Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Глава 6

Хайме Де Молинос, не вставая со стула, дождался, пока последние ученики выйдут во двор. Он чувствовал себя совершенно измученным. Два проведенных урока вымотали его больше, чем целое утро в директорском кабинете, когда он отвечал на звонки, обрабатывал документы и успокаивал истеричных, вконец обнаглевших мамаш.

Ему было пятьдесят восемь лет, он страдал одышкой и с тоской думал о тех двух годах, которых ему не хватало до выхода на пенсию. И вот теперь, когда он достиг того возраста, когда силы начинают катастрофически убывать, Нельсон дал ему пинка, вышвырнув из директорского кресла, и отправил обратно в класс, где требуется неисчерпаемый запас сил, чтобы хоть как-то поддерживать порядок среди трех десятков маленьких бесенят, которые смотрят на него из-за своих парт, зловеще и пакостно ухмыляясь.

Он старался об этом не думать, но не мог избежать мысли, что отныне он больше не директор, и теперь ученики смотрят на него совершенно иначе; они больше не умолкают, когда он проходит мимо них во дворе, не избегают с ним встреч, вообще не замечают его, как если бы вместе с директорской властью исчезла окутывавшая его аура уважения, благоговения и повиновения.

Раньше, когда кто-то из учителей приводил к нему в кабинет самых буйных и строптивых учеников с проблемами с дисциплиной, даже самые высокомерные шли с с поникшими головами, зная, что там их ждет суровая кара и неумолимый судья, вершащий суд. В его кабинете важно было не то, за что их накажут, а то, кто именно их накажет. И, хотя его действия все считали несправедливыми, никто даже не пытался ничего изменить.

Он огляделся вокруг, собираясь с силами, чтобы заняться уборкой, которую откладывал все эти дни. В прошлом году этот класс занимала ассистентка с какими-то безумными идеями. После окончания учебного года она уехала, оставив после себя весь этот кошмар: стены и мебель идиотских расцветок. - Цветы, - презрительно процедил он. - Цветы в классе.

На шкафу стоял давно засохший букет роз - возможно, подаренный кем-то из родителей в благодарность за табель с хорошими оценками, которые она ставила, оттягивая неотвратимый, но очевидный провал. Глупо. Раньше никто не дарил цветов. Иногда книги, ручки и чернильницы, коробку конфет. После лета от цветов остались лишь сухие стебли с шипами, еще более заострившимися от жары, да куча побуревших высохших лепестков, окружавших стеклянную банку, в которой стоял букет. Он поднялся из-за стола и сгреб их в мусорную корзину, а банку засунул в ящик: уж ему-то она совершенно точно не понадобится.

Еще на шкафу стоял глобус, резким щелчком он заставил его быстро завертеться вокруг своей оси. В глазах у него зарябило от ярких красок и слегка закружилась голова. Столь же резким движением он остановил глобус, внезапно почувствовав, что весь мир, подобно глобусу, беспорядочно вертится в бездонной пустоте, малопонятный, время от времени направляемый ударами гневной руки.

На миг ему показалось, что стороны света, тропики и меридианы, полюса и экватор, которые раньше ему казались совершенно неподвижными, способны перевернуться вверх дном, вгоняя его в отчаяние и недоумение. Он чувствовал себя средневековым монахом, который прожил жизнь в полной уверенности, что Земля плоская и неподвижная, и вокруг нее вращаются солнце, луна и звезды, и вдруг услышал, что вращается сама Земля, что он всю жизнь прожил в неведении, и что все сущее есть мираж.

Перед его глазами оставалась карта Испании и африканского континента. Внезапно, ещё оглушённый, он почувствовал, что вся широта мира и его судьба вместе с его обитателями, несчастьями, войнами и катастрофами, которые каждый день он видит в новостях, стали для него далёкими и безразличными. Сейчас его ничего не волновало, он не испытывал ни чувства единения, ни сочувствия к остальному человечеству, как будто оскорбление, нанесённое ему одним из его представителей, распространилось на всех остальных

Его эмоциональный мир сузился до двух точек: домашний очаг, где всем заведовала его жена, и школу, где его вытеснили с самого высокого места. Это увольнение как будто изувечило его, и как при потере конечностей человек испытывает фантомные боли в них, так и он чувствовал смутный дискомфорт, не понимая, где конкретно у него болит.

Он поставил глобус на место, боясь снова к нему, прикоснуться, и направился к пробковому стенду, сорвал с него детские рисунки и повесил, закрепив кнопками, расписание уроков и основные правила школьной дисциплины, которые он сам продвигал несколько лет назад, когда кто-то из школьников повесил собаку завуча, чтобы сдерживать все нарастающий беспорядок в школе.

Он постановил, чтобы эти правила висели на видном месте во всех классах и время от времени напоминались, но предыдущая учительница это не выполнила. Ну, по крайней мере в своём классе он позаботится, чтобы все соблюдали эти десять заповедей.

Не отвлекаясь на отдых, воодушевлённый тем ощущением чистоты, которое по мере продвижения становилось ненасытным и очищающим и разрасталось вплоть до разрушительного, он продолжал срывать стенгазеты и плакаты, посвящённые гигиене полости рта, борьбе с расизмом или пользе чтения. Он комкал всё и запихивал в мусорную корзину, утрамбовывая ногой, когда полностью заполнил её, до тех пор, пока не добился, что класс снова стал строгим местом, не располагающем к развлечениям.

Оставалось еще освободить ящики стола и шкафы, выкинуть все лишнее, оставив лишь то, что относится напрямую к его работе: карандаши, ручки, геометрические фигуры, линейки и угольники, глобус, резинку и мел, который, помнится, так невыносимо скрипел по доске. Но все это - уже потом. А сейчас надо отдохнуть. Он тоже имеет право на отдохнуть на перемене.

Усталый, он сел за стол и, хотя в классах запрещено было курить, зажег сигарету и с наслаждением затянулся.

Пока курил, он поставил перед собой портфель, принесенный из дома, выложил старую любимую картонную папку с твердыми бортиками на холщовой подкладке, которую хранил, как драгоценную реликвию, и которой не пользовался с первых лет своей профессиональной деятельности.

В ней хранились, записанные на пожелтевших листах, все те знания, что так необходимы любому учителю: простое и сложное правило трёх, дроби, значение числа "пи" до восьмого знака после запятой, метрическая система мер и весов, таблицы преобразования мер, карты мира и Испании, основные правила орфографии, десять заповедей... Там же лежала и незаменимая трилогия: буквы, цифры и Закон Божий.

А от остального можно избавиться. Он снова погладил клапаны папки. Исходивший от них запах старой бумаги добавил ему уверенности, напомнив о тех далеких временах, когда он был молодым, полным сил и почти счастливым. Конечно, для полноты образа ему не хватает кафедры. Кафедра из твердого, хорошо высушенного дерева была не только сценой для учителя, куда он поднимается, чтобы его лучше видели и слышали ученики. Она также служила эшафотом, где в назидание остальным наказывали провинившихся. Но мечтать о ее возвращении - это уже слишком много.

Он снова окинул взглядом класс с ровными рядами одноместных парт. Каждый из учеников получит ту оценку, какую заслуживает, благодаря своим способностям или усилиям, без посторонней помощи. Восемь лет он не преподавал, но в этой области время ничего не могло в нём изменить.

Он снова будет вести уроки, как делал всегда, и ученики будут прилежно слушать, склонив головы над книгами, словно хотят их вылизать. И никаких этих новомодных причуд всеобъемлющего обучения или индивидуального подхода к кому-то из них.

Нечего объяснять по три раза один и и разными словами тот же вопрос или задачу, чтобы все смогли усвоить. Никакого снижения требований в угоду отстающим. Жизнь несправедлива с самого рождения, когда распределяет свои дары, и, если ученик не усвоит этого в школе, он неизбежно столкнётся с этим потом, прочувствовав на своей шкуре всю прелесть увольнений, безработицы и падения.

Нет, он с самого начала введет один и тот же ритм для всех, а если кто не успевает записывать - пусть поторопятся, потому что он не намерен прерываться, дополнительно разжевывая для дураков. Как будто в его власти чему-то обучить человека, который в принципе не желает учиться или не имеет для этого необходимых способностей!

Затушив в пепельнице окурок, он засунул ее в ящик стола, где её не было видно. Затем прошелся по классу, заложив руки за спину, как делают священники; потом подошел к окну и открыл его, чтобы выветрился запах дыма, но не стал выглядывать, а остался стоять в тени, откуда он мог видеть весь двор, оставаясь при этом невидимым.

Во дворе прогуливались учителя и учительницы, держась отдельными группами, словно даже после тридцати лет совместной работы так и не смогли преодолеть и изжить устаревшие провинциальные предрассудки, порождавшие ядовитые сплетни с одной стороны, и грубоватые сальные шуточки - с другой. Утро было чудесным, а потому во двор вышли не только те, чья очередь была наблюдать за школьниками на перемене. Остальные тоже предпочли прогуляться, чем сидеть в помещении.

Среди женщин была его супруга, Матильде Куаресма. Он созерцал ее плотную приземистую фигуру, в которой не осталось ничего привлекательного. Хоть его жена и была сущим ураганом в постели, но годы мало-помалу давали себя знать, и она тоже становилась все полнее, все скучнее в этих своих мрачных, зато немарких платьях, которые школьники так или иначе пачкали руками, полными песка со двора или крошками от бутербродом или сладостей.

Её горделивая походка потеряла свою надменность, голова стала клониться вперёд от долгих часов, проведённых над тетрадями и личными делами школьников. Он видел, как она чуть приостановилась, чтобы лучше слышать, жестикулируя по поводу чего-то, что, возможно, её раздражало, и ещё раз убедился, что есть нечто, что она ещё не потеряла и не потеряет никогда: семейная гордость, надменность носителя фамилии Куаресма, которая её защищала авторитетом сельского богача, в то же время обязывала постоянно защищать её от разрушительных и непочтительных знаков времени.

Он догадывался, что они говорили о новым директоре и его победе в двух голосованиях, а нововведениях, которые тот обещал внедрить, потому что успел убедиться, что уже через неделю всех их куда больше интересуют грядущие перемены - и связанные с ними неудобства - чем смерть, случившаяся в стенах школы.

Перед лицом убийства он даже уже начал забывать, что больше не директор. Потому что у него не было причин, чтобы скучать по Ларрею. Да, тот был хорошим учителем, с которым у него никогда не было никаких конфликтов: он добросовестно выполнял свою работу, не пропускал уроков без уважительной причины и вел свои занятия наилучшим образом, так что директору не приходилось вмешиваться.

Но при этом он не мог сказать, что скучал по нему. Даже напротив, любая мелочь напоминала ему, что его выставили из его кабинета. В следующей платёжной ведомости уже не будет фигурировать директорская надбавка, пятьдесят тысяч песет, которые он смог бы получать, если бы продержался на этой должности десять лет. Нельсон это знал, как и то, что ему оставалось всего два года, чтобы обеспечить свою старость, и, тем не менее, не постыдился вырвать у него изо рта кусок, который он по праву считал своим.

Ну почему он так поспешил, почему не мог немного подождать? Если бы он пришел поговорить с ним, они могли бы договориться, забыть о стыде и гордости и тайком от всех делить прибыль пополам. Он бы забыл обо всех обещаниях, данных Короне, и посулил бы свой пост Нельсону в обмен на эту последнюю отсрочку.

Он вновь посмотрел на жену. За последнюю неделю Матильде не раз упрекала его за беспечность и упрямство, с которым он утверждал, что Нельсон не представляет для него никакой опасности, в то время, как она неоднократно его предупреждала. Он признал перед ней в свои ошибки, свою чрезмерную доверчивость, в наивном убеждении, что любая власть, сколь бы мала она ни была, привлекает карьериста. И это признание отнюдь не принесло ему облегчения, а лишь возбудило в нем еще большую злобу против Нельсона.

Для Матильде положение супруги директора значило не меньше, чем для него - его директорство. Он знал, что не скоро забудет ее слова, когда он пришёл домой и признался в своем поражении.
- Мне надо было присутствовать там, - сказала она. - Уж я бы не допустила, чтобы этот хлюпик набрал больше голосов.
И теперь он думал, сколько всего он сделал под её давлением, на что никогда бы не решился сам.

Без сомнения, некоторые начинания были удачными, но другие дали плачевные результаты, не стоящие затраченных усилий. Именно она всегда заставляла его карабкаться по карьерной лестнице, захватывать территории, и всю жизнь прикладывать усилия, чтобы нивелировать ту изначальную разницу в положении, которая была между ними, и выражать благодарность бедняка, которого приняли в качестве мужа одной из самых состоятельных невест города.

Однако, он не мог сказать, что не был счастлив. Рядом с ней он ощущал радость и тихое супружеское счастье, какое рождает долгая семейная жизнь без особых встрясок. Они поженились совсем молодыми, и в первые годы были очень счастливы в постели и родили четверых детей, которые давно уже жили отдельно.

Возможно, у них было бы и больше детей, если бы он не убедил её, что не сможет прокормить такую семью. На протяжении многих вечеров он уговаривал её мягко и убедительно, пока Матильде не согласилась предохраняться предохраняться. В конце концов, её твердые религиозные убеждения отступили перед его настойчивостью и горькими воспоминаниями об одной трагической семейной истории.

Много лет назад ее собственная мать, по требованию лечащего врача, отправилась в Рим, чтобы получить у папы разрешение на перевязку маточных труб; тогда это было обязательным. Ее пятые роды были очень тяжелыми, и врач хотел избежать повторного риска. Разрешение Ватикана, однако, не было получено, и мать умерла, рожая шестого ребёнка. Этим ребенком оказалась девочка, Матильде.

Деликатный стук в дверь прервал его размышления. Он отошел от окна и сказал:
- Войдите!

Навстречу ему шагнул высокий мужчина. Он не был похож ни на слугу закона, ни на чиновника из Министерства образования. За восемь лет общения с ними он научился быстро их опознавать: они всегда в костюмах и при галстуке, с черными портфелями, набитыми бумагами, и все они пытаются делать вид, будто чувствуют себя в школе как дома.

Но это была бесполезная маскировка, потому что в инспекторах он также отмечал и замешательство, вызванное множеством министерских указов, реформ и распоряжений, что за несколько секунд на лице отражались сомнения, что предпринять: то ли с суровым видом проверять соблюдение распорядка и программ и попрекать за возможную небрежность, то ли по душам поговорить с учителями.

- Хайме Молинос? - спросил Купидо, протягивая ему руку.

Де Молинос, Хайме Де Молинос. С приставкой "де", - сдержанно поправил он. Эта приставка была единственным древним и престижным наследием, доставшимся ему от предков-крестьян, и он не допустит, чтобы кто-то ею пренебрегал.

- Рикардо Купидо. Частный следователь.

- Следователь? - удивленно переспросил тот, поскольку ему даже в голову не приходило, что кто-то еще, кроме официальной полиции, будет расспрашивать о смерти Ларрея. И, в любом случае, частные детективы были для него чем-то далёким и экзотичным, персонажами кинофильмов, которые он смотрел по вечерам, подремывая в кресле.

Он даже не представлял, что этим делом имеет смысл заниматься в Бреде: в конце концов, это - маленький городок, где детектив кажется столь же неуместным, как биржевой маклер или капитан корабля. Однако, его присутствие здесь обещает внести изрядный переполох в школьный распорядок. Он даже порадовался такой новости, предвкушая, сколько это доставит Нельсону хлопот и беспокойства.

- Кто вас нанял?

Купидо ждал этого вопроса. Его всегда ему задавали, и имя клиента, который ему платил, очень часто становилось решающим фактором, расскажет он что-либо своим собеседникам или промолчит; личность патрона, которому он служил, определяла и характер ответов на задаваемые вопросы: враждебность или безразличие, если это был его противник, дружелюбие, если это был особо важный клиент или друг.

- Отец одного из ваших учеников, предпочитающий оставаться неизвестным. Я уже сказал об этом директору.
- Вы с ним говорили?

- С ним и с еще одной учительницей, Ритой. Она мне сказала, что вы и завуч тоже присутствовали в кабинете, когда нашли труп.

- И почему, же вы решили поговорить со мной? Полагаю, что они с Нельсоном уже рассказали вам все подробности, - произнес он с иронией в голосе. - И, конечно, полагаю, что их версии совпадают слово в слово.

Намек был слишком очевиден, чтобы не быть умышленным, и Купидо понял, что впервые слышит нечто новое и при этом вредоносное, совсем не похожее на простое изложение фактов. Подобные изложения, кстати, часто оказывались весьма показательными, поскольку, отклоняясь от объективной реальности, проливали свет на то, как собеседник воспринимает случившееся. Так что он никак не мог пренебрегать подобным доверием.

- Вы хотите сказать, что они...?

- Я ничего не говорю, - перебил он, - хотя об этом все говорят. Для многих эти двое - не самый лучший пример. Вы только представьте, что подумают школьники и их родители, если поползут слухи. Представьте.

Вы-то не будете содействовать замалчиванию, - подумал Купидо, который инстинктивно ненавидел такого рода туманные сообщения, авторы которых никогда не имели достаточно смелости, чтобы подписать их своим именем, но обладали злобной уверенностью, что всегда найдётся кто-нибудь, способный поверить в некоторые слухи относительно женщин. Он спросил себя, зачем, если он был так уверен, он это не распространял до своего поражения на выборах. Разве что тогда он был уверен в успехе.

- Не понимаю, почему я должен что-то рассказывать частному детективу, - продолжал он. - Я уже все сказал лейтенанту полиции. Но, если нынешний директор это сделал, будет целесообразно и мне изложить свою версию. Полагаю, вы хотите знать, что я делал, когда ушёл из бара.

- Я пошел прямо домой. Какое-то время мы с Короной, завучем, шли вместе. Ведь у меня не было необходимости в тот же вечер забирать свои личные вещи из кабинета, вы не находите?

- Это мог быть вор?

- Вор в, школе? О, нет. Да, у нас случаются кражи, в основном, мелкие; возможно, их совершают бывшие ученики, которые думают отомстить за старые наказания, украв магнитофон или видеокамеру. А если повезёт, то и компьютер. Но сейчас это точно был не вор. Если бы он пробрался в кабинет, он бы там покопался. Пара пустяков достать из шкафа шкатулку, где лежат деньги на текущие расходы. А кроме того, вор, увидев кого-то внутри, постарался бы сбежать или спрятаться. Ларрей не мог его застать врасплох. Судя по тому, как его застрелили и где он лежал, Ларрей пришёл раньше.

- Когда вы пришли утром, свет был включён?

- Да. Должно быть, он горел всю ночь. Жалюзи были опущены, и снаружи ничего не было видно.

Тут крики со двора привлекли внимание Де Молиноса, Купидо тоже подошел к окну и выглянул во двор: двое старших школьников, лет четырнадцати - пятнадцати, яростно лупили друг друга кулаками, с истинно взрослой яростью. Остальные сгрудились вокруг, и вмиг школьный двор, с его высокими стенами и чугунными воротами, сделался похож на тюремный. Затем к дерущимся присоединились еще трое или четверо учеников, и в скором времени по земле катался целый клубок дерущихся тел. Прибежавшим учителям с большим трудом удалось их разнять.

- Эта школа катится прямиком в хаос, - сказал Де Молинос.

- Ну, в детстве мы все дрались. Иногда могли и покалечить друг друга.

- Но таких драк, почти массовых, в этом дворе никогда не случалось, - авторитарно возразил Де Молинос. - Нельсон не годится на роль директора этого центра. Он не сможет поддержать необходимую дисциплину. Он не мог навести порядок даже в своём классе. Он должен сейчас спуститься вниз и надрать уши виновным. Вы видите его где-нибудь?
- Нет.

- Должно быть, сидит у себя в кабинете и ждет, когда их приведут к нему, чтобы провести с ними беседу о мире и согласии. Как будто с этими бесенятами можно справиться только добрым словом.

Возможно, лучше, чем только санкциями, - подумал детектив. У него самого школа, где не скупились на телесные наказания, вызывала одну лишь ненависть. А кроме того, попробуйте помешать детям драться во дворе, если они постоянно видят, как старшие разбираются, между собой еще более жестокими методами.

Де Молинос отошёл от окна и вернулся за стол. Из своего кресла он озирал пустой класс, как если бы это было какое-то незнакомое место, чужое и негостеприимное. Его взгляд остановился на Купидо, и детектив подумал, что, как дом несет на себе отпечаток личности хозяина, так и класс - отпечаток личности учителя.

Ровные ряды одноместных парт, голые стены и никаких украшений, чтобы не отвлекать внимание учеников. Контраст с логопедическим кабинетом, который он только что покинул, был столь разительным, что просто не верилось, что два кабинета в одной и той же школе могут быть столь резко противоположными мирами, как будто между учителями не существует общих задач по обучению, и они даже не пытаются прийти к соглашению, чтобы у детей были какие-то общие ориентиры.

Он представил, как Де Молинос ведет свои уроки, сидя в кресле, скучая по старой высокой деревянной кафедре, каких уже давно нет нигде, пресекая любой шум в полной уверенности, что полная тишина - единственное условие успешного усвоения знаний; как он что-то объясняет в своей авторитарной манере человека, привыкшего отдавать приказы, без необходимости кричать или вставать с кресла, чтобы укрепить свой авторитет. С тем, что он уже узнал о Ларрее, он и Де Молинос, должно быть, были очень разными.

Купидо немного помолчал, прежде чем задать последний вопрос, быть может, бесполезный, но он не мог его не задать:

- У Ларрея были враги?

- Враги? У Ларрея? Да в этих стенах все враждуют со всеми. Но Ларрей был единственным, кого все уважали.

- А он сам? Ненавидел кого-нибудь?
- Боюсь, что этого мы уже никогда не узнаем.

Купидо распрощался и, выходя из класса, услышал звонок, возвещающий об окончании перемены. Из окна он видел, как вся куча-мала, словно по волшебству, выстроилась в шеренгу. Перед ними в ожидании стояли учителя. Большинство из них имели довольно невзрачный вид: ни подчёркнутой опрятности банковских служащих, ни грязных спецовок механиков или рабочих, для которых грязь является неотъемлемой частью их профессии и в каком-то смысле - даже предметом гордости.

Все они казались одинаково пыльно-серыми от мела и дворовой пыли, делавших их тусклыми и унылыми, не то чтобы отталкивающими, но в то же время непривлекательными и лишенными элегантности. Свитера, брюки и юбки тех цветов и фактур, на которых грязь практически не видна. Зато их тщательно начищенная обувь - даже у женщин были туфли без каблуков - блестела так, что заставляла забыть о серой унылости остальной одежды.

Купидо вдруг подумалось, что, если кто-то из них пройдёт по улице, застрелив человека, то никто и внимания не обратит: настолько невзрачность делала их невидимыми. И, тем не менее, их профессия была самой достойной из всех, и в их сердцах гнездились те же страсти, страхи, радости и мечты, что и у представителей любого другого сообщества. Уже давно он знал, что можно быть крайне злым или, наоборот, беспредельно добрым, никак внешне не проявляя ни того, ни другого, не блистая при этом оригинальностью или эксцентричностью. Зачастую лучшие таланты и самые страшные монстры скрывают свою исключительность под самой невзрачной оболочкой, защищающей их от чужих любопытных глаз.

Школьники уже входили в здание, а группа мужчин чуть задержалась у дверей, болтая между собой; им явно было лень снова учить непослушных школьников, искать к ним подходы и поддерживать порядок среди трех десятков детей, полных энергии, но при этом запертых в тесном классе.

Он отошел от окна и двинулся по коридору в направлении спортзала, чтобы поговорить с Короной. Спустившись по лестнице, он столкнулся с группой учителей. Все они молчали. Должно быть, они уже знали, кто он такой и что здесь делает. Поравнявшись с ними, Купидо поздоровался, почувствовав отголосок прежнего страха и уважения, которые испытывал в детстве, встречаясь с ними на улице.

Потому что здесь еще витал тот же запах, который он помнил с детства: запах мела, пота и дерева свежезаточенных карандашей. И, хотя при ближайшем рассмотрении, их лица имели разные черты, одинаковая манера одеваться и стричь волосы - не коротко и не слишком длинно - а также двигаться и смотреть делала их практически неразличимыми.

На миг они показались ему неотличимыми от его собственных учителей, которых он знал в детстве. Особое племя в составе человеческой расы, которое со временем не меняется, ничему не учится и не желает принимать ничего нового; оно остается далеким от любых веяний времени, непреклонным в своих вкусах, мнениях и верованиях и не заводит дружеские связи вне своего круга; это племя, мимо которого проходит история, не затрагивая его сути: серые существа, уверенные в удобствах рутины, всячески избегающее брать ответственность в свои руки. И, быть может, именно здесь кроется причина провала образовательных реформ, поскольку энтузиасты всегда оказываются их противниками, и им никогда не удается достичь взаимопонимания.

Спустившись по лестнице, он увидел открытую дверь в просторное помещение. В центре ее стоял огромный прямоугольный стол, вокруг которого стояло несколько десятков мягких стульев. Это была учительская, но он заметил, что она явно нуждается в покраске, как и учебные классы. Здесь же имелись электрокофеварка, на донышке которой оставалось ещё немного кофе, маленький холодильник, телевизор на низкой длинной подставке и несколько скучных пейзажей с горами и деревьями, слегка оживляющих унылую неприветливую обстановку.

Женщина лет пятидесяти пяти, худощавая, с седеющими волосами, одетая в плотный серый костюм, склонилась над бумагами с красным карандашом в руке, подчеркивая и остервенело исправляя ошибки. Он догадался, что это, должно быть, секретарша, которой ее должность позволяет иногда вести уроки, и решил поговорить с ней.

- Хулита Гусман? - спросил он, стараясь придать своему голосу как можно больше дружелюбия.

- Да. - вздрогнула женщина. Она не слышала, как он вошёл, но на ее лице отразилось нечто большее, чем просто удивление. Резкие движения выдавали ее внутреннее напряжение, готовность к прыжку при первом сигнале опасности.

Купидо представился в пятый раз за последний час. Когда женщина узнала, кто он, она решительно отказалась с ним разговаривать, заявив, что все уже рассказала тем, кому должна была рассказать.

- Но я хотел поговорить с вами не о вас, - объяснил детектив, хоть его и разбирало любопытство узнать, почему она в тот вечер осталась выпивать, хотя обычно никогда не ходила в бар. - Я хотел поговорить о Ларрее. Хотелось бы узнать кое-что о его семье.

Казалось, его слова немного успокоили ее, потому что она сказала:

- Его родители умерли, а братьев и сестёр у него не было. Он был женат. Я навещала его супругу после похорон: она была в отчаянии. Не думаю, что говорить с ней сейчас будет хорошей идеей.

- Я не стану этого делать, - согласился он.

Да, он постарается этого избежать, если в этом не возникнет насущной необходимости. Он подумал о такой возможности до того, как отправиться в школу, но отказался от нее. Он не надеялся получить сколько-нибудь важной и срочной информации. Его поспешный визит лишь причинил бы ей лишнюю боль.

- Его нужно искать не здесь, не в стенах школы, где вы его ищете... - она чуть помедлила, подбирая нужное слово. - Это кто-то со стороны: вор, или сумасшедший, или кто-то из родителей...

- Почему именно из родителей? - спросил он.

Но секретарша, казалось, не расслышала и вновь склонилась над своими бумагами, которые читала и правила - бесцветная немолодая женщина, слишком тепло одетая и, очевидно, боящаяся зимы.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547588

Переводчики: passiflora, Yngigerd