Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Глава 5

Школа была преждевременно обветшавшим зданием, разрушаемым ежедневной беготней шестисот детей. Несмотря на то, что ее стены до половины высоты были выкрашены в коричневый, безобразный , зато немаркий цвет, на фоне которого якобы не видна грязь, множество грязных рук и ботинок, которыми школьники со злости пинали стены, оставили на них черноватые следы, которыми Купидо имел счастье любоваться, пока следовал за сторожем по коридору до двери, на которой висела металлическая табличка с надписью "Дирекция". Дверь была приоткрыта; парень постучал и приоткрыл ее чуть больше.

- Вас спрашивают.
- Пусть войдут.

Сторож отступил в сторону, пропуская его, закрыл дверь у него за спиной, и он остался наедине с директором. Это был мужчина лет сорока; казалось, он очень заботится о своей внешности, чтобы сохранить привлекательность на долгие годы.

Он поднялся со стула, на котором сидел, обошел вокруг стола, заваленного бумагами и письменными принадлежностями, и подошел к детективу, чтобы пожать ему руку. Несколько секунд он разглядывал Купидо, размышляя, кем он может быть, потому что, судя по его одежде - джинсы и простая рубашка - он явно не был ни торговцем школьными принадлежностями, ни кем-либо из администрации. Не было и ощущения тревоги и ответственности, исходящего от отцов, которые впервые привели в школу своего ребёнка и теперь не могут скрыть недоверие и страх оставить его так надолго среди незнакомых людей.

- Да?
- Меня зовут Рикардо Купидо. Я - частный следователь. Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов относительно смерти вашего коллеги, - представился он, стараясь держаться спокойно и вежливо. Начало - самая трудная часть, потому что сам его приход напоминал людям о пережитых конфликтах или боли, о которых его собеседники мечтали поскорее забыть.

- Частный следователь? - удивленно переспросил он, словно впервые услышал о какой-то невиданной профессии, существующей лишь в книжках или в кино, в фантазиях и снах. - Но ведь все, что мы знаем, уже известно полиции. Я даже не знаю... Кто вас нанял?

- Отец одного из ваших учеников, - ответил он, избегая прямой лжи.

Упоминание об отце заставило его ещё больше растеряться. Он понимал, что после всего случившегося он полностью в руках родителей, а потому должен слушать и принимать любую инициативу, исходящую от них, поскольку смерть Ларрея произвела парадоксально разрушительный эффект: вместо того, чтобы включить всех учителей в список возможных жертв, поскольку именно один из них был убит, их всех включили в список подозреваемых. Для прессы и общественного мнения главными жертвами были школьники, которым предстояло через неделю вернуться в школу, запятнанную убийством.

До ушей Нельсона доходили самые фантастические гипотезы, ходившие по Бреде, объясняя эту трагедию. Большая их часть утверждала, что это был не кто-то чужой со стороны, как он упорно твердил, защищая коллег, а именно что свой: любой учитель, которого бы видели шепчущимся в Ларреем.

Собственно детская фантазия, истолковывая на свой лад услышанные слова и оброненные взрослыми случайные фразы, порождала самые немыслимые слухи, обвиняя в случившемся ни в чем не повинных людей, которые детям почему-то не нравились, и вводя всех в недоумение. Когорта учителей превратилась в когорту подозреваемых. А потому, чем дольше он будет тянуть время, тем больше наплодится нелепых версий. Слишком много было людей, которые слушают и жадно проглатывают любые байки, как будто питаются ими. В любом случае, ему нет смысла дальше молчать.

- Что вы хотите знать? - спросил он, и в голосе его вновь зазвучала твёрдость, из взгляда исчезло недоверие.

Не было нужды в долгих вопросах, чтобы уточнить детали. Нельсон рассказал ему то же самое, что он уже слышал за эти дни не один раз: решающее собрание Школьного совета, его участники, голосование со столь неожиданным результатом и, под конец - приглашение выпить пива. Затем все, за исключением Ларрея, разъехались по домам. Во всяком случае, он сам поехал домой.

- Не случилось ли на этом собрании чего-то странного, чего не было раньше?

- Странного? Да в тот вечер все было странным, - ответил он, растерянно уставившись в стену, через его левое плечо, глядя словно бы в никуда; казалось, он хотел стереть из памяти настоящее, чтобы лучше сосредоточиться на прошлом. - Странно уже то, что после восьми лет директорства Де Молинос потерпел поражение от Школьного совета, хотя даже я не ожидал, что все проголосуют за меня.

Странно было то, что после своего поражения он не выглядел рассерженным; или он так хорошо скрывал разочарование, которого не мог не испытывать. Странно, что Хулита Гусман осталась с нами пить пиво, хотя она никогда не ходит в бар. Странно, что Ларрей вернулся за папкой, которую забыл в кабинете. Странно, что сторожа весь вечер не было на месте, ездил к кому-то в больницу... Если бы всё это не случилось в одно и то время, убийство бы не произошло.

- Кто мог желать ему зла? - спросил Купидо, воодушевлённый той же уверенностью, с какой Нельсон уклонялся от ответов.
У него сложилось впечатление, что директор, добавив последний штрих к бесспорным фактам, мог бы дать ему доступ к самым интимным моментам этой загадки, о которых ничего не сказал полиции: о месте и времени по минутам, чьем-либо отсутствии или присутствии, о том, как легко можно подделать алиби.

- Это и есть самое странное! - воскликнул он. - Поверьте мне, если в школе и был человек, у которого не было ни врагов, ни недоброжелателей, которого все любили, то это был Ларрей, - сказал он. Несколько секунд он молчал, словно припоминая претензии и обиды остальных, после чего добавил: - Самое страшное - даже не сама смерть; самое страшное - то, что она всегда выбирает не тех, кому мы желали бы смерти

Он остался стоять, чуть приоткрыв рот, рассеянно глядя в окно, выходящее во двор, откуда не доносилось ни свистков физрука, ни голосов играющих детей. Казалось, он сам испугался своих слов, смысл которых до него дошел лишь после того, как они сорвались с его языка.

Купидо молча ждал, что он скажет, но Нельсон вновь склонился над своими бумагами.

- Могу я поговорить с сотрудниками, которые вместе с вами обнаружили тело? - спросил Купидо.

- С двумя сотрудниками и одной сотрудницей, - поправил он. - Корона и Хайме де Молинос сейчас на занятиях, освободятся через пятнадцать минут. Рита в кабинете логопеда. Но это им решать: захотят или не захотят они говорить с вами.

Он нажал кнопку на панели внутреннего телефона, стоявшего на столе, и склонился над решеткой микрофона.

- Рита?
-Да. - отозвался приятный женский голос.

- Пришел... хм... частный следователь, чтобы поговорить с нами. Он хотел бы побеседовать с тобой.

На той стороне несколько секунд помолчали.
- Пусть поднимается.

На прощание Нельсон добавил:

- Не думаю, что эти допросы вам особо помогут. Убийца пришел с улицы, я уже устал это повторять. Когда в двенадцать ночи пришел ночной сторож, главная дверь колледжа была открыта. Он подумал, что кто-то из нас забыл ее запереть, и не заглянул в кабинет.

Он выглянул в коридор и позвал:
- Моисес!

Из каморки сторожа, расположенной рядом с выходом, вышел молодой парень лет двадцати двух - двадцати трёх и направился к ним. У него были очень коротко остриженные чистые волосы и длинные тонкие бакенбарды. Когда он подошёл поближе, Купидо увидел, что в ухе у него блестит серьга. У него было симпатичное лицо, а в голове, оказалось, совсем не было костей, только толстые сухожилия, переходившие в широкую крепкую шею, говорившие о бесспорной силе. Этот парень явно не вписывался в столь серьёзную и немного консервативную атмосферу школы. Он был одет, как школьник, хотя давно уже им не был; по возрасту он мог быть младшим учителем, только что покинувшим стены университета, но тогда что он делал в каморке консьержа? При этом у него была равнодушная презрительная гримаса и чуть вздернутый подбородок, придававший ему бойцовский вид.

- Пожалуйста, проводи его в кабинет логопеда, - попросил Нельсон.

Парень кивнул, но Купидо заметил его раздраженный жест, как будто его оторвали блаженного безделья, чтобы поручить какую-то неприятную работу. Купидо понял, что этот парень из тех, кому не нравится выполнять чужие приказы. Детектив любезно распрощался с директором, и они стали подниматься на второй этаж.

- Ты здесь работаешь? - спросил он.
- Здесь? Очень надо! - воскликнул он. - Я бы просто спятил с этими вечно орущими детьми. Да и с учителями не лучше.

- Нет?
- Нет, - сухо ответил парень.

- Тогда? - растерянно спросил он.

- Я - наблюдатель. Работник альтернативной социальной службы. Но если бы я знал заранее - даже не знаю, наверное, лучше бы в тюрьму пошёл. Даже там меньше народу, что норовят командовать. Не так хочется всё разворошить.

- Тебе не нравится новый директор. - предположил Купидо.

- Нет. От прежнего я хотя бы знал, чего ждать. Он не любил возражающих и с самого начала мне сказал, что работы здесь не меньше, чем в тюрьме. Иногда он изображал из себя сержанта, но уже через неделю обо мне забыл. А новый выглядел другим, только оказался ещё хуже. Он хочет все держать под контролем.

- Ты знал Ларрея?
- Знал, конечно. Хороший был человек.
- Ты его видел в тот вечер?

- Нет. Сейчас прихожу по утрам, до начала уроков. А потом у меня начнётся вечерняя смена, - объяснил он. Внезапно он остановился посреди коридора, с опаской посмотрев на Купидо. - А вы что, журналист?

- Нет, я частный следователь, - ответил Купидо.

Парень недоверчиво покосился на него, словно сожалея, что рассказал слишком много. На этой неделе школу прямо-таки заполонили репортеры, любопытные и встревоженные родители и всякого рода начальство, и замучили всех дурацкими вопросами об этом происшествии, после которого школьная жизнь резко изменилась. Можно подумать, им всем заплатили, чтобы они нашли убийцу.

Однако, появление детектива стало для него несколько неожиданным, и он понимал, что лучше быть с ним настороже, как с тем лейтенантом, который держался с ним почти насмешливо, отпустил какую-то шутку о его внешности и казарме, коротко стриженых волосах и поте; о серьге в ухе и дисциплине.

Они подошли к двери, и он постучал костяшками пальцев.
- Войдите, - услышали они.

Купидо вошел в очень уютную комнату, где царила мирная, домашняя атмосфера. Здесь стоял стол, окруженный несколькими стульями, стеллаж с книгами и дидактическими играми, несколько горшков с цветами, настольная лампа с фигуркой Пиноккио и высокое зеркало от пола до потолка, накрытое зелёным покрывалом.

На стенах, пришпиленные кнопками, висели фотографии детей, учащих буквы, принимающих гигиенические процедуры или просто самих по себе; все фотографии были цветными и глянцевыми. Этот кабинет, казалось, выбивался из общего стиля школы. Во всей его обстановке было что-то интимное, почти домашнее; хотелось сесть на коврик, разуться и посмотреться в зеркало.

Учительнице, предположил он, не было ещё тридцати. Она была одета в джинсы и светлую рубашку с короткими рукавами. Купидо подумал, что ее красота была бы слишком строгой, если бы не рот, взывавший к поцелую, с широкими губами, гладкими и сочными, всегда готовыми улыбнуться.
- Меня зовут Рита, - представилась она, протягивая ему руку.

- Думаю, я была последним человеком, с которым он разговаривал, - начала она свой рассказ, когда Моисес закрыл дверь, и он начал задавать свои вопросы. - Может, конечно, тот, кто его убил, сказал что-то перед выстрелом, но судя по способу убийства, вряд ли он это сделал. И, несмотря на то, что в последние дни все на меня таращатся, словно хотят увидеть его отражение в моих глазах, все равно я рада, что это была я. Густаво был приветлив со всеми, но мы с ним дружили, - помолчав пару секунд, словно подбирая не слишком избитое или двусмысленное прилагательное. - Когда я говорю, что мы дружили, - добавила она под конец, - я имею в виду, что мы вместе пили кофе, смеялись над одними и теми же шутками и имели схожие взгляды на работу и коллег.

Она оперлась локтями о стол и закрыла лицо руками, потирая повлажневшие глаза указательным и средним пальцами, словно хотела стереть из них ужасную картину: окровавленный затылок, слипшиеся волосы вокруг раны, бурые пятна на плитах пола директорского кабинета.

- В тот вечер, когда мы вышли из бара, я предложила подвезти его на машине. Он любил прогуляться и всегда ходил на работу и домой пешком.

- Почему он не поехал с вами?

- Он забыл в кабинете газету и папку и ему пришлось вернуться за ними. Я предложила его подождать, но он отказался.

- Вам это не показалось странным? Разве он не мог забрать их на следующий день?

- Нет, мне не показалось странным, потому что он был очень организованным в этих делах. Полагаю, ему могла понадобиться эта папка. На следующее утро начинались занятия, - вспомнила она. Однако, у неё было впечатление, что все, что она рассказывала этому высокому красивому мужчине, едва ли чему-то поможет, как не помогло лейтенанту в его расследовании.

Но ей стало легче от разговора; она находила своеобразное утешение, повторяя снова и снова одни и те же детали, одну и ту же историю, чтобы сделать её обыденной, чтобы разделить и унять свою боль и чувствовать себя чуть менее одинокой. И этот высокий мужчина, сидящий напротив на детском стульчике, слишком низком для него, так что колени торчали вверх, терпеливо слушал ее, внимательно и участливо глядя ей в глаза, как будто молча просил продолжать.

- Я слышал, все здесь любили Ларрея, и что он никому не мешал, - высказал предположение Купидо.

- Так и было. И дело не в том, что все хорошо отзываются о нем теперь, когда его больше нет, с терпимостью и участием, которых мы избегаем, когда они нужны, и выражаем только по отношению к мёртвым. Он таким и был. У него не было врагов, просто не могло быть, - повторяла она. - Думаю, он был счастливым человеком, довольным своей работой и семейной жизнью. Вы знакомы с его женой?

- Нет.

- Когда вы с ней познакомитесь, вы поймете, о чем я говорю. И он очень любил свою работу, - добавила она. Она посмотрела в окно, прислушиваясь, словно хотела услышать детские крики, доносящиеся с пустого сейчас двора. - Он никогда не был огорчённым или расстроенным, а ведь огорчение и расстройство - слишком частые чувства в нашей профессии.

Сколько раз я слышала, что в этом мире, который мы разрушаем две тысячи лет, можно все исправить за два десятка лет благодаря этим маленьким созданиям, которым мы передадим его в наследство, если сумеем правильно их воспитать. Он был хорошим учителем - в профессии, где всегда лучшими оказываются женщины, возможно, потому, что мы более терпеливы и лучше умеем скрывать от учеников наши чувства и слабые места. Но Густаво... Если мужчина - учитель от Бога, он лучше любой из нас.

- Почему в то утро вы пошли в кабинет вчетвером?

- Из нас четверых я была единственной, у кого не было должности. Поэтому я, думаю, что Нельсон собирался предложить мне должность секретарши. Когда увольняют директора, увольняют и всю его команду. И, видимо, из деликатности он не хотел, чтобы при нашем разговоре присутствовала Хулита Гусман.

- Он предложил Вам должность?

- Тогда не было возможности. Но потом... Он ничего мне не сказал, мы с ним это не обсуждали. Полагаю, что случившееся заставит его изменить свое мнение. Или он догадался, что я не соглашусь.

- А кто...?

- Осталась прежняя секретарша, - ответила она. - У нее большой опыт, она дотошна и методична и с этой точки зреия, она лучший выбор, какой можно сделать.

И тут по всему зданию прозвенел звонок, приглашая на перемену. Послышался скрежет отодвигаемых стульев, детские крики и топот множества ног, бегущих на свободу, в залитый солнцем двор.

- Сегодня моя очередь дежурить, - сказала Рита, поднимаясь со стула. - Боюсь, я не слишком вам помогла.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547587

Переводчики: passiflora, Yngigerd