Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Глава 9

Я знаю, что не виновата в том, что случилось. Но почему тогда я не могу уснуть, съедаемая чувством вины? - прошептала она, глядя в зеркало в своем кабинете. Она сидела на полу, опираясь спиной о стол, заранее уставшая от работы, хотя учебный год только начался. Со дня смерти Ларрея она не могла уснуть, она очень уставала в школе, и ей стоило больших усилий снова и снова повторять упражнения с детьми.

Она раньше никогда не испытывала такое разочарование от работы, так как в отличие от большинства коллег, она не приходила каждый день в школу по звонку, не отсчитывала часы, что оставались до момента, когда можно уйти домой, не считала дни, оставшиеся до каникул, и годы, оставшиеся до пенсии.

Однако, до сих пор она не думала причинить кому-то зло. Если и было качество, необходимое в её специальности, то это терпение. Терпение, чтобы дети, по многим причинам боязливые, стали ей доверять, терпение, чтобы они разлепили губы, часто наглухо сжатые, чтобы развязали языки и научились хорошо выражать все мысли, что приходили им в головы.

Она знала, что любой ученик, какими бы высокими ни были его способности, никогда ничего не достигнет в социуме, если не будет говорить правильно, чем избежит насмешек и карикатур от окружающих. Она знала некоторых очень умных ребят, которые оставили обучение после прохождения обязательного курса, потому что не смогли преодолеть дефекты речи, они всегда немного смущались и всегда были не уверены в себе от этого ограничения: видеть, что их речевой аппарат не справляется, не в силах поспевать на быстротой ума. Любопытно, подумала она, пока все мои школьные коллеги постоянно борются за то, чтобы дети молчали, моя работа состоит в том, чтобы заставить их говорить.

Несмотря на то, что этот контраст у некоторых коллег, таких, как Хулита Гусман или Хайме де Молинос, вызывал чувство пренебрежения к ее работе, она считала себя хорошей учительницей: терпеливой, успешной, ласковой и любящей детей, и это чувство самоуважения и гордости давало ей возможность двигаться своим путем.

Для нее работа была не только средством получать зарплату в конце месяца, как, возможно, для банковского служащего или водопроводчика, которые работают с бездушными материалами: деньгами или водой, которые сами по себе невосприимчивы к боли. Профессия учителя требует особой деликатности, потому что ему приходится работать с очень тонкой материей: детскими мечтами, и она прежде всего хотела, чтобы эти мечты в более зрелом возрасте не обернулись чудовищными плодами.

Никто не может испортить единственный свободный этап жизни ребенка, когда он может быть по-настоящему счастливым, когда достаточно резинового мячика, вертушки, кулька леденцов или объятия и поцелуя, чтобы он ощутил чистое безграничное счастье.

Да, она признавала, что иногда бывала слишком уж самонадеянна в своих профессиональных качествах. Ей нравилось, чтобы другие их признавали, и что у всех учеников оставались о ней добрые воспоминания. Ей никогда не удавалось избавиться от этих проявлений своего тщеславия, хотя она знала, что лучшее образование - когда удаётся чему-то обучить, не оставив болезненных следов в душе.

Как крошечный росток вырастает высоким могучим деревом, и уже не видно ни отверстия, которое он проделал в земле, ни следов обрезки, формирующей крону, ни надрезов на коре, где были прививки, ни корней, ушедших глубоко в землю в поисках пропитания; не осталось даже имени садовника, которое он вырезал на коре дерева - точно так, же и лучшее воспитание - помочь ребенку стать взрослым, спокойным и независимым человеком, и чтобы в его душе не осталось ни следов боли от наказаний и унижений, ни, с другой стороны, слишком явного отпечатка личности учителя.

Как и все, кто стремится принести что-то новое при недостатке опыта работы, она три года назад пыталась облегчить свою неуверенность, ища единомышленников среди коллег, разделяющих ее идеи, тревоги и вкусы. К сожалению, штат учителей составляли в основном люди весьма почтенного возраста, которым было недалеко до пенсии, поскольку школа располагалась в центре Бреды и была желанным местом для комфортной работы и давала хороший уровень подготовки школьников, которые происходили из среднего класса и осознавали необходимость хорошего образования.

В школе, в общем и целом, не было серьёзных проблем с дисциплиной, в отличие от других центров развития. В провинциальных городках вроде Бреды, где жизнь все еще вертелась вокруг главной площади, которая еще не успела стать историческим центром, и его по традиции занимали старинные семьи, не желая отступать перед мощным потоком иммигрантов, среди которых было немало маргинальных элементов, которые, казалось, только и ждали, чтобы занять руины старинных особняков в самом сердце города. Несмотря на свою молодость, она сумела добиться успеха благодаря своей специализации , где не существовало столь яростной конкуренции, как среди учителей, ведущих основные предметы.

С первой минуты она прониклась симпатией к Ларрею и Нельсону - не только потому, что они были самыми молодыми в штате, хотя, обоим уже сравнялось сорок; но, прежде всего, потому, что что ей казалось, что оба они любят свою работу и не говорят о ней исключительно для того, чтобы пожаловаться. Насчет остальных она не была так уверена. Да, все они были хорошими профессионалами, но большинство из них лишь терпели свою работу как более или менее утомительный способ добывать деньги, имея при этом более короткий рабочий день и более длинный отпуск.

В прошлом году, увы, слишком поздно, она поняла, что обманулась в Нельсоне, что он тоже принадлежит к тем, что считает ее профессию чем-то чуждым - пустой утомительной работой, не дающей ничего, кроме потери времени. Почему она позволила себе зайти с ним так далеко? Почему вовремя не остановилась, прежде, чем ввязаться в эти опасные игры?

Лишь спустя несколько месяцев она смогла найти ответ на этот вопрос, и ответ оказался весьма неутешительным. Она поняла, что тайные отношения, как у них, между молодой учительницей и привлекательным женатым учителем, держатся именно на тайне, на риске, необходимости скрываться, на случайном касании рук в школьных коридорах, на понимании, что осторожность может быть более волнующей, чем любые ласки, на мимолетных взглядах при полном понимании, что вокруг - сорок человек, ничего не знающих о вашей тайне. Эти отношения не могут существовать в условиях золотой середины, они всегда далеки от традиционной семейной жизни, освященной церковью и обычаем.

В тайных отношениях явно недостаточно повторять то, что уже известно о любви и удовольствии; нужно еще постоянно изобретать что-то новенькое. В тайный отношениях очень зыбка граница между губами и зубами, между поцелуем и укусом, между нежностью и яростью.

И если они однажды превратятся в рутину, то с этой минуты неизбежно начнут умирать, потому что тот, у кого уже есть своя семейная жизнь - пусть даже скучная, не вполне счастливая, но все же не столь невыносимая, чтобы ее ломать - при прочих равных, всегда выберет то, что дает ему положение в обществе, покой и комфорт.

А кроме того, тогда она думала, что любит Нельсона, и соглашалась на любые его предложения. Она не считала себя жертвой, потому что тоже поднималась с ним к таким вершинам блаженства, каких ей никогда не удавалось достичь прежде. И, хотя рискованные инициативы всегда исходили от него, все решения они принимали вместе, по обоюдному согласию.

Так что она не считала себя вправе в чем-то его обвинять. Лишь забеременев, она обнаружила, что в подобных случаях женщина теряет гораздо больше; мужчина всегда может спрятаться в кустах при внезапном взрыве петарды.

Нельсона не устраивало никакое другое решение, кроме аборта. Когда она ему сказала, что сомневается, что не знает, что делать дальше, что ничего от него не требует - ни помощи, ни его общества, ни его фамилии, ни, тем более, денег - на все ее доводы он ответил, что заботится о ее собственном благополучии и женской репутации, как будто и впрямь делал это ради нее, а не из страха, что обо всем узнает его жена, его коллеги по работе, все его окружение.

Он почти не говорил об себе, понимая, что, если она решит пойти дальше, хуже будет только ей. Она подозревала, что, если бы он привел чисто мужские аргументы - скажем, выразил бы сомнения, что ребенок действительно от него, или сказал бы, что она должна была предохраняться, чтобы избежать беременности, - тогда бы она не стала его слушать и решила бы идти до конца.

Едва развеялись последние ее сомнения, причинив ей глубочайшую боль в ее жизни, она составила программу на пасхальные каникулы: записалась на прием в клинику на первый день каникул, оставив остальные, чтобы упиваться своей болью, плакать и утирать слезы.

Однако, в этом не оказалось необходимости. Ей всегда хотелось думать, что после двух недель этого мучительного ожидания ее тело не выдержало, пренебрегло правилами собственного метаболизма и решило подчиняться лишь ее воле.

И хотя она верила - когда однажды утром проснулась от резкой боли в животе и увидела кровавые пятна на простынях - что вместе с этим темным сгустком на белых простынях она избежала нескольких дней страха, депрессии и слез, этих нескольких часов оказалось достаточно, чтобы убедиться, что боль еще не кончилась.

Потому что потеря этого крошечного комочка, казавшегося даже не куском мяса, а маленькой коричневатой ягодкой, оставила в её душе невыносимую пустоту, несоизмеримую с размером этого комочка. Она неподвижно сидела, чувствуя, как ее кровь неудержимо несется по венам, словно ища ту крошечную жемчужинку, которую она потеряла.

Порой, когда она прогуливалась по улице или стояла в очереди на рынке, у нее было ощущение, что лишь взглянув на нее, другие женщины догадываются, что с ней произошло, и тогда она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, услышав ласковое слово или увидев чью-то добрую улыбку, за которой, в ее воображении, не таилось ни неприязни, ни осуждения.

Следующие несколько недель она чувствовала себя пресноводной рыбой, попавшей в море: почти такая же вода, в ней можно плавать, вот только соль мало-помалу оседает на жабрах, мешая дышать. Всякий раз, когда она видела мать с коляской, ее охватывало двойственное чувство нежности и стыда за то, с какой лёгкостью она избавилась от этого счастья.

Она старалась не думать об этом, но у нее плохо получалось. Она невольно представляла себя беременной: свой живот, упирающийся в мойку, когда она моет посуду; вот она уже не может с такой легкостью садиться на пол в своем кабинете, и ей приходится быть осторожной, проходя через школьный двор, где дети играют в мяч; вот она носит платья для беременных, чулки без резинок и удобные туфли без каблуков; вот ей приходится подкрашивать губы, сморщенные от холода, и закрашивать тональным кремом пигментные пятна на лице.

Возвращение на работу помогло ей выйти из депрессии. Единственным, кто знал все и мог что-то сделать, был Нельсон, но он лишь ограничивался ласковыми словами, к тому же, почти всегда поспешными, словно теперь, когда все закончилось, он начал ее бояться; он боялся смотреть ей в глаза, боялся остаться с ней наедине. Вся его уверенность, блистательность и гениальность словно испарялись в ее присутствии.

Что же касается Густаво, то она так никогда и не узнала, догадывался он о чем-то или нет, но все его поведение говорило, что догадывался. В каждую свободную минутку он приходил к ней в кабинет, чтобы поболтать, рассказать какой-нибудь пустяковый анекдот, подслушанный на уроке, или поведать о каком-нибудь маленьком происшествии на беговой дорожке, которое его напугало.

Он приглашал ее выпить кофе на перемене, а иногда ждал у выхода. А однажды, когда прошло уже несколько недель, уговорил ее поехать на прогулку на велосипеде, что она так любила. Его помощь была сродни действиям врача, который обманывает пациента, используя эффект плацебо и ожидая, пока время облегчит болезнь, от которой нет другого средства, кроме времени.

Два месяца спустя, майским утром, она посмотрелась в зеркало перед выходом на работу и с удивлением увидела в нем решительную и привлекательную молодую женщину; а ведь она ничего не знала об этой перемене и не делала ничего для этого. Она надела блузку с короткими рукавами и юбку до колен, придававшие ей девическую воздушность, возбуждая прилив оптимизма.

Вскоре она подумала, что можно пережить эту боль, увечье или гибель кого-то очень любимого, и уже через несколько недель снова радостно улыбаться. Когда она надевала туфли на низком каблуке, ее на минуту вновь охватили горькие воспоминания, но, посмотревшись в зеркало, она решительно отогнала их прочь.

Она видела, что по-прежнему привлекательна, и лишь хотела убедиться, что ее тело снова готово отвечать на мужские ласки с той же страстью и легкостью, что и прежде. Потому что в какой-то момент она испугалась, что уподобилась тем африканским женщинам, у которых удален клитор, и они лишены возможности получать удовольствие; она боялась, что нечто подобное случилось и с ней, и ее женская суть непоправимо высохла и сжалась.

Она знала, что после любой раны остаётся шрам, что все несчастья возвращаются снова к пережившему их человеку.
В первые недели она поклялась, что никогда больше не ляжет в постель с мужчиной. Однако, теперь, посреди сияющей весны, она засомневалась, не поспешила ли с этой клятвой, потому что ей необходимо было убедиться, что и внутри ее тело по-прежнему функционирует, что в нем нет ни единого уголка, куда бы не приливала кровь. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которая, упав и разбив коленку, промывает и перевязывает свои раны, но потом снова вытягивает ноги, чтобы убедиться, что они по-прежнему на месте и могут бегать.

Было начало июня. Двое коллег, вышедших на пенсию, пригласили всех на ужин и вечеринку по этому поводу. С тех пор, как всё это случилось, она никуда не выбиралась, и хотя выпила больше, чем обычно, но алкоголь был не единственной причиной того, что под конец вечеринки она, скрываясь от других, поддалась на настойчивое предложение Моисеса проводить её до дома.

Когда она открыла дверь и впустила его, она полностью сознавала, что будет дальше. В этот вечер ей нравился Момо, даже очень нравился. С тех пор, как он несколько месяцев назад пришёл в школу, она замечала его взгляды, его стремление поговорить с ней, проводить до дома, а два раза она даже мягко отклонила его предложение пойти погулять вечером. Отклонила, потому что сначала был Нельсон, а потом ей мешали горькие воспоминания. Так что она прекрасно понимала, что сейчас произойдёт, запирая дверь у него за спиной.

Она сама хотела провести с ним ночь. Они несколько раз танцевали, и она почувствовала влечение к его сильным плечам, теплой чистоте его дыхания, к свежести его молодости - он был на шесть лет моложе ее - которая во время этого банкета, где отмечали выход на пенсию добрыми пожеланиями и завистливыми взглядами, являла собой почти оскорбительный контраст с дряхлостью остальных. Рядом с ним даже Ларрей и Нельсон казались какими-то потасканными, постаревшими и слегка утомленными, как после бессонной ночи.

Но дело было не только в его физической привлекательности. Позднее она поняла, что в объятия Момо ее толкнуло стремление вернуть собственную молодость, снова стать той Ритой, какой она была пять лет назад, и нежелание принимать настоящее, полное терний, которое казалось ей безотрадным.

В сравнении с привлекательностью Нельсона, его умелыми заботливыми руками, его опытом, Моисес был гибким и обладал таким поразительным телом, на котором время еще не оставило своих следов. Его обритая голова, длинные бакенбарды и маленькая серебряная сережка в ухе придавали ему вид вызывающей свежести, противостоящий стандартной элегантности, выделяя его из серой массы участников банкета.

Она подозревала, что он пришел сюда ради нее, потому что ни с кем другим у него не было никаких отношений. Быть может, его пригласили чисто формально или заодно, как временного работника, но никто не был заинтересован в его присутствии. Однако, он воспользовался случаем, чтобы побыть рядом с ней на этой ночной попойке, в другой обстановке, без этих несносных, вечно орущих детей.

Он не примыкал ни к одной компании, почти не разговаривал во время ужина, но, казалось, внимательно слушал, натужно смеясь над старыми шутками, скрывая скуку. Он сидел недалеко от нее за длинным столом, она отметила, что он почти не пьёт и ведет себя настолько сдержанно, что в какую-ту минуту ей показалось, что он притворяется паинькой, хотя, несомненно, убедительно для пожилых учительниц, сидевших с ним рядом: крепкий парень с обритой, как у заключенного, головой, что, впрочем, не делало его более грозным, в то время, как и серьга в ухе не делала его женственным. Во все время ужина он держался настороженно, не выказывая своего к ней интереса, который остальные могли бы заметить.

В постели у них все было хорошо. Не было никаких проблем со смазкой, и темп движений он задавал превосходно: хорошая скорость и повторение полчаса спустя. Даже на рассвете, прежде, чем он ушел, она снова кончила ярко и чисто, на высохшей пене предыдущего наслаждения, хотя она никогда не любила заниматься любовью в эти часы, потому что не любила прерывать этот глубокий восстанавливающий сон, который накатывал на неё после.

Да, все прошло хорошо, но уже наутро она поняла, что не готова повторить опыт минувшей ночи. Со своей стороны, Момо казался почти мальчиком, и она знала, что это случайное приключение не приведет на тот путь, что воедино соединяет два сердца. Потому что дело было не столько в разнице в возрасте, сколько в различии убеждений, идей, привычек, моральных и культурных ценностей и амбиций. Она могла десять лет пролежать в коме, пока Момо жил бы своей жизнью, и, проснувшись, обнаружила бы, что различия между ними остались теми же, что и были.

Через несколько дней, когда он снова захотел с ней встретиться, она сказала, что это больше не повторится. Она чувствовала, что ничего ему не должна: она ни о чем его не просила и ничего ему не обещала. Момо не хотел с этим мириться, но, кажется, сдался, когда она в последний раз обняла его на прощание.

В дверь постучали, и она поднялась на ноги, прежде, чем спросить, что случилось. Оказалось, что это Матильде Куаресма привела девочку, о которой говорил завуч. Она ждала ее. Девочка подняла свои большие испуганные глаза, чтобы осмотреть эту комнату, так не похожую на классы, теплый коврик на полу, горшки с цветами, зеркало в полный рост, настольную лампу с фигуркой Пиноккио - всю веселую и разноцветную обстановку. Эта комната настолько отличалась от остальной школы, что, казалось, что кто-то специально перенес ее сюда, выкрав из дома, где живут счастливые дети.

- Вот ученица, о которой я тебе говорила. Ты должна ее посмотреть, - учительница слегка подтолкнула девочку вперёд - решительно, но с опаской, как собаку, которую собираются бросить, или кошку, которая, с виду кажется послушной, но в любой момент может выгнуть спину, вздыбить шерсть, выпустить когти и оскалить зубы, острые, как иглы. - Я не знаю, что с ней такое, потому что до сих пор она не сказала ни слова.

- Ну, еще не так много времени прошло: всего-то несколько дней, - ответила она, слегка раздраженная этой привычкой некоторых ее коллег приводить к ней в кабинет детей, едва возникнет самая крошечная проблема, как будто не могут найти другого средства ее решить и дать ребёнку время освоиться в классе и преодолеть свою робость или растерянность.

- Корона дал согласие, чтобы ты ее посмотрела, - ответила она. - Уже на первых занятиях она была крайне молчалива, а сейчас, кажется, вконец онемела.

Она наклонилась к ней, с улыбкой взяла ее за руки и спросила:
- Как тебя зовут?

Девочка по-прежнему смотрела в пол; ее длинные ресницы почти скрывали медовые, с зеленоватыми крапинками, глаза, не желая смотреть ей в лицо с хорошо знакомым Рите упрямством, которое уже через пару недель почти всегда удаётся растопить.

- Меня зовут Рита. Некрасивое имя, правда? А ты не хочешь сказать, как зовут тебя?
- Ее зовут Альба Монастерио, - нетерпеливо ответила учительница.

- Альба. Очень красивое имя. Думаю, я позаимствую его у тебя. Я тоже хочу, чтобы меня так звали, - она ласково погладила ее по голове.

Девочка подняла глаза и впервые посмотрела на неё, чтобы убедиться, что её лицо излучает такое же дружелюбие, как и слова.

- Похоже, она аутистка, - снова вмешалась Матильде Куаресма.

Рита посмотрела на учительницу снизу вверх, не скрывая своего раздражения, что та с ходу поставила девочке столь тяжелый диагноз, не проведя никаких обследований.

- А как она с остальными детьми? - спросила она.

- Тоже не разговаривает. На переменах всегда гуляет одна. К тому же, вчера сторож увидел, как она поранилась о ворота, когда уходила домой.

Возможно, она и не говорит, - подумала Рита, - но сейчас все слышит. И что она могла бы ответить на подобные замечания?

- Будет лучше, если она придет к тебе сейчас, в начале учёбы, пока прошло еще мало времени, и что-то можно сделать, - произнесла она несколько мягче, притворяясь обеспокоенной. Однако, когда она пыталась выглядеть дружелюбной, в ее отношении просвечивало презрение к девочке, неприязнь к ней за то, что она смеет ходить одна и молчать, не нуждаясь в компании других детей. - Её родители развелись, знаешь ли, - добавила она.

- Это здесь ни при чем, - ответила она, вставая.
- Мы вызвали её отца, он придет, чтобы поговорить с тобой. В час.

Она глубоко вздохнула, когда Матильде Куаресма вышла из кабинета. Кажется, новое директорство Нельсона мало что изменило.

Она села рядом с девочкой на коврик и стала с ней разговаривать, называя ее по имени - Альба, Альба, Альба - каждый раз, когда что-то ей говорила, спрашивала, сколько ей лет, что она любит, как зовут ее друзей. Девочка не ответила ни единым словом, лишь кивала или отрицательно качала головой, уставившись на коврик своими кроткими глазами - глазами цвета опавших тополевых листьев, с зелеными крапинками.

Чего ты боишься? - подумала она. - Как мне убедить тебя, что, как только ты начнешь мне что-то рассказывать, твой страх исчезнет? Она снова погладила ее по голове и, поскольку отведенные им полчаса уже истекли, проводила обратно в класс. Она поговорит с ее отцом и отведет для нее "окно" в своем расписании.

Вернувшись в свой кабинет, она увидела Моисеса, ожидающего ее у двери. В руке он держал какие-то бумаги, одну из которых протянул ей. Это было объявление о собрании учёного совета. Прочитав повестку дня, она не увидела никаких изменений в тех вопросах, которые Нельсон собирался изменить.

Моисес вошел в кабинет следом за ней, закрыв дверь у себя за спиной. Рите с трудом удавалось скрывать свое недовольство. С самого начала занятий они ни разу не разговаривали наедине, и в эту минуту ей тоже не хотелось этого делать. Да, у них была интрижка, но ещё до летних каникул она дала ему понять, что все кончено, и больше нет смысла снова это обсуждать.

- Рита.
- Да, - отозвалась она. По тону, каким он произнес ее имя: как будто она спала, а он мягко ее разбудил, она легко догадалась, что последует дальше.

- Хочешь, встретимся сегодня вечером? - спросил он, одарив ее своей улыбкой, что так неотразимо действовала на школьниц четырнадцати - пятнадцати лет, искавших его внимания на переменах. Это был первый прямой вопрос, с легким оттенком домогательства, присущего любви и желанию, когда они отваживаются проявить себя. Но она не обратила внимания на этот нюанс: он был ещё слишком наивен для нее, слишком молод, чтобы можно было закрутить с ним интрижку, которая никогда не перерастёт в настоящую любовь.

- Нет, Момо. Это не слишком хорошая идея, мы об этом уже говорили.
- Ты занята? Если у тебя какие-то дела дома, я могу тебе помочь.

Как-то он помогал ей повесить картины и передвинуть мебель; тогда он был казался довольным, что ему удалось поучаствовать вместе с ней в её маленьких домашних делах . Она очень любила наводить чистоту и уют в своей квартире и менять в ней обстановку - быть может, даже слишком часто. Но эта наивная попытка заслужить ее расположение, которая в другое время ей бы польстила, после случившегося в школе показалась ей неуклюжей и откровенно разозлила.

- Нет у меня никаких дел дома, - ответила она, еле сдерживая нараставшее раздражение, которое все вокруг провоцировали с самого утра. - Дело не в этом. Я не хочу больше с тобой встречаться. В этом нет смысла.

- Для меня - есть.

Любая женщина тридцати с лишним лет под действием этого просящего беспомощного взгляда, влажного и невинного, должна была почувствовать желание прижать его к груди и погладить по коротко остриженным чистым волосам. Но она поняла, что её материнский инстинкт, если он возродился после всего произошедшего, не должен распространяться ни на кого, у кого уже выросли зубы, и кто умеет ходить и говорить. Первый раз, не поддавшись умилению, она подумала о Моизесе в другом ключе.

Она достаточно его знала, чтобы понять, что он врет, и что за его искренним желанием быть с ней скрывался холодный расчёт и использование лучших своих качеств для получения выгоды. Почему он пошел в альтернативщики? - подумала она внезапно. - Потому что действительно считает для себя аморальным брать в руки оружие, или ради собственного удобства, чтобы избежать тягот дисциплины, военной муштровки и бессонных ночей в карауле?

И так же, как в классе при разговоре с учениками она из самых простых фраз вычленяла трудности с произношением, так и сейчас она из предыдущих размышлений вычленила два слова - держать оружие - которые внезапно, подобно магниту, понимающему с поверхности металлические опилки, вернули её к мыслям о Густаво и мёртвому Ларрею, распластанному у окна в кабинете, с маленькой ранкой от пули в затылке, которая едва кровоточила. Может ли быть такое, что парень двадцати с небольшим лет мог убить и после говорить без дрожи в голосе, и улыбаться, и просить женщину о свидании и о том, чтобы она его обняла?

Что со мной происходит? - подумала она, отгоняя видение, показавшееся ей столь отвратительным, что она закрыла глаза и потёрла их, словно хотела стереть все следы его пребывания здесь. - Неужели такое возможно, что во мне навсегда умерло доверие к людям, и свободными от подозрений остались лишь дети, которые приходят в этот кабинет, чтобы я положила им камешек на язык?

- Нет, Момо, - повторила она, не в силах подобрать слова, подумав при этом, что в диалоге между мужчиной и женщиной есть много способов заявить о своем желании и влечении, и почти никаких - чтобы отказать, не обидев при этом, и в то же время, не оставить никакой возможности возразить.

- Это из-за Нельсона, так ведь?

- Что ты говоришь?- она почти кричала. Её снисходительность, которую она пыталась удерживать, исчезла и уступила место чистой ярости. Она не собиралась позволять, чтобы наглый сопляк вторгался в её личную жизнь, чтобы бросал камешки в пропасть, чтобы посмотреть, какие монстры там обитают. Потому что он ничего не мог знать. Они всегда очень тщательно скрывались, и если кто-то мог это представить, то никто не мог ничего знать наверняка.

- Ты вернулась к нему? - не отставал он. Его тон тоже изменился, словно заразившись ее собственным гневом, и теперь он выглядел ревнивым женихом, требующим объяснений.

- Я не вернулась к нему, потому что никогда не была с ним. Уясни это. И даже если я когда-нибудь буду с кем-то встречаться, ты - никто, чтобы требовать от меня отчёт. Что ты о себе думаешь? Теперь уходи, пожалуйста.

Она видела, как он на пару секунд задержался перед ней, словно хотел что-то сказать, но, как и ее ученики, не смог найти подходящих слов. Наконец, он повернулся и, опустив голову, вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Ноги у нее дрожали, и ей пришлось опереться о стол, чтобы не упасть. Звонок на перемену прозвучал как будто издалека, а детские голоса в коридорах отдавались призрачным эхом. Она села в кресло, ожидая, пока кончится перемена, и в школе снова воцарится тишина. Ее не пугали пустые открытые пространства; даже напротив, в тесных закрытых помещениях она чувствовала себя намного хуже.

Она не хотела никого видеть, не хотела прощаться банальной фразой "До завтра" с коллегами, спешившими домой, радуясь окончанию рабочего дня и бесконечных требований детей. Она понимала, что ей не с кем поговорить, некому рассказать о том, что с ней происходит, не у кого поплакать на плече.

Ее родители жили в другом городе, но им она тоже не могла ничего рассказать, а две или три подруги, с которыми она обычно гуляла, либо просто не поняли бы ее, либо обиделись бы, что у нее от них есть секреты, которые она так долго скрывала, и даже рассердились бы, что сами не догадались обо всём.

Они бы наверняка набросились на нее с утешениями и упреками, хотя она не нуждалась ни в том, ни в другом. И хоть бы одна спросила, были ли она счастлива, или чем они могут помочь. Ах, если бы Густаво был рядом, на дорожке или в своем кабинете возле спортзала, чтобы, поболтать с ней, рассказать анекдот, посмотреть на нее с той дружелюбной снисходительностью, какую всегда ей выказывал! Как же она тосковала по нему, как ей его не хватало!

В дверь постучали. Она, испугалась, что это опять Моисес: он явно хотел что-то сказать, прежде, чем уйти. Однако, в кабинет вошёл незнакомый мужчина лет тридцати пяти, смуглый, среднего роста. Присмотревшись к нему, она заметила в нем что-то знакомое - не в чертах лица, а в поведении, во взгляде, каким он окинул кабинет, прежде чем подойти к ее столу: с некоторой опаской, словно оказался в мастерской, где работают с особо хрупкими или опасными материалами. Затем слегка наклонил голову, посмотрев на коврик, и тут она узнала этот жест. Точно так же смотрела его дочка полчаса назад.

- Я - отец Альбы Монастерио. Сегодня утром мне позвонили и попросили прийти и поговорить с вами. Надеюсь, вам не пришлось меня ждать?

- Садитесь, пожалуйста. И, если не возражаете, приедем на "ты", - предложила она

- Отлично, так даже лучше, - согласился он. - Что происходит с Альбой?

В голосе его сквозила тревога, готовая вот-вот перейти в физическую боль. Он присел на краешек стула, словно боялся услышать, что с девочкой случилось несчастье, и нужно будет срочно бежать её спасать. Да, он тоже боится, как и его дочка. Как и я, - подумала она, охваченная внезапным чувством симпатии.

- Альба была у меня сегодня утром. Я - школьный логопед. Ее учительница обеспокоена, потому что в классе она почти не разговаривает. Не участвует в разговоре, ни о чем не просит, отказывается отвечать, когда у нее о чем-то спрашивают. Кажется, и ее одноклассникам это не очень нравится.

Мужчина кивнул, уставившись взглядом в коврик и слегка склонив голову набок, напомнив ей этим жестом свою дочку.

- Она всегда была очень молчаливой. Но сейчас...

Его сомнения так и подмывали Риту задать самый щекотливый вопрос, хотя все родители реагировали на него вполне адекватно; некоторые лгали или отказывались отвечать, потому что считали это вторжением на свою личную территорию, но, в конце концов, это была всего лишь школа, а не церковь.

Но она знала, что с ней им намного легче быть откровенными - поскольку они видели в ней нечто среднее между педагогом и врачом, - чем со своими учителями, которых всегда больше интересовало выполнение школьной программы, чем личные обстоятельства, мешавшие ученикам это делать. Они всегда старалась, чтобы их класс был однородным и компактным, что в принципе невозможно для любой группы, где больше четырёх детей.

- У вас дома что-то случилось?

Мужчина поднял голову и пристально посмотрел на нее, прежде, чем ответить.

- Да. Слишком много всего случилось за последние четыре месяца. Теперь мы с ней живем одни. Ее мать бросила нас. А несколько недель назад умерла ее бабушка, к которой она была очень привязана. Полагаю, этого достаточно, чтобы чувствовать себя потерянной. Но дома она разговаривает, хотя ей порой бывает трудно объяснить, что с ней происходит. Я хочу сказать, что у нее нет физических изъянов, ни аутизма, ничего такого.

- Конечно же, нет, - она была рада, что он наконец произнес это ужасное слово. А еще она была ему благодарна за остальную информацию, понимая, каких усилий ему стоило ей об этом рассказать. - Конечно же, это не аутизм. Думаю, здесь нет ничего серьёзного. После того, что ты рассказал, неудивительно, что Альба ушла в себя. Но, для её же блага, её нужно вытащить из этого заточения.

- Как?
- Разговаривать. Говорить с ней как можно больше. В классе, с учительницей, которую она не знает, и со всеми этими детьми, которые за ней наблюдают, вполне естественно, что она чувствует себя скованно. Здесь мы с ней будем только вдвоём. Мы будем с ней работать каждый день по полчаса. Возможно, и ты сможешь помочь ей дома, если она будет в чем-то отставать.

- Хорошо, давай попробуем, - сказал он через несколько минут. - Если для нее так будет лучше.

- Думаю, что будет лучше. И дома с ней тоже надо все время разговаривать, расспрашивать о ее школьных друзьях, о том, что сегодня было на уроках, как она себя ведёт. Говорить с ней о тех вещах, которые ей знакомы, и держаться в стороне от тех проблем, которых она не может понять. Это настолько очевидная вещь, что мы о ней порой забываем: Альбе, как и любому ребёнку, нужно показывать пример доброты, без ссор и конфликтов, в эти первые годы, когда она усваивает, раз и навсегда, что есть чувства.

Она замолчала, опасаясь впасть в профессиональный жаргон, чего всегда старалась избегать, когда разговаривала с непрофессионалами. Но отец девочки - он так и не назвал ей своего имени - лишь слегка кивнул.

- Не прекращать с ней разговаривать, - повторил он. Он с облегчением поднялся, словно боялся, что все окажется намного серьёзнее. - Я не знаю, как и благодарить тебя за участие.

- Никак. Это моя работа, за это мне и платят. Но мне бы хотелось, чтобы ты пришел и сказал мне, если заметишь в ней какие-то перемены: к лучшему или к худшему.
- Конечно, приду.

Уже в дверях, собираясь уходить, он обернулся, чтобы что-то спросить. В голосе его прозвучала та же тревога, что и вначале:

- А что-нибудь уже известно об этой... смерти? - выбрал он самое деликатное слово.

Рита не удивилась этому вопросу: ей задавали его все знакомые. Насильственная смерть по-прежнему оставалась самой интересной новостью в городе, превратившей школьный двор в рассадник сплетен, к отчаянию всех учителей и в особенности - школьного руководства, которое упорно настаивало, что это была трагическая случайность, что убийцей был кто-то со стороны, и что, безусловно, это больше не повторится.

Однако, матери учеников не были в этом так уверены и продолжали задерживаться во дворе, отведя детей, словно надеялись защитить их своим присутствием. Она даже видела, как кое-кто из них входил в здание школы под каким-нибудь предлогом и останавливались перед дверью злополучного кабинета, который все еще был заперт, глядя на эту дверь с тем прискорбным любопытством, с каким водители снижают скорость, проезжая мимо смертельной аварии на шоссе, чтобы поглазеть на разбитую машину и лежащие на асфальте трупы, едва прикрытые одеялом.

- Ничего, - ответила она. - Все просто в шоке. Позавчера в школу даже приходил частный детектив. Но, кажется, никто ничего не знает.

- Скорее бы все разрешилось.
- Скорее бы. Ко всеобщему спокойствию.

Когда его шаги затихли на лестнице, она поняла, что все уже ушли, и она осталась одна. Она взяла свою папку и уже собралась было уходить, как вдруг столкнулась в дверях с Нельсоном. Она невольно вздрогнула, не сдержав крика.

- Ты меня напугал!
- Прости. Я пришел раньше, но услышал, что ты с кем-то разговариваешь, и решил подождать внизу, пока ты не останешься одна.

- Заходи, - вернулась она в кабинет. - Что ты хотел?
- Ничего такого, что имело бы отношение к школе. Поговорить с тобой.

Она едва сдержала улыбку, вспомнив обо всех визитерах, побывавших у нее сегодня утром. Все они от неё что-то хотели: кто помощи, кто утешения, не задумываясь при этом, что она тоже может в этом нуждаться. И какие это были визитеры! Матильде Куаресма привела к ней шестилетнюю девочку, как будто та была каким-то опасным зверем, с которым она не знала, как справиться; Момо умолял о свидании, а теперь вот Нельсон - все они сейчас казались ей захватчиками, рвущимися на ее территорию.

- Слушаю.
Нельсон закрыл дверь у себя за спиной для создания более интимной обстановки, или как будто боялся, что кто-нибудь их услышит, хотя в здании школы уже почти никого не осталось.

- Я наблюдал за тобой эти дни, и мне кажется, ты очень нервничаешь. И волнуешься. Да, мы все нервничаем, но ты - больше всех. Я знаю, какими вы с Густаво были друзьями.

- Да.
- Если я могу тебе чем-нибудь помочь.

Несмотря на его дружелюбный тон, Рита почувствовала в его словах какую-то долю формализма, тем более, что он и пришел не предлагать, а просить. Глубокая печаль пробивалась сквозь его улыбку, таилась в складках его губ, в его глазах, полуприкрытых веками.

Она подумала, действительно ли выглядит в его глазах настолько беспомощной? Что, если это мужское стремление сближаться с женщинами, которые выглядят хрупкими и несчастными - не что иное, как чисто мужской инстинкт, как будто они каким-то первобытным чутьем понимают, что счастливые женщины - самые недоступные?

- Если хочешь, можем встретиться сегодня вечером. Чтобы поговорить.

Ей вспомнилось, что Моисес произнес почти те же слова, и ответила точно той же фразой, только на этот раз - с оттенком едкой иронии:
- Нет. Это не слишком хорошая идея.

- Что с тобой происходит, Рита? Ты так говоришь, будто я - твой заклятый враг.

- Ты знаешь, что со мной происходит. Уже произошло. Я не хочу, чтобы это повторилось. А теперь, прошу тебя, уходи. Больше нет смысла это обсуждать.

Нельсон быстрым обиженным шагом направился к двери. Там он обернулся и сказал.
- А ты изменилась. Ты уже не та Рита, которую я знал.

- Конечно, я уже не та. Вы все заставили меня измениться, - ответила она. Перед ее глазами вдруг встала все та же картина, отчего ей захотелось плакать.

- Мы все? - переспросил он. - Ты хочешь сказать, есть кто-то ещё?

Он заметил, как ее глаза наполнились солёной влагой, и две слезы скатились по щекам.

- С вами всегда одно и то же. Вы можете простить женщине почти все: что тратите на нее время и деньги, что она пьёт, что она глупа и капризна. Но вы никогда не простите ей, если она посягнет на вашу гордость. Всегда одно и то же! Вы готовы убить, чтобы узнать то, что принесёт вам гораздо больше вреда.

Она вытерла слезы и с резким стуком захлопнула дверь.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547633

Переводчики: passiflora, Yngigerd