Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Глава 4

Быть может, если бы не умер его отец, когда ему было одиннадцать лет, ничего этого бы не случилось. Но слишком трудно избавиться от того, что оставил ему умирающий отец, когда он едва вошел в, подростковый возраст. Избавиться от его вещей или воспоминаний было для него своего рода предательством.

Веяние времени наложило на него иной отпечаток, чем на многих его друзей, чьи отцы обладали какой-то властью или влиянием во времена диктатуры, и их действия не всегда были чисты. Возможно, доя тех его друзей было бы легче отказаться от столь ненужного наследства, которое он случайно обнаружил в книге Барохи; возможно, им легче было бы отразить незаслуженный удар, который он случайно получил, отразить яростно и решительно, чтобы через много лет этот удар не обернулся против его детей и внуков.

Но ему не довелось жить в то время, когда легче было отвергнуть сомнительное наслелство, чем попытаться пролить свет на его темное прошлое. Но как он мог плюнуть на могилу человека, от которого видел только добро?

В былые годы он частенько испытывал зависть, когда друзья рассказывали, как им тяжело дома, с какими прениями им разрешают приходить домой поздно или выдают деньги на карманные расходы, и как им приходится увиливать от наказаний за плохие оценки. Конфликты у друзей почти всегда были с отцами, матери их бранили редко, больше утешали и старались помирить с отцом.

И когда кто-то из них говорил: "Как же тебе повезло, что у тебя нет отца, который отравлял бы тебе жизнь", Хулиан Монастерио лишь кивал и горько улыбался, думая при этом, что иногда предпочел бы возвращаться домой пораньше и ругаться с отцом и постоянно искать с ним взаимопонимания и доверия, которое всегда давала ему мать. Потому что он был хорошим учеником и хорошим сыном, к тому же умел распоряжаться своим временем и не тратил попусту деньги. Она это знала и никогда не ограничивала его свободу, лишь временами давая ему советы, которые никогда не переходили в приказы.

Таким образом, ему самому приходилось ограничивать себя в вопросах выпивки или решал, садиться ли в машину к кому-то не очень трезвому; в том возрасте, когда в порядке вещей были безалаберность и беспорядок, он организовал мир вокруг себя.

Порой он представлял себя героем восточной сказки, даже не знает, сам ли он ее придумал или прочел в какой-то книге: будто бы он бредет по пустыне и несет с собой не принадлежащее ему сокровище, которым не может распоряжаться, потому что некто, кого он не знает, в конце пути потребует отчета за его сохранность.

Такова и была для него свобода: сокровище, которое ему предоставили, хотя он не сделал ничего, чтобы его заслужить, поэтому не может его разбазарить. Тогда он вспоминал давние слова матери, когда она сжала своей рукой его ладонь со слишком большой суммой денег,: "Тебе не обязательно тратить всё, но тебе они могут понадобиться. Я тебе доверяю." Он вернулся из похода, почти ничего не потратив.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы понять, что такого рода словами мать пыталась внушить ему глубокое чувство сохранности и ответственности за то, что ему вручили, руководствуясь скорее причинами материального характера, чем собственным характером: хоть это у тебя и есть, но не трать всё, оставь на то время, когда у тебя спросят.

Со временем он познакомился с другими ребятами, которые осиротели примерно в том же возрасте. Пристально наблюдая за ними, он пришёл к выводу, что ранняя потеря отца провоцирует две совершенно разные модели поведения, почти без полутонов: одни превращали свою жизнь в беспорядочный водоворот, увлекаемые любым стимулом или внезапным соблазном, другие выдумывали свой собственный тормоз чрезмерной ответственности.

Он был среди вторых. Безусловно, иногда он поддавался импульсу сбежать и вытворял безобидные сумасбродства, но даже в эти самые безумные моменты он всегда держал в уме пути отступления. В очень редких случаях он решался чудь дальше выйти за привычные рамки, нарушив законы города. В остальном же он был послушным подростком, и только спустя много лет обнаружил, что из послушных подростков вырастают неуверенные взрослые.

Он вспомнил только один случай, когда отступил от материнского завета. Это было когда он, втайне от матери, вступил в коммунистическую партию, вскоре после смерти Франко. Он всегда скрывал о товарищей по партии, что его отец работал в суде, как будто это здание, у фасада которого завершались первые акции протеста, здание, которое воспринимали как самый стойкий символ сопротивления прихода демократии, испускало флюиды, которые могли распространяться на всех, кто в нём работал.

Только Дульсе он сразу рассказал, где работал его отец, убеждённый, что если не можешь доверить всё своё прошлое, - со всеми позорными моментами и трудностями подросткового периода, с маленькими детскими подлостями и самыми странными страхами, - женщине, которую любишь, с уверенностью, что найдёшь в ней понимание и сочувствие, то такая любовь ничего не стоит. Но тогда она казалась такой влюблённой, что любая вещь, рассказанная им о себе, только увеличивала её любовь. Это было так не похоже на других!

С самого начала она казалась ему необыкновенной. Другие его знакомые девушки казались почти одинаковыми: длинные растрепанные волосы, густые невыщипанные брови, небритые подмышки и ноги, отсутствие косметики, туфли без каблуков, широкие юбки или джинсы и свободные свитера с неуловимым запахом карри и хны, исходившим от швов.
Дульсе же отличалась от них, хоть и была частью той самой среды и обладала теми же чертами, что и остальные, но у нее все это было более изящным, утонченным, благодаря чему она не сливалась с окружающей средой.

Однако, несмотря на его откровения, Дульсе никогда не доверялась ему в той же мере, как в омут с головой. Даже если она и доверяла ему в том, что касается настоящего, во времена счастья и блаженства, но была осторожна в том, что касалось её прошлого. После её ухода Хулиан Монастерио понял, что у неё всегда было нечто вроде тайной комнаты, вход в которую был ему запрещён.

С тех пор как год назад он почувствовал, что она стала как будто чужой, и стал подозревать, что что-то с ней произошло, но он не знает, как к этому подступиться, только один раз у них был долгий разговор: однажды вечером она сообщила, что завтра утром уйдёт. В последние месяцы они не только перестали целоваться, даже любовью занимались без поцелуев, как животные, которые спариваются, не глядя в глаза друг другу, но и слова, казалось, мало-помалу покрылись пылью и их общение ограничилось разговорами об Альбе и её школьных делах, о работе каждого и о какой-нибудь телепередаче, которую они смотрели, не сильно напрягаясь, словно два незнакомца, случайно оказавшиеся в одном купе поезда на время длительного путешествия и по правилам приличия обязаны о чём-то говорить.

Когда он однажды спросил, что с ней происходит, Дульсе ответила уклончиво и почти агрессивно, как будто он не имел права задавать ей такие вопросы. Лишь в последний вечер она изложила перед ним целый список причин своего ухода, которые всегда приводят те, кто намерен бросить семью. Даже через несколько дней, когда он окончательно смирился с тем, что остался один, он еще не почувствовал подвоха, с которым она бросила слова в тишине: "Как часто хорошо скроенная полуправда может спрятать самую полную ложь!"

Потому что были или не были полностью ложными все её причины - нехватка мотивации, однообразие, необходимость проверить, правда ли она влюблена в другого мужчину, - с ними вырисовывалась безотрадная картина, которая отдалялась от правды больше, чем от лжи.

Он выключил компьютер. Он держал его включенным, хотя не знал, чем заняться, потому что только когда он смотрел на экран и что-то печатал, Эрнесто его не отвлекал. Он быстро поднялся и взял куртку.

- Мне нужно отлучиться на минутку, - сказал он. - Я скоро вернусь.

Сентябрьское утро было ясным и прохладным. Он немного прошёлся, купил в киоске местную газету и зашел в кафетерий. Прошло уже четыре дня, и весть об убийстве покинула первую страницу газет и отправилась в отдел происшествий.

В газете не оказалось ничего нового: лишь повторялось то, что он и так уже знал: пуля была калибра 7,65 мм, марки FN, и изготовлена в Бельгии в 1958 году. Был даже опубликован ее вид сзади с выбитой на ней информацией. Но вот пистолет или револьвер, из которого она была выпущена, так и не нашёлся, и Гражданская полиция Бреды с привлечением других экспертов продолжала расследовать это дело.

А что он мог сделать? - спросил он себя. Четыре недели назад он держал в руках коробку с такими же патронами. Слишком много совпадений. Он больше не мог прятать голову в песок и ждать, что проблемы разрешатся сами собой. Даже в случае, если дело касается не его оружия, исключение такой возможности поможет ему успокоиться. У него не было неопровержимых доказательств, но каждый истекающий день, каждый час и каждая минута укрепляли его подозрения, что пуля и пистолет были его.

И поэтому каждая минута, каждый час и день молчания делали его всё более виновным, вплоть до невозможности пойти и признаться лейтенанту Гражданской полиции, что он был хозяином пистолета сомнительного происхождения, который похитили и, кроме того, он молчал в течение четырёх дней после убийства, получается, он и есть убийца, всё на это указывает. Включая возможность того, что ему не поверят и тогда, - подумал он, - есть возможность провести в тюрьме полжизни.

Он закрыл газету и снова стал обдумывать сомнения последних четырёх дней, раздражаясь на самого себя, потому что так и не смог ничего решить. Он не мог просчитать последствия своего признания представителю закона, но также не мог предугадать, что произойдёт, если он продолжит молчать. Годом ранее он бы бегом побежал из банка в участок, только обнаружив пропажу, и в итоге нынешняя непредвиденная проблема просто не возникла бы.

Но внезапные несчастья последних нескольких месяцев превратили его в нерешительного человека, полного сомнений, который снова и снова взвешивает свои решения, боясь, что в любом из них может обнаружиться новый подвох. Только в магазине и в манипуляциями с компьютерами он чувствовал себя уверенно и действовал твёрдо.

Вдруг он вспомнил, что один из его клиентов, владелец строительной компании, как-то нанимал детектива, чтобы выяснить, кто из его сотрудников запустил вирус в компьютеры фирмы. Он не помнил, как звали детектива, но знал, что у него была странная фамилия, на которую он тогда обратил внимание.

Тот разобрался в деле без шума и особых усилий, и всё разрешилось с увольнением виновного. Клиент не хотел прибегать к помощи закона, чтобы никто не задавал лишние вопросы и не совал свой нос в компьютеры в такой спекулятивной сфере, как купля-продажа недвижимости, где поток чёрного нала был слишком мощным.

Хулиан Монастерио поколебался пару мгновений, пока пил кофе. Он жил в развитой стране, где полиция в теории была на службе граждан. Когда он узнал о детективе, его удивило, что такая профессия ещё существует, как и то, что есть люди, которые им доверяют. Но сейчас он обнаружил необходимость в нём.

К услугам детектива обращались, когда неэффективность закона, стыд или недостаточная чистота дела не позволяла обращаться к судье. Это был мир, который он представлял мутным и немного грязным, контакт с которым мог повлечь неприятные последствия. Но разве не была мутной и немного грязной и та коллизия, в которую он попал? Решившись, он попросил телефонный справочник. В разделе "Расследования" было только одно имя - Купидо Р. Он набрал номер и назначил встречу через пятнадцать минут.

***
Первое, что его удивило, было то, что у детектива не было специального места работы. Его рабочим кабинетом было его собственное жилище; он знал, что некоторые врачи принимают пациентов на дому. С одной стороны, это могло свидетельствовать о его непрофессиональности; с другой стороны, гарантировало безопасность и соблюдение тайны.
Мысль о непрофессиональности он отбросил сразу, едва уселся на стул напротив рабочего стола. По другую его сторону сел детектив.

Вторым сюрпризом было то, что он нигде не увидел компьютера, хотя в комнате было достаточно места, чтобы он поместился. Обширный рабочий стол, металлический шкаф доя бумаг, телефон, сейф, календарь с очень крупными цифрами и какой-то таблицей говорили о том, что это - рабочий кабинет. Этот человек, - подумал он, - старается противостоять информационному безумию конца столетия.

Он не из тех, кто верит, что в новом тысячелетии нельзя жить без компьютера в кармане. Как ни парадоксально, отсутствие его ему понравилось. Ему казалось, что пренебрежение к достижениям техники говорит об умении добывать нужную информацию, не прибегая к услугам электронных помощников.

Со своей стороны, Купидо ждал, когда пройдёт первое ощущение растерянности и недоверия. Это довольно часто случалось с его клиентами, как будто они ожидали увидеть типа с пистолетом под потной подмышкой, обитающего в неряшливом жарком кабинете с вентилятором с большими лопастями под потолком и с ламелями на окнах, которые создавали спасительный полумрак для большей интриги и признаний. Но человек, который сейчас находился перед ним, похоже, заботился не об обстановке, а о чём-то более глубоком, далёком и болезненном.

- Я еще и сам толком не знаю, что вы должны сделать - если здесь вообще можно что-то сделать. Возможно, мне достаточно будет вашего совета: чтобы вы мне объяснили, что по этому поводу говорит закон, и какое наказание или штраф полагается за мою неосторожность.

Детектив кивнул головой, смотря ему в глаза. Первые слова его клиентам давались с некоторым усилием, которое требовалось для преодоления унижения и стыда, что приходилось обращаться за решением проблемы зачастую личной и от сознания неспособности сделать это самостоятельно. Первые тихие слова, завуалированные из-за страха и недоверия. И он стремился к тому, чтобы им было немного проще высказать их.

- Почему вы не расскажете мне с самого начала?

Хулиан Монастерио мгновение поколебался, как будто уже пожалел, что пришёл. Но напротив него сидел безмятежный человек с голосом, спокойный тон которого исключал в равной мере как коварство, так и опеку и, казалось, предвещал разрешение любой проблемы. Не только маленькие повседневные аферы или несчастные изменщики, но и правонарушения, которые нельзя предвидеть, так как никто не знает, что это нарушение. Он не выглядел как человек, который занялся этим ремеслом, потому что не нашёл профессии получше.

- Вы хотите сказать... - он замялся, подбирая слова, которые его не компрометировали и которые легко было забыть, - обязательно рассказать в случае, если вы посчитаете это чем-то серьёзным?

- Вы хотите рассказать мне что-то по секрету?
- Да, что-то в этом роде. Как на исповеди.

Купидо посмотрел на него, раздумывая, как долго он сможет его слушать, не беря на себя обязательств.
- Речь идёт о преступлении?

- Нет, - ответил он категорически. По крайней мере в этом он был уверен. Морально уверен. Всё это было роковым стечением обстоятельств, которые все сразу навалились на него. Если внезапно всплывёт всё оружие, которое незаконно хранится в Испании, он уверен, что получится внушительный арсенал. Если всё его переплавить на металл, то можно отлить по статуе для каждой площади города размером с Мадрид. Но все остальные так и лежат спрятанные. Только его пистолет пропал. Почему в последние месяцы у него всё валится из рук?

- Можете рассчитывать на мое молчание.
- Все началось со смерти моей матери месяц назад.

Он замолчал, чтобы достать пачку сигарет, как будто этот простой жест поможет ему организовать свои мысли. Он предложил Купидо, но тот отрицательно покачал головой, тогда он зажег свою сигарету от пластиковой зажигалки, давая себе время подобрать наиболее точные слова, чтобы ничего не упустить. Хулиан рассказал о случившемся, несколько раз повторив кое-какие данные, казавшиеся ему особенно важными, как будто не был уверен, что детектив все понял, делая осторожные паузы, прежде, чем рассказать о самых противоречивых моментах, поскольку не знал, насколько представления Купидо о вине и невиновности совпадают с его собственными.

Закончив свой рассказ, он почувствовал себя лучше. Детектив почти не перебивал его, ни единым жестом не выразил сомнения или недоверия. Он даже начал понемногу проникаться доверием к нему, когда тот к середине рассказа показал, что понял всю сложность дела.

- Почему вы так уверены, что его застрелили именно из вашего пистолета?
- Вы читали заметку о его смерти?
- Да.

- В таком случае, вы должны знать, что пули калибра 7,65 мм встречаются не так часто, что это оружие марки FN, и что он был выпущен в 1958 году - в том же самом, что и пистолет моего отца. Не думаю, что в Бреде найдётся много такого оружия.

- Предположим, что так оно и есть. Что вы хотите от меня?

Хулиан Монастерио развёл руки в беспомощном жесте, как будто, демонстрируя пустые руки, говорил, что у ему не за что ухватиться и поэтому он пришёл к нему.

- Я это сказал с самого начала. Я даже не знаю, сможете ли вы это сделать. Если вообще еще можно что-то сделать, - уточнил он. - Но могу сказать в нескольких словах: я хочу разобраться с этой проблемой.

Детектив задумчиво посмотрел на него, оценив его отчаяние и пессимизм, его неверие в удачу и саму возможность, что пуля могла быть выпущена из другого оружия, его убежденность в собственном невезении и тоску, со временем непоправимо разъедающую любую веру в будущее.

- Ну, что ж, я готов вам помочь, если вы действительно уверены, что нуждаетесь в моей помощи, - сказал он. - Но первый мой вам совет: расскажите обо всем в полиции. Лейтенант - человек более понимающий, чем о нем думают. Возможно, он и заставить вас попотеть пару часов, но не усомнится, что вы говорите правду.

Он упрямо покачал головой, что говорило о том, что он уже давно отбросил эту возможность.

- Нет. Я не хочу, чтобы мое имя где-то всплыло. У меня есть шестилетняя дочка, и у нее и так хватает проблем. Я не хочу, чтобы ошибка отца ещё больше повредила ей.

Он зажег новую сигарету и затянулся с жадностью завзятого токсикомана, стремясь унять никотином тревогу, что с каждой минутой становилась все сильнее. Огонек медленно тлел, подбираясь все ближе к фильтру, словно зажжённый фитиль - к бочке с порохом. Не спеша, почти шепотом, он рассказал ему об уходе жены, об энурезе дочери, о ее болезненной молчаливости, с которой он ничего не может поделать.

Когда он замолчал, Купидо понял, почему у него был такой растерянный задыхающийся вид, как у водного животного, много времени проведшего без воды.

- Итак, вы хотите, чтобы я вернул пистолет и сделал это в абсолютной тайне, а вы снова положите его в банковский сейф, откуда его украли.
- Да.

- Чтобы его вернуть, я должен найти, у кого он; возможно, это тот самый человек, который из него выстрелил.
- Найдите его. Мне неважно, что дальше с ним будет, - сказал он и добавил: - Если хотите, мы можем договориться об оплате.

***
Купидо согласился приняться за эту работу, не имея никакого понятия, с какой стороны к ней подступиться. Что он должен сделать? Разумеется, найти вора и отобрать у него пистолет. А потом? Утаить его имя, зная, что этот человек застрелил учителя? Потому что, если он его разоблачит, имя владельца пистолета тоже выплывет на свет. Дело сложное, и главная трудность в том, что этот человек невольно вызывал у него сочувствие, что одновременно пугало и беспокоило, словно его самого заразила безнадежная тоска, которую излучал его клиент.

Мало кто, знакомый с его ремеслом, верил ему, но он чувствовал что-то вроде морального долга по отношению к своей работе, когда проливалась невинная кровь, которая, взывала о возмездии. И он воспринимал это как личный вызов, считая своим долгом найти виновного. Многие в это не верили, но сам он думал, что с каждой жестокой насильственной смертью мир загнивает все больше.

Если сначала и существовала вероятность, что украсть пистолет мог кто-то другой, кроме убийцы, но теперь ему пришлось отбросить ее и рассчитывать на худшие перспективы. У него самого тоже был пистолет, "Глок-19", которым ему ни разу не пришлось воспользоваться. Он держал его в глухой нише в стене, которую легко было открыть, нажав в нужном месте двумя пальцами, и он считал его чем-то вроде парадного сервиза, что держат в буфете, но никогда ими не пользуются, потому что купили их в давние времена "для порядка", а потом забыли о нем.

Он вспомнил о своем пистолете после визита Хулиана Монастерио. Он проверил дату лицензии и убедился, что срок ее истек еще несколько месяцев назад. Его самым лучшим и эффективным оружием всегда были слова. Возможно, в другое время и в другой стране частные детективы и были такими: мощными типами, разочарованными и циничными, такими приземлёнными в своей способности использовать насилие против агрессивной среды. Но для его работы в этом городке, где он жил, не требовалось подобных качеств.

Несмотря на очевидную сложность заказа, Купидо был уверен, что в очередной раз сумеет с ним справиться. Его работа заключалась в том, чтобы разрушить тщательно выстроенную систему лжи, почти всегда весьма сложную, за которой и укрывается преступник. Расследование, если у тебя есть силы погрузиться в омут чужих несчастий и столкнуться с нежданной опасностью, если еще есть силы сопротивляться, когда все вопросы и ответы оказываются напрасными, и ты не видишь никакого выхода, всегда давало результат, как на плодородной почве брошенное семя всегда пробивается всходами, несмотря на засуху и интенсивную вспашку земли, где оно было посеяно. Требуется лишь обронить нужное слово или задать правильный вопрос в нужный момент, с той же уверенностью, с какой крестьянин бросает семена в борозду.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547585

Переводчики: passiflora, Yngigerd