Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Capítulo 14

Это был первый день вечерних занятий, и Альба сидела рядом с ней, плечом к плечу. Поскольку обе они устали за последний час, она дала ей лист бумаги и попросила что-нибудь нарисовать, но хорошо бы, чтобы рисунок имел какое-то отношение к ее семье.

В первую минуту девочка сомневалась, неподвижно сидя перед листом белой бумаги, словно что-то в ней сопротивлялось, сковывая мускулы и связки и не давая, руке свободно двигаться по листу. Казалось, она чувствовала, что здесь какая-то ловушка, что ее пытаются, заставить выдать какую-то тайну через рисунок, если уж она не хочет рассказать ее простыми словами.

Рита подумала, не слишком ли она поторопилась, попросив девочку о чем-то таком, что интересно только ей.
С того дня, когда они с Хулианом Монастерио - больше она не забудет его имени; на следующее утро оно само сорвалось у нее с языка, с ударением на последний слог; первый звучал немного резковато, второй - неожиданно протяжно и сладко, а вот на третий приходилось ударение; так вот, с тех пор, когда
сидели вдвоем на террасе, пока Альба в одиночестве играла в парке в песочнице, она не могла избавиться от воспоминаний о нем.

Не то чтобы его образ постоянно преследовал ее; скорее, он казался смутной неуловимой тенью,
вроде одного из тех тонких ароматов, которые замечаешь, лишь когда случайное движение доносит его до тебя, или если какой-то другой резкий или неприятный запах напоминает о нем, и тогда она подносила запястье к носу, чтобы защититься от внешней грязи.

Его образ часто посещал ее в последнее время, она и сама не знала, почему. Но знала, что он всегда появляется при свете дня, чистый и светлый, держа что-то в руках. Он вел себя не так, как Нельсон или Моисес, когда они украдкой пробирались на свидание, скользя в полумраке тайком вдоль стены. Такое впечатление - как ей казалось сейчас - что они сжимали в руках какие-то острые предметы.

Так же, как не могла сопротивляться желанию как можно больше узнать о нем. Этот мужчина... - как же его звали? Их встреча была слишком короткой, а ее дружба с отцом девочки началась слишком странно, вторгнувшись в ее личное пространство; хорошо, пусть не вторгнувшись, но, в любом случае, она склоняла к доверию ю, в то время, как обычно двое взрослых людей ведут разговоры о каких-нибудь тривиальных вещах, и лишь потом переходят - если вообще переходят - к более деликатным вопросам.

Но их беседа - она сама не заметила как - привела их прямо в самое сердце забот и конфликтов. Поэтому, с того самого дня, ей хотелось узнать как можно больше о его повседневной жизни, чтобы как-то уравновесить первоначальную растерянность.
Она почти ничего не знала о нем, о его работе, о его семье, о его вкусах, о тех местах, где он бывает в часы досуга, когда не уделяет внимание дочери. Она чувствовала себя так, будто побывала у него дома и знала всю его обстановку, которую, однако, представляла весьма приблизительно: фасад, дверь, окна.

Она подозревала, что, возможно, после таких откровений, она почувствует себя несколько неловко, как человек, который вечером выпил лишнего и рассказал о себе слишком много, а наутро в ужасе раздумывает, как окружающие смогут использовать против него же полученную информацию.
За эти шесть дней она больше его не видела. С тех пор Альбу из школы всегда забирала женщина - девочка сказала, что ее зовут Росио.

Итак, она попросила ее нарисовать свою семью или свой дом, и в конце концов девочка все же начала рисовать , в то время, как Р та открыла книгу, сделав вид, будто читает.

Первым делом в центре листа появился прямоугольный бассейн, обведённый двойной чертой, кап будто девочка боялась, что вода из него может вылиться. Внутри бассейна выныривала из воды ее собственная фигура. Неумелость ее пальцев не помешала ей передать атмосферу благополучия, проблеск улыбки на лице девочки, проступавшей сквозь ореол капель, стекавших с ее волос.

Рита наблюдала за ней, не говоря ни слова, ожидая, когда на бумаге появится ее отец, в полной уверенности, что рисунок расскажет о природе
отношений Хулиана Монастерио с дочерью: очевидно, что они были очень близки, даже слишком близки, и эта близость непроницаемой стеной отгораживала их от внешнего мира.

Разумеется, следующей появилась именно его фигура: он стоял рядом с бассейном, глядя на воду. Под его ногами Альба написала его имя: ПАПА, словно боялась, что другие не поймут, кто это такой, и хотела, чтобы всем было ясно, кто этот мужчина, стоящий рядом с ней.

На лице мужчины не было улыбки, но оно также не казалось несчастным или грозным. Оно было спокойным, неподвижным, безучастным, но при этом необычайно уравновешенным благодаря чёткой симметрии черт. Однако, Рита заметила во внутренних уголках его глаз какие-то странные полукружия, похожие на опухшие слезные протоки.

Когда Рита, не в силах сдержать любопытства, спросила, что это такое, Альба ответила, что это дырочки, через которые вытекают слезы.

Тогда она невольно отдернула палец, словно коснулась крови, понимая, что слишком далеко зашла в своём любопытстве; слишком взволновала ее эта деталь в образе отца девочки, которая, несомненно, произвела на малышку сильное впечатление.

Эти опухшие слезные протоки могли говорить о печали, но не объясняли полной картины этого кошмара. Рита порадовалась, что портрет ее отца не производит впечатления человека, раздавленного горем, которое мешает ему поверить в счастье. Она невольно подумала, скол ко раз девочка видела, как он плачет.

Затем в верхней части листа появились два мальчика, играющие в футбол красно-зеленым мячиком чуть подальше бассейна. Она спросила, кто эти мальчики, и Альба сказала, что это ее кузены, назвала их ро именам.

Она не удивилась, что свою маму Альба нарисовала в последнюю очередь. Она подозревала, что манера рисовать - внимание к деталям или, наоборот, расплывчатость, размеры фигур, место их расположения - наиболее конфликтный момент в ее работе. Альба сомневалась, и был даже момент, когда она повернула к ней голову, как будто хотела сказать, что уже закончила, или что хочет добавить что-то ещё.

Рита сидела, уткнувшись в книгу, которую не читала, притворяясь, будто не замечает ее сомнений, и вынуждая ее самой принимать решения.
Затем девочка уперлась карандашом в левую часть листа и несколько секунд сидела неподвижно. Потом она повернулась и встала. На бумаге осталась лишь черная точка.

Альба очень хорошо рисовала, и Рита понимала, что ей нетрудно будет изобразить свою маму - если это и впрямь была ее мама - но что-то ее удерживало, что-то мешало нарисовать ее рядом с собой и отцом.
Наконец, решительным движением она начала очерчивать контуры фигуры, ног, рук, в одной из которых она держала коробочку, в какие упаковывают подарки, а затем - головы. Под этой фигурой она не написала ни единого слова.

- Я устала, - сказала она наконец.
- Да? А я ещё нет. Расскажи, что ты нарисовала.
- Вот папа, - указала она острием карандаша. - А это я. Это мои кузены. Это мама.

- А бассейн? У тебя дома есть бассейн?
- Нет, это моих кузенов.
- Они приглашают тебя поплавать?
- Иногда.

- Мама принесла тебе подарки? - указала она на фигуру матери.
- Да.

Она уставилась на фигуру женщины. Женщина стояла очень далеко от отца, у самого левого края бумаги, так близко к нему, что ее правая рука почти вылезла за край. У нее были длинные волосы и короткая юбка. Хотя она была немаленьких размеров, и девочка тщательно нарисовала все детали, ее фигура казалась здесь инородным телом, в то время, как главным центром притяжения являлся бассейн, вокруг которого собрались остальные персонажи. Женщина смотрела куда-то за пределы листа, словно там, снаружи, было что-то более интересное.

- Очень красиво. Мне очень нравится. Ты мне его подаришь?
- Да.

- Я повешу его на стену, - она встала и прикрепила рисунок к стене несколькими кнопками.- Пусть все видят, как хорошо ты рисуешь.

Альба слегка улыбнулась и принялась складывать карандаши в пенал, заботливо укладывая каждый на свое место, согласно цветовой шкале.
Прозвенел звонок. Рита погладила ее по голове и отпустила.

Она зажгла сигарету и медленно закурила, собираясь с силами, чтобы идти на собрание. В классах запрещалось курить, но она нарушала это правило лишь к вечеру, когда детей к ней больше не приводили; а скоро придут уборщицы, откроют окна, выметут весь мусор и пропылесосят ковер.

Спустившись по лестнице, она направилась в учительскую. Почти все уже были там, молча или тихонько переговариваясь. Это было первое совещание со дня смерти Ларрея, и, хотя на протяжении этих дней все много о нем говорили, сейчас никто не упоминал вслух его имени.

Большой прямоугольный стол давал возможность видеть лица собеседников, особенно в эти минуты, когда все старались ходить на цыпочках, и никому не хотелось стать объектом всеобщего внимания. Ее не покидала мысль, что у кого-то из них, сидящих за столом плечом к плечу, руки обагрены кровью. А возможно, все думали лишь об одном: чтобы это собрание поскорее закончилось.

Вскоре пожаловали Нельсон, Хулита Гусман и небольшая группа опоздавших, ждавших в коридоре. Если на прежних совещаниях всегда настоятельно просили тишины, то сейчас все сгорали от нетерпения услышать, что скажет Нельсон.

Любое принятое им решение будет внимательно рассмотрено, а потом станет ясно - как после всеобщих выборов декреты первого совета министров раскрывают намерения правительства яснее, чем программа выборов - какие решения будут им приняты в будущем.

Хулита Гусман открыла книгу записей актов, чтобы прочесть запись о предыдущем собрании, одобрено там это или нет. Однако, Нельсон подал знак, призывая набраться терпения.

- Прежде всего, - начал он, -дирекция хочет поблагодарить вас всех за вашу сдержанность и спокойствие, которые вы проявили в последние недели, за то, с каким достоинством вы пережили это несчастье, так, подкосившее нас всех. Это еще раз доказывает, что сейчас досадный эпизод произошел по причине незащищенности наших граждан, из-за которой в школу пробрался чужак, - таково наше общее мнение. Хочу также поблагодарить лейтенанта за его скромность, с которой он делает свою работу, не привлекая при этом полицию из центра, о чем мы сообщили в письме, которое находится в общем доступе, и каждый может с ним ознакомиться.

Он сделал паузу, окинув взглядом учителей, словно хотел убедиться, что не только завладел всеобщим вниманием, но и вызвал всеобщую симпатию своей новой манерой вести собрания - торжественной и церемонной, так отличавшейся от манеры Де Молиноса - более сухой, авторитарной и поспешной. Он всегда старался избегать всякой риторики и решать все вопросы кратчайшим путём.

- Я понимаю, как потрясла нас всех смерть Ларрея, и что мы еще долго будем приходить в себя, - начал он. - Но школа должна заниматься учениками, и очень важно, чтобы они как можно меньше заостряли внимание на случившемся. А лучший способ добиться этого - окончательно вернуться к нормальной жизни. Лейтенант выполняет свою работу, а мы должны выполнять свою.

Уроки должны проходить с наибольшей эффективностью, и ежедневные планы урока должны строго выполняться. Это -лучшая помощь, какую мы можем оказать следствию. Поэтому, хоть мы и никогда не забудем о его смерти, наш коллектив больше не должен интересоваться этим делом, по крайней мере, пока не появятся новости о результатах расследования. Думаю, что сам Ларрей, который так заботился об учениках, со мной бы согласился.

Рита видела, как все головы согласно закивали, признавая правоту Нельсона - словно волна
прокатилась по трибунам во время футбольного матча, добралась до нее и вновь откатилась назад, к столу Хулиты Гусман, где и затихла. Казалось, все были согласны с сомнительным заявлением нового директора, которое потом смогут повторить за пределами школы - возможно, потому что оно описывало их собственные желания лучше, чем это могли бы сделать они сами.

Секретарша принялась зачитывать запись прошлого собрания, но Рита не слушала. В ушах у нее стояли слова Нельсона, призывавшего официально забыть о Ларрее: о дать ему дань чести и памяти, а потом - забыть, с чем, кажется, все остальные были согласны.

Если поначалу его смерть стала ужасным и горьким событием, то сейчас, по прошествии нескольких недель, горе и страх ушли, не оставив никаких подсказок, кто же убийца, зато оставив после себя неловкое беспокойство, призывавшее держаться в стороне от всяких расследований - будь то лейтенант или тот высокий детектив, что шныряет по школе - это их дело: устранить убийцу. Ларрей был мёртв, и все, конечно, сочувствовали его семье, но какой смысл рыдать? Ведь, в конце концов, все они по-прежнему живы.

Оглядевшись вокруг, она подумала, что ее коллеги отнюдь не настолько потрясены, как говорит Нельсон. За эти недели никто даже не вспомнил о нем и о его ужасной смерти, при мысли о которой седеют волосы. Они слушали, как Хулита Гусман зачитывает запись, и она была уверена, что никто из них не попросит о переводе в другую школу, не запятнанную кровью.

Их все вполне устраивало: они могли спокойно работать, ожидая выхода на пенсию. И если кто-то из них, задержавшись после последних уроков, еще испытывал беспокойство, проходя по темным и пустынным школьным коридорам, то это опасение оказывалось намного слабее, чем лень.

Хулита Гусман продолжала монотонно зачитывать запись собрания, тем которого никто не помнил. Рита знала, что никто не станет возражать, чтобы собрание закончилось как можно скорее. В эту минуту она решила, что, мо крайней мере, попросит о переводе. Она не может оставаться здесь и жить под сенью чего-то аномального. Уехать в какой-нибудь пригород большого далекого города, а то и вовсе - в деревню на берегу моря, где летом сияет солнце и ходят высокие светловолосые люди, которые любят море и говорят на другом языке, а зимой дует соленый порывистый ветер, продувая классы выбранной ею школы...

Рядом с собой она услышала голос Матильде Куаресмы, которая рассказывала своей более молодой подруге о конфликте, случившейся в ее классе между двумя учениками. Чтение записи никого не интересовало, и вокруг уже начали шептаться. Из рассказа жены Де Молиноса Рита разобрала лишь несколько фраз, которые здесь, в учительской, центре, школьной жизни, откуда по всей школе распространялась благодать, словно от церковного алтаря или энергия от ядерного реактора, показались ей едва ли не кощунством.

- В таких случаях хулиганов лучше ставить их в угол, лицом к стене, - заявила Матильде. - Это для них гораздо действеннее.

Рита тоже не слушала секретаршу. От этого шёпота рядом с собой она лишь больше разозлилась. Если детей считать своими заклятыми врагами, которых нужно сломить любой ценой, все решения, принятые в этой учительской, не стоят и ломаного гроша.

Поддельные бумаги, чтобы оправдаться перед начальством, о которых все тут же забывают, едва учитель закрывает за собой дверь класса. Она подумала, что не все ее коллеги такие, и несправедливо так обо всех думать. Но в эти минуты она была слишком подавлена, чтобы задаваться этим вопросом.
Пока Хулита Гусман дочитывала последние строчки, Рита скользнула взглядомпо лицам коллег, сидящих вокруг большого прямоугольного стола; на этих лицах читались нетерпение и скука, которых они даже не пытались скрывать.

Это были истинные столпы школьного общества. Они были так уверены в том, что их коллектив прекрасно делает своё дело, хотя никто из них в пятьдесят лет не знал о своей профессии больше, чем она знала уже в двадцать; они были так довольны своей компетентнотью, подготовленностью и результативностью, что подавляющее их большинство переводило своих детей на домашнее обучение. Внезапно она поняла, почему дети учителей почти никогда не выбирают профессию родителей.

Вдобавок ко всему, с первых лет им приходилось выслушивать бесконечные жалобы на работу, неблагодарность окружающих, на ежедневные недомогания, доходящие чуть ли не додрам. Из этих жалоб было ясно, что никто из детей ее коллег не захочет продолжить семейную традицию преподавания, в отличие от целых династий адвокатов, врачей, архитекторов, престиж которых только растет с каждым поколением.

И тут снова заговорил Нельсон, приступив к главным вопросам повестки дня: родительским собраниям, внешкольной деятельности, опросам внутренней организации, управления и бюрократических поправок.

Рита ждала, что он будет говорить долго, но через пятнадцать минут он закончил. Это что же - все, что он хотел сказать? - недоумевала она. - Раньше он говорил лучше - в те времена, когда ещё не был директором.
Она огляделась кругом, ожидая, какого-нибудь замечания, вопроса, презрительной реплики, подтверждающей, что в своём мнении она не одинока. Но все удовлетворенно молчали, не считая, нужным ничего менять. Де Молинос казался немного удивленным тем, что это собрание ничем не отличалось от тех, на которых он сам председателтствовал еще несколько недель назад.

За все время своей речи Нельсон ни разу не взглянул на нее, словно боялся посмотреть ей в, глаза и увидеть в них разочарование.

Все спокойно шло своим чередом, пока не дошло до заголовка "Другие вопросы", который шел последним пунктом.
Завуч Корона взял слово, чтобы напомнить о датах школтных праздников и сообщить о полученной информации относительно здравоохранения.

- Фтор уже привезли, - добавил он. - Напоминаю, что мы должны раз в неделю давать его детям. Сторож будет приносить графин в каждый класс.

- В мой класс прошу не приносить, - заявил Де Молинос. - За здоровье детей отвечают их родители, они и должны этим заниматься.

Де Молинос заговорил впервые, и все посмотрели на него, удивленные непримиримостью его тогда по такому пустяковому вопросу. Рита подумала, что его выпад против Нельсона был обусловлен не столько нежеланием выполнять совершенно необременительную работу, заставляя детей полоскать рот фтором в течение минуты, сколько стремлением вынудить Нельсона отказаться от каких-то своих предложений, обесценив тем самым свой статус новатора.

- В любом случае, это дело Министерства здравоохранения. Если у ребёнка обнаружится кариес - мы не несем за это ответственности. Это дело врачей или его родителей, но не наше. Достаточно того, что мы учим его математике, языку и религии, чтобы мы еще брали на себя обязанность обучать его правилам гигиены.

Рита ждала, что Нельсон своим блестящим и остроумным ответом поставит Де Молиноса на место. Его последние фразы ее глубоко разозлили. А силу специфики ее собственной работы, близкой порой к медицинской, она услышала в них гадкий намёк. Сама она всегда считала, что научиться жить, уважая других, ненавидеть насилие и соблюдать элементарные правила гигиены столь же важно, как знать законы физики, основы географии, поскольку то и другое неотделимы друг от друга.

Она сомневалась, что кто-то может любить естественные науки, или математику, или языки, не питая при этом любви к чистоте или покою, который приходит от осознания порядка в этом мире, где любой вещи и любому живому существу уготовано своё место, и торжества правды над силой. И Нельсон всегда был с ней согласен. Именно поэтому её так удивил этот его примиряющий и опасливый ответ.

- Думаю, мы сможем как-то урегулировать этот вопрос.

Она выпрямилась на своем стуле, приготовившись узнать, как именно он предлагает урегулировать этот вопрос. Она, посмотрела на завуча Мануэля Корону. Но даже он, который всегда настаивал на внедрении гигиены в учебный процесс и сам являлся примером личной опрятности, казалось, не собирался вмешиваться.

- У нас достаточно фтора, хватит на всех детей. Мы можем написать записку родителям. Кто хочет, может принести с собой контейнер, - предложил Нельсон. - Каждый ученик получит положенную дозу, которую сможет принять дома.

- Думаю, так будет лучше, - заявил кто-то. - Мы не обязаны заниматься подобными вещами.

Она с недоумением слушала все это, чувствуя, как ее все сильнее заливает краска стыда. Она не знала, входит ли в их обязанности эта конкретная процедура, но знала что забота о здоровье и гигиене учеников - точно входит. Точно так же, как в программе детского сада четко указано, что необходимо проверить, крепко ли завязаны шнурки на ботинках трехлетнего ребенка, который собирается спускаться по лестнице в двадцать пять ступенек, и воспитатели это делают. Но наибольший гнев у нее вызвал именно Нельсон, предложивший такой... компромисс. У нее просто не не было слов, как еще это назвать.

- Ну, что ж, - сказала она. - Тогда мы так и сделаем. Будем выдавать фтор тем, кто об этом попросит, и забудем об этом деле.

Хотя думаю, нам все же не стоит забывать об этом деле! - тут же рассмеялась она, опровергая собственные слова и стараясь сдержать агрессию, которую вызывала у него большая часть этих сорока лиц, удивленно смотревших на нее. - Сколько лет будет длиться эта оздоровительная программа? - спросила она.

- Лет десять - двенадцать, - сказал Мануэль Корона. - И до сих пор это всегда выполнялось.
- Да, конечно.

- Не думаю, что это хорошая идея: отказываться от одной из немногих полезных привычек, которые мы прививаем школьникам.

- Я тоже не думаю, что десяти - двенадцати лет достаточно, чтобы привить какую-либо привычку, - отозвался чей-то голос - из тех, что неспособны отличить эмор от злобного сарказма.

- С другой стороны, мы знаем, что как, раз те дети, которым фтор особенно нужен, его и не получат, потому что их родители не покупают им даже зубных щёток, - добавила она, не обратив внимания на едкое замечание.
В другое время ей было бы стыдно произносить такие слова, когда на нее смотрит столько народу, но ее возбуждение помогло ей, отстаивать то, что он сказал раньше.

Нельсон посмотрел на нее так, словно раздумывал, стоит ли идти короткой дорогой через лес.

- Хорошо, я поручаю тебе заняться этим в моем классе, - снова послышался голос Де Молиноса, который принд этим выжидающе молчал, чтобы теперь бросить ей одну из этих своих ядовитых реплик, на которые у нее никогда не находилось ответа.

- Хорошо, хорошо, - примиряюще перебил Нельсон. -:Пусть каждый делает то, что считает нужным. Пусть они полощут рот в классе или забирают фтор домой, как им будет угодно.

Растерянная и ослабевшая, она молчала, не зная, какие еще темы будут затронуты, но вскоре увидела, что все уже встали, собираясь уходить. Она так ничего и не написала на страничке этого собрания: чистый белый лист бумаги как нельзя лучше отражал пустоту у нее в душе.

Никто даже не подал голос, чтобы поддержать ее, и это всеобщее равнодушие напомнило ей, что есть немало вещей, способных причинить ей боль. Она закрыла папку, ни на кого не глядя, думая при этом, что слишком переоценивает маловажный вопрос, который так ее разозлил; к тому же, эта программа действительно казалась слишком долгой и явно бесполезной. Но она не могла, об этом забыть. Конечно, - думала Рита, - она попросит перевода через несколько недель, как только дождётся звонка.

Вернувшись в свой кабинет, она уже взяла сумочку, собираясь уходить, но тут в, дверь постучали, и вошел Нельсон, закрыв ее за собой.

- Чего тебе надо? - спросила она.
- Ты, кажется, очень расстроилась.

- Конечно, я расстроилась. А ты, конечно, пришел, чтобы меня утешить?
- Да, именно за этим я и пришёл.

Она посмотрела ему в глаза, подбирая слова, которых не могла произнести на собрании.

- Не могу поверить, что ты так изменился, - сеазалс она. - Если бы ты сказал мне это несколько недель назад, что будешь защищать на собрании Де Молиноса, что будешь потакать его лени - при твоем-то понимании, что такое школа и дети! - я бы, просто не поверила.

- Все не так, Рита. Ты же знаешь, что это не так. Школа - это не поле боя, где необходимо разбить врага. Порой приходится уступать в каких-то мелочах, чтобы не идти на компромиссы в более важных вопросах.

- Это я уже слышала в другом месте и гораздо лучше сказанное. Но именно эти вопросы, которые кажутся мелочами, и отличают элитную школу от казармы или исправительной колонии. Думаю, ты это уже слышал не один раз.

- Я уверен, не стоит злиться из-за таких пустяков, - сказал он. - Эффективность фтора не доказана.

- Нет, конечно. Особенно для детей, которые идут к зубному врачу лишь тогда, когда зуб уже прогнил, и дело безнадежно. Это обычная школа, а не элитный интернат. Некоторые дети могут получить фтор только здесь, и другой возможности у них нет. Только не повторяй, что тебе наплевать, сколько в классе учеников с кариесом.

Она внезапно почувствовала такую уверенность в своих словах, такую внутреннюю твёрдость, что ее уже не волновало, что она явно преувеличила важность этого вопроса. Она направилась к двери, собираясь выйти, но Нельсон не двинулся с места. Она видела, как его рука - левая рука, которая прежде казалась ей такой привлекательной - мягко удержала ее за плечо.

- Думаю, ты все принимаешь слишком близко к сердцу, и это не идёт тебе на пользу. Ты не можешь быть с коллегами более суровой, чем с учениками.

- Разумеется, могу. У меня нет причин быть суровой с детьми, - она вырвала у него свою руку. - Пропусти меня, пожалуйста.

- Рита, я понимаю, что ты нервничаешь. Ларрей был твоим другом, и я знаю, как он был тебе дорог. Я его не убивал и никак не причастен к его смерти.

- Ты никогда и ни в чем не виноват, Нельсон. Ни в чем, - произнесла она шёпотом, чувствуя, что устала бороться в одиночку с этим раздраем, который был всем очевиден, но никто при этом даже не попытался ее успокоить.
Она мягко отстранилась его и вышла.

Уже стемнело, и дети, игравшие во дворе, разошлись по домам, оставив пустые площадки. Она шла одна, вспоминая едкое замечание Де Молиноса, любезно предложившего ей прийти к нему в класс и сделать за него его работу.

Вот почему она постоянно сталкивается с людьми, от которых видит только гадости? - думала она. - Почему уже в который раз все кончается конфликтами с окружающими: просто из-за того, что она хочет честно выполнять свою работу и вести свои занятия в тех условиях, где непременно требуется печать в паспорте, чтобы быть любимой?

С самого дня смерти Ларрея она знала, что больше ни с кем в школе у нее не будет такой дружбы, но она, по крайней мере, ожидала, что все будут с ней вежливы. Когда она приехала в Бреду работать, она никого здесь не знала. Она оставила свою семью, свой город, своих друзей, которых сильно этим расстроила.

В общем и целом она была уверена, что на новом месте все у нее будет хорошо, никто ее там не обидит, и ни у кого нет причин, чтобы причинить ей боль.
И вот однажды, - думала она, - ты, обнаруживаешь, что зло проникает через любые двери, и для того, чтобы сделать тебе гадость, не нужно никаких причин.

Она прошла по террасе, выходящей на парк, где неделю назад сидела с Хулианом Монастерио, и теперь вспомнила об этом со щемящей безнадежностью. Она остановилась на тротуаре на пару секунд, подумав, о том, как хотелось бы ей еще посидеть с ним, поболтать о разных пустяках, сидя на одном из этих белых стульях с бокалом в руке. Рядом с ним она чувствовала себя защищённой - сама не понимая, почему, но она была уверена: что бы ни случилось, он не станет высмеивать ее при посторонних.

Она направилась было к дому, но вскоре свернула к него магазину, находившемся на торговой улице рядом с площадью. Сквозь стекло витрины она увидела его, сидящего за компьютером. За соседним столом сидел другой мужчина, помоложе его; она поняла, что это - служащий.

У нее не было никаких причин н задерживаться, и она уже было собралась идти своей дорогой, когда он вдруг поднялся, чтобы что-то взять, и увидел ее сквозь стекло витрины, стоящую на другой стороне улицы. Он открыл дверь, вышел наружу и направился к ней, как будто догадался, что Рита отказалась здесь вовсе не потому, что хочет купить оргтехнику, и не хотел, чтобы служащий слышал их разговор.

В первый миг на его лице мелькнула радость, которая тут же сменилась растерянностью, близкой к беспокойству - выражение той самой уязвимости, какую она уже видела на его лице во время их двух предыдущих встреч, и ей захотелось успокоить его. Она поняла: он боится, что она скажет что-нибудь нехорошее об Альбе, у которой не ладилось с уроками, или что она отстает в развитии.
Они поздоровались.

- Вот, проходила мимо и остановилась посмотреть, - поспешила она сказать, как будто оправдываясь. - А внутри увидела тебя.
- Ты с работы? - спросил он, указывая на ее папку.
- Да, с работы.

- Ты сегодня припозднилась, - заметил он.
- У нас было собрание.

Хулиан Монастерио бросил взгляд вглубь магазина, где Эрнесто стучал по клавиатуре компьютера. Его собственный компьютер тоже был включён.

- Закончу одну маленькую работу и пойду домой к Альбе, - сказал Хулиан. - Ты не против, если мы встретимся попозже и поговорим? - предложил он. - Или поужинаем?
- Нет, не против, - согласилась она.

Они договорились, где и когда встретятся, и распрощались, полные надежд и предвкушении.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547741

Переводчики: passiflora