороне, как, например, Корона или Хулита Гусман, даже понятия не имел, какая опасность над ними нависла, не говоря уже о том, чтобы подумать, как остановить ее! Как легко было бы уничтожить другого кандидата, всего лишь пустив нужные слухи среди родителей из Совета!

Нельсон еще не пришёл, хотя было уже почти девять часов, а никто ни единым словом не обмолвился о том, что он опаздывает на работу в первый свой день на новой должности. Этакое, мимолетное и при этом ядовитое замечание, из тех, каким они, несомненно, подвергали его по каким-то непонятным причинам на протяжении предыдущих восьми лет.

Затем кто-то выразил удивление, что и Ларрей, который всегда был таким пунктуальным, тоже ещё не явился.

Ему нужно было забрать из кабинета свои личные вещи, но он не мог туда войти до прихода Нельсона. Он лишился своего кабинета, но не собирался облегчать ему задачу, демонстрируя дружелюбие, которое наверняка будет расценено как притворство, и он, не в силах скрыть своё унижение, не хотел, по крайней мере, его подчёркивать.

Потому что он не умеет красиво проигрывать, тем более, человеку, которого даже не считал серьёзным противником. Нельсону придется спрашивать у него совета по каждому вопросу, а он будет решать, отвечать на них или не отвечать, и тогда он поймет, сколько требуется всевозможных мелочей, чтобы угодить родителями и ускорить бюрократическую волокиту, что они с Хулитой Гусман за предыдущие восемь лет научились делать в совершенстве.

А Нельсону придется нелегко, поскольку, как и всякая творческая личность, слепо верящая в свои способности к импровизации, он не слишком организован. Уже одно то, что он ещё не пришёл - в первый день на своей новой должности, когда весь двор кишит мамами и детьми, взбудораженными, что вернулись в школу, говорило о беспорядке, в котором он живёт.

Он видел, как сторож нажал на кнопку звонка, приглашающего школьников строиться по классам, чтобы потом направиться по своим аудиториям в сопровождении учителя.

В ту минуту, когда раздался звонок, он увидел, как тот появился в дверях, запыхавшись, словно после быстрого бега. Еще одна секунда, - подумал он, - и тот бы опоздал на работу в свой первый день в должности директора, пусть даже на одну секунду. Готов спорить, - подумал он, - ты вчера до поздней ночи праздновал своё назначение с нашими общими знакомыми.

Нельсон принимал поздравления от тех, кто еще не успел поздравить его по телефону, и с кем он еще не виделся. Он был одет в более официальном стиле, чем обычно, и Де Молинос, стоявший у лестничных перил, вынужден был признать, что новая должность ему очень идёт: Нельсон был почти на двадцать лет моложе его, и летний загар еще не сошел с его лица и рук. Ко всему прочему, у него была отличная фигура, ему не приходилось прилагать особых усилий, чтобы держать ее в форме. Даже то, что он был левшой, лишь придавало ему оригинальности. А впрочем, дело не в одной оригинальности: в нем также ощущалась сила характера и способность сопротивляться давлению извне.

Дети уже начали прибывать, самые маленькие как всегда самые первые, и направлялись в свои классы в сопровождении классных руководителей. Рита, у которой, как у логопеда, не было классного руководства, ещё раз восхитилась ценности образования, и дело не только в знаниях, которые получают дети, но и в первую очередь в том, что с первых минут оно показывает, что окружающий хаос может быть упорядочен. Ведь шестьсот учеников, которые за минуту до этого здоровались, бегали, толкались, кричали, плакали и дрались в шуме и пёстрой сутолоке двора, теперь без излишних усилий расходятся по классам, занимают свои места и соблюдают достаточную тишину, которая казалась совершенно невозможной судя по их предыдущему поведению.

Для самых маленьких это был первый выход из дома в одиночестве. Школа, - подумал он, - первое место, где ребёнок остаётся один и вынужден привыкать, что рядом нет родителей, нет знакомых лиц, нет никого, у кого можно попросить помощи или утешения, если его обидит кто-то более сильный. Если этот первый выход в мир, в возрасте трёх лет, окажется достаточно болезненным на протяжении длительного времени, весьма вероятно, что он привыкнет считать мир негостеприимным местом, полным врагов.

Нельсон направился в сторону Короны и де Молиноса.
- Пройдем в кабинет?

- Да, я ждал тебя, - ответил бывший директор.
- Рита! - окликнул Нельсон. - Если у тебя сейчас нет занятий, можешь пройти ненадолго с нами?

- Конечно, - ответила она. Она догадывалась, что будет дальше; догадывалась, что он ей предложит, и уже знала, что откажется, без высокомерия или презрения, лишь постарается спокойно пресечь все попытки настоять или уговорить.

Они прошли по коридору, и Де Молинос подождал, пока Нельсон возьмет ключи из-за доски объявлений, чувствуя себя гостем, который никак не решается войти, несмотря на то, что чувствует у себя на плече гостеприимную руку хозяина.

- Ключа нет, - немного удивлённо заметил Нельсон.
- Он в ключнице, - увидел Корона.

Дверь была закрыта, но не заперта, как будто кто-то ненадолго вышел, собираясь вскоре вернуться. Нельсон толкнул дверь и застыл как вкопанный; изумление охватило его прежде, чем пришел страх и осознание случившегося.

- Боже милосердный! - воскликнул де Молинос у него за спиной, глядя ему через плечо и тоже застыв от изумления, к которому примешивалось торжество мести, что на столе, который, он занимал восемь лет, теперь распростерлось мертвое тело: это приветствие за то, что ты посмел посягнуть на то, что тебе не принадлежит. И вот что тебя теперь ждет: неразбериха и хаос.

- Густаво! - прозвучал у них за спиной болезненный крик Риты.

Опередив троих мужчин, она склонилась над телом, словно чем-то могла ему помочь, хотя с первой минуты было ясно: эта неподвижность была непоправима. Не было нужды дважды смотреть на тело, чтобы понять, что кровь сворачивается за считанные минуты, что это пятно на полу, образовавшееся из раны на затылке, которое когда-то была красным, но за несколько часов успела высохнуть и приобрести грязно-бурый цвет засохших экскрементов.

Под его правой рукой на столе лежали вчерашняя газета и папка. Он вернулся, чтобы забрать их, и не хотел, чтобы она ждала его в машине. Ошеломлённая этой мыслью, она коснулась его лба и почувствовала, какой он холодный. Затем отдёрнула руку, как будто сделала что-то такое, чего не должна была делать, но осталась стоять, склонившись над ним и глядя на его затылок.

- Как это могло случиться? - чуть слышно спросила она, но не у них, растерянно застывших на месте. Казалось, она спрашивала об этом у самого трупа, словно он мог объяснить, откуда взялась эта круглая черная дырочка с несколькими прилипшими волосами, пробитая пулей.

Нельсон наконец вышел из ступора, снял телефонную трубку и позвонил в "Скорую помощь".

- Думаю тебе надо позвонить и в полицию тоже, - сказал Де Молинос.

Пару секунд Нельсон смотрел на него; затем молча нашел в телефонном справочнике номер отделения полиции. Ему пришлось дважды повторить, что случилось и назвать адрес, чтобы на другом конце провода поверили, что это не шутка. В маленьком провинциальном городке, которому все никак не удавалось избавиться от старого обозначения деревни, где в год случалось всего восемь - десять насильственных смертей, причем, это были несчастные случаи, самоубийства либо передозировка наркотиков, заявление об убийстве в школе выстрелом из пистолета в день начала занятий посчитали глупой шуткой кого-то из школьников с целью сорвать уроки.

- Думаю, надо всех распустить по домам, - сказал Де Молинос.

- Кого? - непонимающе переспросил Нельсон.

- Учеников. Старшие могут уйти сами. Мамы малышей, думаю, до сих пор ещё во дворе. Остальным нужно сообщить. В любом случае, уже через пару минут об этом узнает весь город.

***
Судья, лейтенант Гальярдо и двое полицейских, мужчина и женщина, ждали в коридоре, пока внутри кабинета трое специалистов делали свою работу. Они были экспертами в анализе улик и трупов, одного из многих подразделений, которые за последние годы появились в штате в попытке модернизации органов для большей самодостаточности и независимости от других ветвей власти. Были отдельные специалисты по компьютерным преступлениям, экологическим, отдел помощи женщинам, подвергшимся домашнему насилию, иммигрантам, отдел финансовых преступлений, генетических исследований и защиты туристов. Агенты, занимающиеся узкой специализацией, молодые и с блестящими университетскими дипломами, каждый день узнавали всё больше и больше.

Лейтенант был уверен, что сам не сможет обнаружить ничего такого, что они не заметили бы раньше. Поэтому от не раздражался. С другой стороны, новые инструкции о его деятельности были однозначными: в подобных случаях, щекотливых и имеющих резонанс в обществе, местная полиция не должна трогать ничего, кроме самого необходимого.

Достаточно было позвонить в Мадрид и менее через два часа появится бригада техников, которых очень плохо принимали, так как они выглядели рядовыми сотрудниками, потому что, будучи на равных, притворялись старшими по званию, что сложно было определить старым сотрудникам, для которых единственное старшинство заключалось в лычках.

Они никогда не были вооружены или грязны, как будто оружие или пот были дикими свидетельствами прошлых эпох. Они никогда не выдвигали поспешных гипотез и не давали отчёт о своих действиях, они сопротивлялись завязыванию близких отношений с другими агентами и от ночёвок в участке, хотя приходилось платить за аренду жилья из своего кармана. Похоже, им настолько трудно было общаться с людьми, насколько просто было взаимодействовать с объектами и мусором: крошечный клочком бумаги, пятном спермы в изголовье кровати или волоском на сливном бачке, они не скрывали спешки, с которой покидали эти провинциальные города, которые, казалось, их тяготят. Бригада умников, как их обычно называли с притворным пренебрежением, но компетентные в своей работе, что необходимо для заданий и точности, нужной для их выполнения.

Он ограничился лишь тем, что задал молодой учительнице и трём мужчинам первые рутинные вопросы: когда обнаружили труп, всё ли было на тех же местах, что и накануне и не трогали ли они что-то кроме телефона, по которому звонили. Удостоверился, что трупное окоченение одинаково во всех конечностях и следовательно, никто после выстрела его не перемещал.

Оглядевшись вокруг для первичного внешнего осмотра, агент заметил, что среди вороха детских книг что-то поблёскивает; не прикасаясь к предмету, его осмотрели: это оказалась пистолетная гильза калибра 7.65 мм, маркировка FN.

В комнате не было больше никаких признаков борьбы или беспорядка: книги и бумаги, фотокопировальная машина, архивы и компьютер имели твёрдое спокойствие казённых предметов на отдыхе, и никак не соотносились с жестоким видом трупа, распростёртого среди них. Затем они закрыли кабинет и дождались их приезда.

Вспышки, которые время от времени озаряли комнату и отражались в коридоре, теперь работали не на негативы на целлулоидной плёнке, а на новейшие камеры для компьютеров, которые позволяли позже увеличить любую деталь быстро и чётко. Малейшие отпечатки пальцев, волос и ресниц, кусочки перхоти или кожи на гильзе не только будут осмотрены под микроскопом, но и исследованы в генетической лаборатории.

За последние четыре года техники анализа коренным образом изменились, но лейтенант по-прежнему не доверял их результатам. Если в каких-то случаях наука и помогала, то в этом случае он весьма сомневался, что она поможет. Тот, кто выстрелил в затылок человеку, до сих пор лежавшему в кабинете, возможно, знал так же хорошо, как и они, чего не следует делать, как не оставлять следов, какими ресурсами они располагают, и как противостоять их действиям. В конце концов, - подумал он, - только ум, упорство и нужные слова помогут что-то прояснить.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547584

Переводчики: passiflora, Yngigerd