Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Capítulo 13

Ее глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к резкому полумраку церкви; в эти минуты она всегда испытывала недолгий, но сильный страх, что она больше не увидит, что происходит на освещенной улице, но не увидит ничего и в храме. В эти минуты перехода у нее было ощущение, что она вдруг ослепла, оказавшись на краю пропасти, в полной власти зрячих мерзавцев, готовых толкнуть ее в бездну.

С каждым месяцем она чувствовала себя все более неуклюжей, слабой и медлительной; с каждым годом ей было все труднее поддерживать порядок среди оголтелых учеников, которые день ото дня становились все более проворными, сильными, наглыми и независимыми.

В этот вечерний час, в половине седьмого, солнце уже скрывалось за узкими крышами, и маленький храм, сгладив, во полумраке все острые углы, казалось, свернулся калачиком, подобно улитке. Лишь круглый светильник немного восполнял дневной свет, с каждой минутой все больше тускневший, медленно погружая город во влажный туман; с каждой минутой становилось все прохладнее.

Хулита Гусман поёжилась от холода и направилась к кропильнице со святой водой, встроенной в колонну. Последний луч заходящего солнца упал на воду, и по ней побежало множество бликов, словно из кропильницы выпорхнула стайка бабочек. Она коснулась влажным пальцем груди и медленно перекрестилась, оставив пятна влаги на лбу и на губах.

Церковь была почти пуста. Лишь несколько темных фигур стояли на коленях возле распятия, молясь или прося о чем-то Спасителя или святых, отрешенно взиравших на них из своих ниш. Даже не взглянув на них, Хулита Гусман направилась к своему месту, которое обычно занимала: край передней скамьи в среднем ряду; этот потертый кусок дерева давно уже стал для нее родным.

Отсюда она могла быстро выйти на улицу в тех случаях, если храм был переполнен; почти всегда это случалось во время погребальных месячных по ком-то из ее коллег, но однажды такую мессу служили по бывшему ученику, которого когда-то исключили из школы, а через несколько лет он умер став жертвой одной из тех болезней, которую приличной женщине стыдно даже назвать, и уж ее-то подобная напасть никогда не постигнет.

А кроме того, с этого места была хорошо видна исповедальня, и она могла видеть, там ли дон Лукас. Она любила ему исповедоваться в будние дни посреди недели, такие, как сегодня, когда не приходилось ждать, и она могла быть уверена, что священник внимательно выслушает ее признание во всех мелких грешках в строгом соответствии с катехизисом. По воскресеньям храм был слишком переполнен, там было слишком много народу, от захожан, уверенных, что для того, чтобы получить спасение, им достаточно заглянуть в воскресенье в церковь, до полуголых туристов, крикливых и наглых.

Она подозревала, что в праздничные дни священник спешит поскорее от нее отделаться, устав бесконечно слушать одно и то же. Хулита Гусман полагала, что, поскольку ее грехи вполне простительны, дону Лукасу не хочется тратить на нее время, когда в воскресенье в церковь приходит столько людей с душами, полными обид, уныния, злобы, лжи и безнадежности.

Хотя иногда она ожидала своей очереди, сидя на скамье, и видела, как долго задерживались в исповедальне девицы и молодые женщины; в такие минуты ее одолевали сомнения, и она подозревала, что он их специально задерживает, чтобы послушать их пикантные истории. В конце концов, священник тоже был мужчиной. А она была уверена, что на всей Земле не найдется столь дисциплинированного и целомудренного мужчины, который смог бы устоять перед доверительным шепотом женских губ.

Женщина, стоявшая сейчас на коленях, склонив голову перед решёткой исповедальни, была старухой, и она не задержалась там надолго. Хулита Гусман принялась читать "Отче наш", стараясь сосредоточиться, чтобы не перепутать слова молитвы, которые еще не затвердела назубок, привыкнув к прежнему, древнему тексту, который казался ейболее торжественным и действенным. Однако, прежде, чем она успела дочитать молитву, ее внимание успело рассеяться под мводами почти пустой церкви - единственного места, где она чувствовала себя в безопасности и покое.

Эта разновидность агорафобии, которой она всегда страдала, с годами лишь усилилась, и любое пространство, где собиралось более тридцати человек, вгоняло ее в панику, заставляя чувствовать себя перышком под копытами буйволов. Если ей све же случалось оказаться в этой толпе, она старалась приткнуться к стенке, пристроиться возле выхода и ни к кому не прикасаться. Для женщин вроде нее, которых никогда не любили, не знавшим твёрдой мужской руки, такая близость была поистине невыносима.

Она пришла к выводу, что мир слишком перенаселен, и поэтому людям приходится слишком тесно прижиматься друг к другу: их губы, оказываются слишком близко, обдавая горячим, зачастую несвежим дыханием; они задевают друг друга бедрами на переполненных улицах, трутся ягодицами и животами, стоя в очередях, порождая такое стремление к распущенности и насилию, что невозможно могла чувствовать себя в безопасности в этой толпе. К тому же, близость, - думала она, - первейшее условие любой заразы, а поскольку в любом человеке живут вирусы физической и моральной природы, лучший способ избежать заражения - держаться друг от друга подальше, если уж невозможна радикальная изоляция.

Именно поэтому она предпочитала маленькие старые церкви торжественному помпезному собору, где чувствовала себяпотерчнной под высокими сводами куполов, среди множества алтарей, капелл, колонн, органов, клиросов, решеток и могил под ногами. Небольшие размеры и скромное убранство этих старинных церквей идеально ей подходили. Она презирала эти церкви-новостройки ч новых районах, возведённые из цемента, брусчатки и кирпича, сменивших благородный камень.
"Твое имя Петр, - сказал Господь, - что значит "камень", и из камня я возведу мой храм.

Старуха наконец покинула исповедальню, и Хулита Гусман заняла ее место. Она немного приподняла свою длинную серую юбку, чтобы удобнее было преклонять колени на потертый красный вельвет реклинатория и шепотом повторила те же слова, что и всегда. Сквозь решётку исповедальни она услышала усталый голос священника, отвечающий ей; он медлил при этом дольше необходимого, а в последней его фразе она, кажется, расслышала откровенную зевоту.

Она всегда исповедовалась в одном и том же порядке, перечисляяодну за другой десять заповедей, чтобы быть уверенной, что ничего не забыла. "Возлюби Бога превыше всего сущего", - и она любила Его и, если бы могла, распространила бы эту заповедь по всей Земле, при помощи одних лишь бесполых ангелов, вооруженных елеем и ритуальными ножами.

"Не поминай всуе имя Божие", - и не уста осмеливались произносить его лишь во время молитвы и уроков катехизиса, с тем же благоговением, с каким иногда шептала его, чувствуя, что вот-вот вспыхнет, словно охапка соломы.
"Чти праздники", - и она чтила не только праздники, которые зачастую для, шумной и надушенной толпы превращались в воскресный маскарад, но и на протяжении многих десятилетий чуть ли не каждый день бывала в церкви, чтобы послушать мессу, что помогало ей . получить полное представление о буллах, отставках, индульгенциях, что, однако, не давало ей, полной уверенности в спасении своей души.

"Почитай отца своего и мать свою".
Несмотря на то, что они давно убыли мертвы, каждый год, в День поминовения усопших, она вызывала в памяти их лица, которые хранила в душе как самое ценное свое наследие.
"Не убий".
Она никогда никого не убивала и боялась одного вида крови, даже если это была кровь из разбитой коленки невинного ребёнка, хотя порой ее охватывала такая дикая ненависть и желпниеиабить кого-то из себе подобных, что она сама удивлялась.

"Не прелюбодействуй".
На протяжении многих лет, даже в юности, она никогда не раздвигала ног перед мужчиной и нераскрывала перед ним своих губ. Она была поистине целомудренной женщиной - возможно, даже единственной целомудренной женщиной в этом городе, преисполненным похоти.
"Не укради".
Она ни разу в жизни не украла даже булавки или апельсина, даже если могла совершенно безнаказанно это сделать: ее работа секретарши давала ей доступ к денежным фондам школы. Однако, онани разу ни прикарманила ни песеты и никогда не брала взяток.
"Не произноси ложного свидетельства на другого".
Она никогда не лгала напрямую, хоть и не всегда говорила всю правду, которую знала.

"Не имей нечистых желаний, и все кошмары исчезнут


"Не желай чужого", - эту последнюю заповедь она тоже соблюдала: не столько потому, что у нее и так было почти все необходимое в настоящем и обеспечила свое будущее в предыдущие годы, сколько потому, что нуждалась в духовном благополучии: не быть столь безмерно одинокой и не испытывать таких страхов. Таким образом, для нее просто не существовало таких вещей, которые стоило бы отнимать у ближнего, рискуя погубить свою душу.

Таким образом, ее исповедь была триумфальным шествием по дорогам добродетели. Немногие препятствия, встречавшиеся на пути, оказывались небольшими и, в общем, простительными слабостями, вроде того, что она проявила к кому-то недостаточно милосердия или не слишком боролась со своей ленью.
Таким образом, обычно она недолго преклоняла колени на реклинатории.

Потому что если что и могло вызвать неразрешимый конфликт с доном Лукасом, то это была одиннадцатая заповедь, не упомянутая на скрижалях Моисея нарушение которой делает бессмысленным соблюдение всех остальных: возлюби ближнего своего как самого себя.
Иногда Хулита Гусман задавалась вопросом с дерзким кощунством, о котором тут же жалела: почему Христу пришлось добавить эти шесть слов, если он, несомненно, знал, что есть люди, которых невозможно любить?

Более того, их можно лишь ненавидеть. Она и старалась безоговорочно принимать все положения обоих Заветов, и в этих шести словах искала аллегорию, которую могла бы трактовать как тайный смысл или образ. Ибо слишком уж требовательной и невыполнимой была эта заповедь: ведь если для того, чтобы полюбить одного человека, требуются такие усилия, то сколько их нужно, чтобы полюбить все человечество!

Но вскоре она принималась корить себя за недостаток веры, за слабость, за гордыню, позволившую ей усомниться в правдивости священных текстов, причем, именно тогда, когда особенно важно придерживаться доктрины: в эти времена, когда каждый осмеливается самовольно судить, что является грехом, а что не является.

Теперь она снова нарушила последнюю заповедь и ждала, пока священник, как всегда, отпустит ей грех, наложив обычную епитимью.

Дон Лукас отдёрнул бордовую занавеску и вышел из исповедальни. Она видела, как он тяжело поднимается по алтарным ступеням. Другие люди приходили сюда, чтобы послушать мессу, но Хулите Гусман это казалось недостаточным. Шепот в ответ на первые слова священника не наполнял собой храм, затихающие голоса являли собой разрушительный контраст с детскими криками на улице, с автомобильными гудками, врывавшимися в эту священную торжественную тишину литургии, словно могучая и равнодушная волна-цунами.

Помогавший ему служка открыл книгу на отмеченной странице, и дон Лукас, склонившись над ней, принялся читать притчу нынешнего дня. Это была притча о том, как дети потянулись к Христу, чтобы коснуться его, но ученики остановили их. Увидев это, Иисус рассердился и сказал: "Пусть дети подойдут ко мне, не мешайте им, ибо им принадлежит Царствие Божие".

Хулита Гусман неловко заерзала на сиденье: в этот вечер слишком многое ее тревожило. И как же ей не хватало часа катехизиса!
Она взяла на себя эту обязанность, потому что не хватало образованных людей, которые хотели бы этим заняться, и дон Лукас так настоятельно просил ее об этом, что она никак не могла ему отказать. Она не сказала ему, что не любит детей, и что, как те ученики из библейской притчи, предпочитает держаться от них как можно больше.

Именно поэтому, как она призналась священнику, именно из-за отвращения и страха перед ними она продалась Нельсону, согласившись на его предложение продолжать работать секретаршей, предав тем самым двадцать лет дружбы с прежние директором и его доверие. Как она могла кому-то об этом рассказать? Дети - поистине дьявольские создания, больше похожие на горгулий, украшающих карнизы домов, чем на розовых розовых ангелочков, порхающих вокруг Пресвятой девы и поющих ей славу на божественных полотнах.

Первый художник, изобразивший их такими невинными, видимо, ничего не знал об их жестокости, упрямстве и нетерпимости; она была уверена, что ему никогда не доводилось оставаться на несколько часов с двадцатью пятью оглашенными созданиями, обезумевшими после игр, драк и болтовни друг с другом.

Возможно, когда-то, в незапамятные времена, они были другими, послушными и почтительными; в те времена, когда их можно было пороть - без садизма, но с надлежащей твердостью, и без вмешательства родителей, которые теперь являются протестовать, угрожая, что заявят в, полицию и опубликуют во всех газетах имя и фотографию учителя, посмевшего поднять руку на их чадо, объявив его чуть ли не преступником. Но те времена остались далеко позади, в той золотой эпохе, когда во всей педагогике не было слова, которое более заслуживало уважения, чем слово "дисциплина".

И что она могла сделать против всего этого, против бунтующих детей и их родителей?

Дон Лукас уже начал обряд причастия. Она не заметила этого и поспешно встала со своей скамьи, успев подойти к нему прежде, чем он закончит причащать трех - четырех женщин. Дрожащей рукой священник положил ей на язык освященную обратку, и Хулита Гусман медленно проглотила ее, склонив голову, чувствуя, как пресный хлеб прилипает к пересохшему нёбу, потому что у нее во рту не хватало слюны.

Когда закончилась месса, она осталась в церкви одна. Дети, кап всегда, запаздывали. Она села на скамью и подумала, что им сегодня будет рассказывать. Иногда прежде, пока Нельсон не занял директорский кабинет, она приносила в церковь фотокопии библейских текстов, религиозных стихов и житий святых, которые сама делала в школьной фотомастерской.

При Де Молиносе эти маленькие нарушения не составляли никаких проблем, да и совесть ее тоже не мучила: ведь она делала это не для собственной выгоды, а в просветительских целях. Но теперь она больше не решалась этого делать. Несмотря на то, что Нельсон просил ее спокойно заниматься своими делами, как она это делала раньше, но она сама понимала, что больше не может себе позволить этих маленьких вольностей. Конечно, это не был вопрос экономики, поскольку в конечном счете ее заработок от публикаций на религиозные темы был слишком незначителен; это был вопрос удобства.

В последний раз она пришла в магазин факсимильных изданий, где за прилавком стояли две девицы с напомаженными губами и накрашенными ногтями, равнодушные к ней, зато весьма внимательные к покупателям-мужчинам, улыбаясь так старательно, что невольно хотелось задать им вопрос, что такого смешного они здесь видят. Когда она сказала, что хочет купить копии какого-то старого пожелтевшего молитвенника и жизнеописания святых мучеников, ее весьма удивил их сарказм, с каким к ней, повернулись обе продавщицы.

Из дверей ризницы показался дон Лукас, подошел к ней и протянул ей ключ. Хулита Гусман легко предугадала его следующее слова.

- К сожалению, мне пора уходить, сегодня я слишком устал, - сказал он. - Заприте дверь, а завтра вернете мне ключ.

Такое случалось уже не впервые, и она не могла ему отказать. Однако, хотя поначалу испытывала чувство гордости за эту, привилегию хранительницы Дома Божьего, то терпеть ей совсем не нравилось оставаться в церкви одной. Когда же ей приходилось это делать, и она гасила свет, ей становилось страшно в этой промозглой каменной тишине, где под каменными плитами пола покоились кости мертвецов, пахло воском потухших свечей и кровоточащими ранами старинных статуй.

- Как ваши занятия? Все хорошо? - спросил священник, явно желая услышать лишь утвердительный ответ и опасаясь, как бы его отдых не оказался под угрозой.

- Хорошо. Хотя могло бы быть и лучше, если бы дети проявляли больше интереса.

- Таковы нынешние времена, - ответил он.
Эта обычная фраза служила им при прощании, если нечего было сказать, и не хотелось ни о чем говорить.

Хулита Гусман обернулась, глядя, как он, темный и сгорбленный, направляется в сторону комнаты, служившей ему жилищем. В такие минуты он казался ей безнадежно старым , и она сетовала на нехватку молодых священников, которые помогли бы церкви поддерживать свою активность. А так весь груз лежал на плечах дряхлых стариков, которым давно пора на покой.

Потому что молодёжь по-прежнему презирала церковь и ее таинства. И, если кто-то из молодых и слышал внутренний зов, взывающий о помощи, то они направляли эти импульсы в сторону эзотерики, которая на самом деле причиняет апостольской церкви огромный вред, ибо отмыкает территории, традиционно управляемые наместниками Ватикана.

Внезапно она забеспокоилась, что дети опаздывают. Полумрак все сгущался, и она направилась в ризницу, чтобы зажечь свет. Лампочек было немного, и они были не слишком мощные, но их свет тут же ее успокоил. Она бросила в копилку пару монет, зажгла несколько свечей перед старинным светильником, задвинутым в угол меж двух панелей, освещенных электролампами.

Ей по- прежнему нравились ароматы ладана и воска, хотя теперь от них почти ничего не осталось. Их совершенно перебили резкие агрессивные запахи моющих средств, и смешанный аромат духов, которыми пользовались почти все женщины, от совсем юных девушек, только что окончивших школу, до раскрашенных старух, чей яркий макияж нее мог скрыть истинного их возраста бабушек этих вчерашних школьниц.
Она потушила спичку, услышав шаги и голоса первых детей, пришедших на занятия. Наконец-то они явились!

Она дождалась, пока они рассядутся на скамьях и кончат болтать. Для нее этот храм был не просто классной комнатой, а местом, где надлежит хранить молчание; но даже здесь было нелегко заставить детей молчать.
Она уже собралась было перекреститься и начать урок, как вдруг заметила, что среди них нет Марты, девочки, которая всегда так внимательно слушала. В свои девять лет она проявляла такую доброту, ум и веру в Бога, что Хулита говорила о ней дону Лукасу как о величайшей драгоценности, о которой они должны заботиться, чтобы направить ее на путь служения Церкви.

- А где Марта? - спросила Хулита. - Она заболела?
Дети переглянулись, не решаясь ответить.

- Беатрис, - обратилась она к одной из ее подруг. - Где Марта?
- Она сказала, что больше не придёт, - прошептала девочка.

- Больше не придёт? - осторожно переспросила она, словно боясь узнать что-то страшное.
- Нет.

- Но почему? У нее что-то случилось?
- Ее родители теперь - свидетели Иеговы.

- Свидетели Иеговы? - воскликнула она. - Что, так внезапно?
- Да, - наперебой повторили несколько голосов, стремясь пересказать эту новость со всех подробностях.

Ей пришлось сесть на стул, стоявший перед рядами скамей: так у нее дрожали ноги. В очередной раз она убедилась, что, так или иначе, несмотря на свой почтенный возраст, положение и осознание того, что на протяжении тридцати пяти лет ее никому не удалось соблазнить, в своих отношениях с детьми она всегда терпит поражение.

Ученики замолчали, увидев на ее лице выражение презрения и боли, которые вот-вот перейдут в раздражение на их тупость и плохое поведение. Они молча и неподвижно застыли, чувствуя себя в какой-то мере виноватыми в измене Марты, и теперь их пугал взгляд учительницы, смотревшей на них так, будто они и сами были какими-то сектантами. Через минуту они увидели, как учительница с трудом поднимается со стула, проходит между рядов скамей к алтарю и преклоняет колени. Затем они услышали ее слова:

- Давайте помолимся, Господу нашему, чтобы он вернул Марту на верный путь, - сказала она.

***
Дети давно разошлись. Она поднялась со стула и, преклонив колени перед алтарём, медленно перекрестилась. Она очень устала.
Выключив свет в ризнице, она в потемках направилась к выходу; этот полумрак так любят летучие мыши!

Выйдя из церкви, она с трудом четырежды повернула ключ в тяжёлом замке. На улице было совсем темно, словно гранитные стены поглощали весь свет от фонарей. Она направилась в сторону проспекта, где, несмотря на прохладу последних сентябрьских дней, было ещё много гуляющих. Перейдя дорогу по светофору, она ступила на тротуар и вдруг увидела Моисея с девушкой. Они шли, держась за руки.

Он, казалось, не видел ее и, против своего обыкновения, Хулита Гусман оглянулась, желая убедиться, что девушка - та же самая, что была у него два года назад. Конечно, это была она. Девушка жила в доме напротив, и несколько месяцев назад, покупая что-то в магазинчике, она услышала, как, девушка кому-то говорила, что рассталась со своим женихом.
И теперь Хулита Гусман порадовалась, что все у них наладилось.

Когда Моисес пришел в школу, он не вызывал у нее доверия. Да, конечно, подобное чувство вызвал бы у нее любой человек с резкими движениями и вызывающей манерой разговора, но у нее были причины опасаться именно этого парня. Она знала его родителей и знала, что в детстве он подолгу оставался дома один, потому что родители почти все время, проводили в баре, который содержали.

Она же была уверена, что в основе воспитания ребёнка должны, лежать контроль, порядок и дисциплина, и ей подобная самостоятельность в столь раннем возрасте казалась миной замедленного действия. Однако, до сих пор Моисес не казался склонным к бесконтрольному или скандальному поведению. Безусловно, ей не нравилась его манера одеваться, его обритая голова и серьга в ухе.

А еще меньше ей нравился его отказ от военной службы по соображениям совести. Однако, несмотря на это, в школе очень скоро оценили его как работника. По крайней мере, при ней он не ленился и обычно беспрекословно выполнял маленькие поручения, которые ему давала секретарша, даже те, которые не обязан был выполнять: как, например, изготовление фотокопий или штампование шестиста учебников, потому что эти задачи составляли часть его работы.

Если на перемене кто-то из детей падал или получал травму, Моисес - она упорно отказывалась называть его Момо, же желая портить такое красивое библейское имя столь неблагозвучным сокращением - без колебаний бросался на помощь и унимал кровь, чем все учителя почему-то брезговали. А кроме того, он был очень чистоплотным.

Его поразительная, опрятность ее тоже удивляла, потому что кожаные куртки и серьги в мужских ушах у нее всегда ассоциировались с отсутствием гигиены, что, по крайней мере, в данном случае, не имело ничего общего с действительностью. Так что ей потребовалось немало времени, чтобы пустить его в свой кабинет и понять, что что будет скучать по нему, когда через два-три месяца он уйдёт.

Она также порадовалась, когда увидела его с девушкой, которая была на несколько лет старше его и могла сгладить кое-какие недостатки молодости, которые он упорно демонстрировал. По окончании прошлого учебного года , прислушавшись к ходившим по району сплетням, она заподозрила, что у него что-то было с Ритой.

Она никогда не принимала участия в вечеринках, как делали ее товарищи. Она бывала лишь на банкетах, когда кого-то провожали на пенсию, потому что это было торжественное действо, которое никак нельзя было пропустить, чтобы не обидеть виновника торжества. Часы, проведенные в ресторане, всегда тянулись для нее слишком долго.

Она совершенно не вписывалась в эти пьяные гулянки. Она не умела улыбаться, слушая грубые и пошлые сплетни, не решалась выступить с каким-нибудь невинным замечанием, чего, впрочем, ей никогда и не хотелось. Ела она мало, а к спиртному и вовсе не притрагивалась. Она старалась не двигаться с места, а если все же приходилось это делать, передвигалась на цыпочках. Никто ею интересовался, да и ей самой никто из них не был интересен.

Во время последнего прощального ужина Моисес и Рита сидели рядом, и она видела, как они смеются, и удивленно ловила из своего угла их как будто случайные, но при этом заговорщические взгляды, брошенные поверх бокалов с вином, кусков жареного мяса с кровью и выпученных глаз лежащих на блюдах рыб. Это были заинтересованные, доверительные взгляды, которые им едва удавалось скрывать, не вполне уместные для учительницы и юного наблюдателя-альтернативщика.

В последующие недели, остававшиеся до окончания учебного года, она иногда видела, как они сталкиваются в коридоре или у дверей ее кабинета; она старалась подслушать их мимолетные негромкие разговоры или увидеть особое тепло во взглядах. И, хотя ей так и не удалось выведать ничего особенного, она все равно подозревала, что они... У нее язык не поворачивался произнести это слово. Как же ее коробило это слово: любовники! Оно обжигало ей рот, словно каленым железом.

В конце концов ее подозрения окончательно развеялись, и, если какая-то тень сомнения еще оставалась, то, когла она, смотрела в спину этой парочки, идущей по тротуару, держась за руки, она окончательно рассеялась.

Казалось, это маленькое открытие придало ей смелости, и она свернула с проспекта в тёмный узкий переулок, куда выходили запертые в этот час мастерские и пустыри, чтобы сократить дорогу. Машины здесь обычно не ездили.

Она тут же пожалела, что выбрала эту дорогу. Немногие фонари были поташены, и темные пустынные тротуары и казавшиеся необитаемыми подъезды внушали ей страх. Ей не хотелось оборачиваться назад. Крепче прижав к себе сумочку, она ускорила шаг.

Даже усталость ее куда-то исчезла, но, едва она миновала переулок и добралась до своего района, где горели огни баров и слышался шум автомобилей, мчавшихся в обоих направлениях, она почувствовала себя совершенно измученной, как старая кляча, которой пришлось бежать со всех ног, хотя у нее уже нет ни быстроты, ни выносливости.

Войдя в дом, она заперлась на оба замка и на цепочку и, хотя, было еще только начало осени, включила отопление, чтобы унять охватившую ее дрожь.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547740

Переводчики: passiflora