Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Capítulo 15

В первые недели после развода - если можно назвать разводом уход жены - Хулиан Монастерио представлял те места, где была теперь Дульсе, и была не с ним: все те страны, куда они в былые времена хотели поехать, горы и пляжи, поезда и корабли, на которые они мечтали сесть и уже никогда не сядут.

Он представлял ее, идущую по песчаному пляжу, обнимая за талию мужчину, рука которого лежала суть пониже ее спины, на самом чувствительном месте ее бёдер; видел, как она улыбается, позируя фотографу на углу какого-нибудь старинного здания, залитого солнцем; или как она дремлет, откинувшись на спинку сиденья машины, которую ведет мужчина во время очередного долгого перегона между разными иностранными городами, куда он, должно быть, ее повез: Париж, Венеция, Прага, Будапешт, Стамбул.

Он чувствовал, что продолжает ее любить даже в своей ненависти, даже когда снова и снова называл ее шлюхой, шлюхой и шлюхой, пока это слово, пятнающее грязью любую женщину, не начинало жечь его губы. Тогда он замолкал, испуганный собственной безнадежностью, онемев от боли, ярости и стыда. А спустя два или три часа, когда звонил будильник, и ему приходилось собираться с силами, чтобы встать, прежде, чем проверить, сухие или мокрые простыни у Альбы, первые его мысли были о бывшей жене.

В полном изнеможения, закрыв глаза, он воображал, как в этот день Дульсе появится дома, как ни в чем не бывало, с теми же чемоданами в руках, с которыми она уехала, и все ее вещи снова вернуться обратно в шкаф, словно никогда его не покидали. А он и сам не знает, простит ли ее или же захлопнет перед ней дверь, бросив на прощание несколько презрительных слов - тех самых слов, что несколько часов назад обжигали его губы.

Но с наступлением рассвета боль его притуплялась, словно эта боль была слизью, которую выделяла ночная тьма. И тогда он думал, что, если она вернётся, он сможет пойти на компромисс и забыть об этих месяцах, когда был так несчастен, ради тех долгих десяти лет - целых десяти! - когда был счастлив.

Десять лет назад, - думал он, - кроватка Альбы еще была живым деревом.
Он приходил в свой магазин и смело погружался в работу, подкрепляясь кофе и сигаретами - он почти ничего не ел, и рот его, казалось, был полон пепла, - сидя, меж двух компьютеров, которые чинил или устанавливал программы.

Он сам отвозил покупки на собственной машине домой покупателям, обливаясь потом на раскаленных улицах Бреды. Стояла середина лета, сонного и белесого, как выгоревшая на солнце фотография. Пот стекал по его шее и подмышкам, когда он добирался до дома клиента, который еще пару часов назад сделали заказ и теперь с удивлением смотрели на его усилия.

Его знакомые, знавшие, что от него ушла жена - при той скоростью, отточенной в Бреде веками, с какой распространялись не только банальные сплетни, но и самая жестокая клевета - очевидно, думали, что не так уж он был безвинен, что этому его несчастью была какая-то причина, за что он и был наказан, но ему, не было дела до сочувственных или насмешливых взглядов. Он догадывался, что все расплачиваются так быстро и не торгуясь именно потому, что хотят поскорее закончить это неудобное общение или облегчить таким образом его страдания.

Он забирал чеки или купюры и снова выходил на раскаленные улицы, под палящее безоблачное небо. Над куполами церквей кружили аисты, притягиваясь, как магнитом, к шпилям колоколен. Уже начиналась осень, и все перед его глазами сияло золотом. Надо сказать, что к концу лета Бреда казалась сонной, выгоревшей, молчаливой и словно раздавленной весом тяжелого неумолимого солнца.

Однажды он остановился перед витриной книжной лавки, чтобы вытереть пот; за стеклом витрины красовались репродукции с видами достопримечательностей города: церковь и колокольня с огромными часами с каменным маятником, дворец семьи Де лас Осес, балкон, уставленный вазонами, полными цветущих гераней, кое-какие ремесленные изделия... Он постоял несколько секунд, узнавая знакомые места Бреды и дивясь тому, как, фотография преображает реальность, делая более ярким и привлекательным то, что в жизни видется, бледным, посредственным, скучным, бедным и кособоким.

В другой раз он наткнулся на дохлого осла. Он видел накануне, как этот осел бродил по улицам, окружающим рынок, не обращая внимания на гудки автомобилей, вынужденных тормозить, пропуская животное, идущее медленным величественным шагом, который мог стоить жизни и более ловкому животному.

В этот вечер ничто не предвещало его гибели, кроме потного кожаного ошейника вокруг его шеи - полосы кожи, широкой и темной, как лезвие ножа бербера. Появление осла в центре города в начале третьего тысячелетия казалось анахронизмом; животное, казавшееся, почти доисторическим, соседствовало с крмпьютерами , хранившими в себе все знания мира.

А потом его обнаружили в переулке, по которому грузовики ездили на рынок; его туша лежала, преграждая им путь, обсиженная целыми батальонами мух, ползавших по всему телу, от ануса до морды с полуоткрытой пастью, в которой виднелись желтые зубы, огромные, как фишки домино.
В конце концов приехали пожарные и увезли его.
Он не знал, почему ему вдруг вспомнились "Бременские музыканты", и он представлял себе петуха, кота и пса, покинутых самым наивным и неуклюжим своим товарищем на милость зевак, чтобы они могли продолжать свою карьеру, в которой бедняга осел оказался лишь помехой.

По окончании рабочего дня, с наступлением бессонной ночи, он задавался вопросом: что было нужно Дульсе, чего он не мог ей дать? Снова и снова перебирал он свои воспоминания, выискивая, какие-то детали, которые могли бы пролить свет на их жизнь накануне ее ухода - и не мог вспомнить, чтобы когда-либо был с ней жесток, или чтобы между ними были какие-то ужасные ссоры, которые могли бы оправдать ее поступок.

Иногда он думал: какой он, этот мужчина, с которым она уехала. Лишь однажды он видел его размытый силуэт с балкона, когда Дульсе приезжала, чтобы забрать Альбу, а тот ждал, сидя с машине, на которой они приехали. Сквозь лобовое стекло машины Хулиан увидел его смуглое лицо, но не смог разглядеть его черты, возраст и повадки.

Однако, он со всей четкостью представлял ее лежащей рядом с собой, представлял голой, в тех самых позах, которые она принимала для него, и чем более возбуждающими были эти позы и движения, тем нестерпимее и болезненнее становились эти видения, но при этом ему трудно было отказаться от них.

Так проходила ночь за ночью, и он засыпал перед самым рассветом, так и не найдя ответа среди всей этой обширной гаммы равно неприятных гипотез, не зная, был ли причиной его поражения недостаток нежности или отсутствие привычки к непристойностям, которые в последнее время все чаще нарушали мещанский этикет, ложась в постель.

После двух дней столь одержимого поиска ошибок, на рассвете второго дня он влруг вспомнил об одном маленьком эпизоде, случившемся много лет назад, когда они еще не были женаты, вскоре после того, как они стали встречаться. Этот маленький эпизод, который, после всего того, что случилось десять лет спустя, он уже и не знал, как трактовать: то ли как случайную неосмотрительность, как ему тогда казалось, то ли как горсть песка, который она умышленно бросила ему в, глаза, желая проверить быстроту его реакций.

Однако, если не успеть вовремя зажмуриться, песок непременно попадет в глаза, - подумал он.
История была такова: несколько дней они не виделись, потому что она ездила на север навестить родных. Когда она вернулась, он пришел к ней на съёмную квартиру, где она жила с подругами- в одну из тех девичьих обителей, что всегда набиты коврами, подушками, фотографиями, плетёной мебелью и прозрачными шторками в ванных комнатах.

Заперевшись в ее комнате, они стали нетерпеливо раздеваться. Дульсе нужно было незаметно отлучиться, и тут он вспомнил, как она прошептала ему на ухо с удивившей его непосредственностью:
- Если хочешь, можешь кончить.
Тогда она впервые произнесла это слово, отчего ему до сих пор было неловко, да что там - просто стыдно!
Прежде, когда они говорили о сексе - хотя им не нужно было много о нем говорить, им вполне хватало того, что они им занимались - они говорили о нем иносказательно, используя язык метафор, лично ими придуманных названий, какой придумывает почти каждая пара в знак того, что это - ее сокровеный мир, куда нет доступа посторонним.

Теперь же Дульсе сказала об этом с такой естественностью, что он подумал: говорит она такое уже не в первый раз, хотя он это слышит от нее впервые. Ему было нетрудно догадаться, что разные языки общение подразумевают разных собеседников. Но тогда он уже научился не доверять женщинам, которые, дожив до зрелости, не совершили ни единой ошибки, и со всей готовностью отдал ей свою любовь, приняв ее со всеми ее ошибками, решив считать, что если все это было до него - значит, этого как будто и не было.

Он думал о том, что и у него самого тоже есть прошлое, в котором ее не существовало, и что он не должен стремиться стереть ее прошлое, потому что вместе с ним может стереть и те ее черты, в которые и влюбился. Однако, несмотря на всю свою рассудительность, он чувствовал такие вспышки ревности, что не мог забыть их до сих пор, десять лет спустя.

Эти далекие и почти забытые детали всплывали в его памяти в те летние ночи, когда он бродил, голодный и пьяный, по раскаленному, как сковородка, городу, или когда он ворочался в смятой, мокрой от пота постели, то и дело перебираясь с места на место в безуспешной попытке найти, где попрохладнее и посуше.

Потом он начал думать, что у Дульсе всегда была какая-то тайная жизнь, в которую он никогда не имел доступа, как у тех монастырей, что показывают туристам свою блистательную и поразительную архитектуру, но при этом запрещают им входить в кельи или подземелья, скрывая от них тайную перспективу здания, без фундаментального осмотра которой любопытный путешественник не может быть уверен, что знает все об этом объекте.

Однако, Хулиан Монастерио не мог сказать, что не подозревал о ее существовании. В какие-то моменты он догадывался, что она может прорваться наружу, хоть и не представлял, когда и каким образом это случится. Несколько раз он пытался поговорить с Дульсе о ее тайной жизни, когда с ней в очередной раз случались приступы неоправданной нервозности, и она бросалась из глубокой депрессии в лихорадочный энтузиазм.

В эти периоды она не знала золотой середины: либо она воображала себя самой несчастной, либо, наоборот - самой счастливой женщиной на свете; то, что у нее было - сколь бы оно ни было прекрасным, добрым и замечательным - ее не радовало, а привлекало лишь все мрачное и далекое; по утрам он с трудом вставал, чтобы приняться за трудную работу, а вечером падал от усталости... Но, когда наступала ночь, и они занимались любовью, наполняя темноту поцелуями, он забывал обо всех предвестниках несчастья.

***
После ее ухода у него больше не было женщин, и предстоящая встреча с Ритой час спустя по-настоящему пугала его. Он боялся, что превратился в одного из тех бедолаг, что, потерпев неудачу в любви, считают всех женщин предательницами по вине той единственной, которая их предала.

Побрившись, он встал под душ, подставив под горячую воду шею и плечи, чтобы снять напряжение после долгих часов работы за компьютером. Потом долго тер свое тело жесткой мочалкой пока не почувствовал себя совсем чистым.
После ухода Дульсе он тщательно следил за собой, бросил курить, стал заниматься спортом, убеждая себя, что, если полезные привычки ведут к благополучию, то в дни несчастья они особенно необходимы.

Но чуда не случилось. Он понимал, что через пару месяцев он может поддастся соблазну, подстерегающему всех холостяков: перестанет следить за собой, превратится в неряху, будет плохо и торопливо питаться, приобретет кучу дурных привычек и погрузится в несокрушимый эгоизм, чего никогда не случается с семейными людьми.

Хоть он и пользовался дезодорантом, уверяя себя, что все эти заботы о чистоте необходимы для ужина с друзьями или сестрой Марией, но сейчас он со всей тщательностью мылся и брился, делая все, чтобы понравиться Рите, показаться ей привлекательным и приятным. Одного этого было уже достаточно для этого вечера.

Любая другая, более масштабная цель казалась не просто невозможной, но еще и крайне самонадеянной. Чему суждено сбыться, то сбудется, и не стоит торопить события: ни к чему хорошему это не приведёт. Сколько времени должно пройти, чтобы вновь заняться любовью? - снова и снова задавался он вопросом с удивительным спокойствием для мужчины, который десять лет спал только с одной женщиной, а теперь уже несколько месяцев жил один.

Сколько нужно времени для поцелуев, объятий и ласк, чтобы именно соблазнить женщину, а не просто арендовать ее губы и раздвинутые ноги? Чтобы не просто совокупляться, а полностью насладиться ею в, эти минуты?

Однажды, в одну из этих летних ночей, он оставил Альбу в доме сестры, взял машину и направился в дальний, бордель в надежде, что чужие ласки помогут ему забыть ту, которую он все еще желал. Проведя несколько часов за рулём, он остановился возле придорожного мотеля, освещенного множеством разноцветных огней: это место казалось отрезанным от всего мира.

С минуту он сомневался, не решаясь выйти из машины, которую припарковал в темном углу стоянки. Там, совсем рядом с обителью греха, с выключенными фарами и мотором, он сидел, недоумевая, какая связь между его одиночеством и тем, что он собирался сделать. Однако, возвращаться было поздно, и он в конце концов все же решился войти, напустив на себя безразличный вид, отличающий постоянных клиентов.

Внутреннее убранство и меблировка отнюдь не казались обшарпанными; его удивили чистота, яркий свет и явно ухоженный вид более или менее молодых женщин, поскольку он ожидал увидеть грязное затхлое помещение, тонущее в греховном полумраке. К тому же, он не увидел здесь ни одного мужчины сомнительного или грозного вида, сколько-нибудь напоминающего сутенера.

Девушки ожидали клиентов у стойки бара или возле музыкального автомата, и не спешили приближаться к нему, чтобы взять штурмом, чего он так боялся. Казалось, они даже не смотрели на него. Они держались на почтительном расстоянии, словно понимали, что ему нужно время, чтобы "дозреть": сначала пропустить стаканчик виски, чтобы успокоить отчаянно бьющееся сердце.

Через десять минут, когда он уже начал подумывать, не сделать ли ему самому первый шаг, молодая блондинка - возможно, крашеная - показавшаяся ему достаточно красивой, хотя пары виски и специфичность окружающей обстановки мешали объективно оценить ее внешность, одернула короткую юбку, оправила блузку с глубоким вырезом, затем вальяжно направилась к нему, поприветствовала поцелуем в щеку и спросила, как его зовут.

Он хотел было назвать ей свое имя, но внезапная вспышка благоразумия заставила его солгать; в конце концов, он был уверен, что она и не ждала от него правды. Женщина улыбнулась, повторив названное имя и удивив его неотразимостью своей улыбки, поскольку он был уверен, что женщине, которая, каждую ночь совокупляется с десятью - пятнадцатью клиентами, мужчина может внушать лишь отвращение. И она, должно быть, очень умна, если так умело это скрывает.

Он заплатил, не торгуясь, сколько она сказала, даже не представляя, маленькая эта сумма или, наоборот, завышенная, ибо не знал, что конкретно покупает, и вслед за ней поднялся по лесенке в довольно невзрачную комнату. Пока он раздевался, женщина чем-то занималась в ванной комнате. Сложив одежду на стуле, он на цыпочках босиком подошел к кровати. Простыни казались чистыми, и он сел поверх них, неторопливо ожидая, когда девушка вернётся из ванной, в то время, как его член стал расти, словно ему не было дела, что вокруг - чужая обстановка, а рядом - чужая женщина.

Раздевшись, женщина утратила большую часть своей вызывающей развязности, которую демонстрировала возле барной стойки, и теперь казалась беззащитной и почти хрупкой. Возможно, все было специально именно так устроено, и она была частью декораций, доведенных до совершенства от начала времен, чтобы удовлетворить клиента: вульгарная развязность и обещание удовольствий внизу, и заботливая кротость - наверху.

К его удивлению, она опустилась на колени между его бедер и, даже не спрашивая, хочет ли он этого, поскольку не сомневалась, что именно этого он от нее и ждёт, взяла его член за основание, натянула на него презерватив и, как некоторые животные слюнявят еду, прежде, чем съесть ее, она облизала его член, после чего жадно захватила губами, словно испытывала жажду или голод.

Поцелуй в щёку, которым она наградила его при приветствии, был единственным поцелуем за все время свидания.
Пока она вытиралась, торопясь снова выйти в бар, он впервые подумал, сколько времени пройдёт, прежде, чем он снова сможет заняться любовью. Не просто трахаться: этим-то он мог заняться в любую минуту.

Обнимать женщину, неспешно целовать ее, провести обнаженными целую ночь, чтобы обнаженными встретить рассвет.
Он вел машину назад и все думал, что, несомненно, существует множество приятных вещей, которые может делать одинокий мужчина, но в, эти минуты он не сомневался, что предпочел бы любые ограничения, лишь бы жить с любимой, постылой свободе одиночества.

Он услышал, как открылась дверь, и как вошедшая Росио поздоровалась с Альбой, которая в гостиной заканчивала ужин. Он позвонил ей из магазина и попросил ее прийти сегодня вечером и посидеть с девочкой, на что та охотно согласилась.

Хулиан Монастерио вышел из спальни; он уже успел принять душ и одеться. Росио посмотрела на него, не скрывая любопытства. Она заметила, что после ухода Дульсе он впервые надел новую выходную рубашку, но ничего не сказала. Забрав у Альбы пустую тарелку, женщина отнесла её на кухню.

- Мне нужно идти, я уже опаздываю. Поцелуй меня, - наклонился он к дочке.

- Ты идешь ужинать? - снова спросила она.
- Да.
- Один?

- Нет, с друзьями, - соврал он - не потому, что Росио могла услышать, а потому что не знал, как отреагирует дочка, если он скажет, что ужинает с учительницей. В очередной раз он убедился, как трудно с ней говорить, как трудно установить границу между благоразумием и ложью.

Когда он вытирал салфеткой губы, измазанные кетчупом, ему вдруг захотелось оказаться рядом с Ритой и спросить, что она собирается делать. Какое-то время он сидел, помахивая салфеткой, удивленный этим порывом, внезапно поняв, что впервые не вспомнил о Дульсе в связи с дочерью, хотя прежде всегда вспоминал о ней.

В минуты нерешительности, оказавшись лицом к лицу с какой-нибудь ежедневной проблемой, он всегда думал, что бы сделала на его месте его бывшая жена, и одобрила бы она или не одобрила его решение. Однако сейчас образ Риты был первым, что предстало его глазам.

- Ты очень задержишься? - спросила она.
- Немножко. Но Росио заночует с тобой в твоей комнате, на случай, если тебе что-то понадобится.

Альба ничего не ответила; было очевидно, что, хоть она и любила Росио и чувствовала себя в безопасности рядом с ней, ее присутствие никак не могло заменить ей отца. Стараясь не думать о завтрашних мокрых простынях, Хулиан Монастерио наклонился, чтобы поцеловать дочку, и вышел из дома.

Бар, где они договорились встретиться, находился неподалёку, и он дошел туда пешком. Было непривычно холодно для первых дней октября, и тротуары были почти пусты. Холодный промозглый ветер носился по узким улочкам центра, принося с собой дыхание и запахи осени, словно, пролетая через "Патерностер", он захватил с собой его ароматы и, словно заразившись его увяданием, принес его в Бреду, чтобы напомнить, что лето уже кончилось, и в последующие месяцы не стоит ждать хорошей погоды.

Поскольку путь его лежал почти что мимо магазина, он свернул на ту удочку, чтобы убедиться, что там все в порядке. Он таксуже делал не раз: ему нравилось, проходя мимо, смотреть с улицы на свою витрину, чувствуя себя обычным прохожим, который на минутку остановился, чтобы посмотреть товары и цены.

Там, в глубине - его стол и рабочее место. С этого самого места, два часа назад, Рита смотрела, как он работает, с любопытством наблюдая, за ним, пока он ее не заметил.
Что она могла видеть? - думал он.
Чтобы замаскировать некрасивую колонну в самом центре витрины, он закрыл ее зеркалом. И теперь он подошел поближе, чтобы посмотреться в него.

В предыдущие месяцы он постоянно видел в зеркале выражение страха и растерянности; иногда он даже не узнавал в нем того мужчину, каким был раньше, подобно тому, как исследователь, много лет проживший среди дикарей, вернувшись в цивилизованный мир, пугается, собственного отражения в зеркале. Однако, сейчас, рассматривая свое лицо и крепкую шею в вороте новой рубашки, он видел на этом лице выражение беспокойства, но не страха.

Именно это, должно быть, видела Рита: мужчину тридцати шести лет, чуть сутулого из-за долгого сидения за компьютером, но еще крепкого, с жесткими, коротко стриженными волосами - такую стрижку могут себе позволить лишь те, кому не нужно скрывать намечающуюся лысину - с довольно непримечательным лицом - тонкие губы, чуть великоватый нос - однако, не лишенным той привлекательности, которая приходит к некоторым людям после страданий и лишений, которая проявляется в полном отсутствии жира и тех мимических морщинах, что приходят не от возраста, а от усилий, строгости к себе и чрезмерной эмоциональности.

Но этому лицу, этим двум квадратным дециметрам кожи, недоставало энергии и оптимизма, и это ему совсем не нравилось. Закрыв глаза, он протянул руку и провел ею по лицу, словно желая стереть с него эти черты и полностью изменить его силуэт.
Однако, когда он их открыл, ничего не изменилось.
"Это я, - подумал он. - Я дожил до тридцати шести лет, но так и не научился быть счастливым. Разве что научился не быть слишком несчастным".

Он вошел в бар и заказал себе пива. При виде ее, он подумал, что она тоже долго прихорашивалась перед свиданием. Хотя ее внешность не выглядела такой ухоженной, как у него, который одевался, словно на праздник, ее кожа сияла, губы покрывал скромный кармин, смягчая легкие трещинки, которые исчезали, когда она улыбалась; казалось, она хотела дать понять, что подкрасила губы именно доя него, и в то же время -:скрыть это. Ему нравилась скромность: и в макияже, и в женской одежде, особенно праздничной. Фирменная одежда, сколь бы престижной ни была фирма, всегда казалась ему грубой и неудобной.

С той самой минуты, когда она согласилась встретиться, Хулиан Монастерио не находил себе места от беспокойства: уже много лет он нигде не бывал с женщинами, за исключением Дульсе, и теперь боялся показаться скучным или назойливым, или допустить какую-нибудь оплошность, что нередко случалось с ним на его первых юношеских свиданиях, когда судьба хотела над ним подшутить, подталкивая его говорить всевозможные глупости, в чем он потом горько каялся.

С другой стороны, он никогда не был особо остроумным или разговорчивым. Он никогда не принадлежал к тому типу мужчин, которые умеют блестяще рассказывать анекдоты или забавные истории, которые слышали от других. Он никогда не умел выдавать чужие приключения за свои. Он смеялся над сплетнями, но никогда их не помнил и не мог повторить с тем же изяществом.

У него всегда были хорошие друзья, которые играли эту роль с такой изобретательностью, что он мог себе позволить оставаться на вторых ролях, что ему явно больше нравилось. К тому же, в последние месяцы одиночества он все чаще замечал, что сделался более замкнутым, стал односложно отвечать на приветствия и замечания знакомых, словно молчаливость его дочери была как-то непостижимо связана с его собственной замкнутостью, что столько лет дремала под спудом.

Однако, стоило Рите появиться в баре, как он забыл обо всех своих страхах. Он немного удивился, убедившись, что с первой минуты чувствует себя с ней уютно, и это чувство облегчило все остальное. Уже через пару минут он обнаружил, что ему не приходится раздумывать, что сказать, и просто рассказывал о случившемся.

Они допили пиво, и он предложил взять машину и поехать поужинать за город, в маленький ресторанчик, расположенный рядом с "Патерностером", поскольку, хоть это место днем и было переполнено любителями лесных прогулок, от которых здесь было слишком шумно, но к вечеру ресторанчик наполнялся странной загородной тишиной, усиленная безмолвием и уединением Заповедника.

Он находился не слишком далеко, всего в восьми километрах: на том самом расстоянии, когда город уже остался позади, и эта относительная удаленность создавала впечатление, что ты не увидишь здесь знакомых лиц, которых в этот вечер нет никакого желания видеть.

Хулиану Монастерио чудилось что-то тревожное в том, как они сидели рядом в тёмной машине. Он забыл, что они находятся в этом тесном пространстве; он видел в этом лишь возможность чувствовать ее тело, вдыхать запах ее духов в этом интимном полумраке.

За эти восемь или десять минут, этих нелегких блужданий он заметил, что в окно жизнь снова вернулись тревоги, волнение, легкая нервозность, тонкие намеки, сомнение и радость первых юношеских свиданий, но в то же время - осторожность, опасливость и трусость последних месяцев. В эти минуты Хулиан Монастерио чувствовал себя более молодым - и в, то же время более старым, и, если бы его попросили объяснить, что же лучше, он бы не знал, что ответить.

- Я никогда здесь не была, - призналась Рита.
- Думаю, тебе понравится.

Они вышли из машины, и она замерла возле ее дверцы, залюбовавшись линией горизонта, разделявшей небо и землю, над которой вздымались вершины Волькана и Юнке. Время от времени по небу пролетал метеор, подобный сгустку раскалённой материи, нарушая, гармонию созвездий.

Ветер свистел в кронах дубов и сосен, терся о гладкие щеки ночи, и с каждым его дуновением, казалось, все больше холодало. Рита скрестила на груди руки, пытаясь защититься от ветра, который раздувал и путал ей волосы. Хулиану Монастерио захотелось набросиить пиджак ей на плечи, не видя причины спешить в ресторан, который казался темным и безмолвным.

Как хорошо было смотреть, как она любуется темными горами, доверившись мужчине, стоящему у нее за спиной, не обращая внимания на всякую мелкую живность, что днем прячется, под камнями, а с наступлением темноты выходит и шмыгает повсюду до самого рассвета.

Когда же они наконец вошли внутрь, оказалось, что в маленьком обеденном зале больше нет ни одного клиента, и они даже испугались, что ресторанчик уже закрылся, потому что свет кое-где уже был потушен, а стулья подняты на столы кверху ножками. В зале царило то странное смешение порядка и хаоса, какой бывает в домах накануне переезда.
Они окликнули, есть ли кто, и удивленная женщина вышла их встретить.

- Мы не слышали, как вы вошли, - ответила она.
- Мы хотим поужинать, - сказал Хулиан Монастерио.

Женщина вопросительно посмотрела в сторону кухонной двери, за которой маячил мужчина в поварском халате и колпаке. Мужчина согласно кивнул.

- Мы уже собрались закрываться: не думали, что кто-нибудь ещё придёт. Ну, что ж, садитесь, - сказала она, отодвигая два стула. - Полагаю, ваш ужин - последний в этом сезоне.

- А не рано ли вы закрываетесь? - спросила Рита.

- Нет, не рано. В начале октября сюда уже почти никто не ходит. Но не волнуйтесь, - добавила она, увидев сомнение на их лицах.
Достав из кармана зажигалку, она зажгла свечу, стоявшую в центре стола, как радужный хозяин зажигает для почетного гостя огонь в камине. В помещении не было сквозняков, и пламя свечи горело ровно, даже не вздрогнув.
- Вы - последние наши клиенты в этом году, и мне бы не хотелось, чтобы вы остались голодными: это принесет нам неудачу. Мы приготовим для вас нечто особенное, хоть меню у нас и неполное.

***
Когда они вышли из маленького ресторанчика, на улице заметно похолодало. Но они все равно чувствовали себя довольными, пребывая в легкой эйфории после хорошего вина, вкусной еды и многообещающей беседы. И, вне всяких сомнений, свою лепту добавило уединение ресторана и то, что они двое были единственными его посетителями, которых повар лично почтил их, подойдя и спросив, понравилось ли им меню, женщина прислуживала им, словно королю с королевой минувших веков, как будто догадывалась, как им необходимо, чтобы в этот вечер все было мирно и спокойно.

Подойдя к машине, Рита снова повернулась к нему спиной и неподвижно застыла в той же позе и на том же месте, что и перед ужином, любуясь игрой лунного света на вершинах гор, которые сейчас казались еще более высокими и отвесными. Ветер по-прежнему свистел в, кронах дубов, трепетание их листвы в лунном сиянии создавало какие-то размытые картины, похожие на удивительных животных. Вдали виднелся кратер Волькана, залитый холодным звездным светом.

Несколько секунд Хулиан Монастерио неподвижно стоял, глядя на нее. Он был уверен, что, если сделает шаг вперед, сможет ее обнять, и эта возможность породила в нем еще более необоримое желание, чем он предвидел, выходя из дома.

К тому же, он чувствовал, что все обстоятельства, вся окружающая, обстановка надвигающейся ночи - ужин в пустом ресторанчике, луна и горы, пугающая зеленая стена "Патерностера", одиночество - оставляли ему в эти минуты только два выбора: либо неподвижно стоять и ждать, пока Рита поправится к машине; либо пошевелиться, но тогда ему пришлось бы обнять ее.

Не сомневаясь больше ни минуты, он снял пиджак, набросил ей на плечи и обхватил ее руками, чувствуя, как ее пальцы приглаживает ему волосы, растрепанные ветром.

Когда он прикоснулся к этому неизведанному миру, каким является чужое тело, его охватило какое-то противоречивое чувство завоевателя, который, ступая на новую землю, ожидает найти земной рай, где мечтает обосноваться, но при этом чувствует,
что каким-то образом предает родину, оставляя ее позади. На миг перед ним, как живая, встала Дульсе, но тут же отступила, как только Рита откинулась назад, чтобы опереться на него.

- Спасибо, - сказала она, почувствовав, как он набросил ей на плечи свой пиджак.

Потом они долго молчали, прижавшись друг к другу и глядя в темноту, слушая глухой шелест ветра в высоких кронах.

- В этот вечер все кажется таким нереальным, - прошептал он ей на ухо.
- Это самый странный и чудесный вечер на свете, - прошептала она в ответ, повернувшись к нему.

Хулиан Монастерио понимал, на что она намекает. Во время ужина он видел, как сокращается расстояние между ними. Но сейчас, на улице, без посторонних мужчины и женщины из ресторана, все явно шло к близости. Он больше не сомневался, что влюбился в эту женщину - в другое время он бы сказал "увлекся" - и что он еще способен безоглядно влюбиться. Конечно, он не хотел рисковать, но, несомненно, все же стоило попытаться: все, о чем он мечтал в последние месяцы, сейчас он видел в, глазах Риты.

Они неспешно целовались, обнимались, почти не разговаривали, время от времени размыкая губы лишь для того, чтобы коснуться ими прохладных щек, волос или шеи друг друга, чтобы понять, какие ласки приносят им наибольшую радость.

- Едем, - вскоре сказал он.
Сейчас он на удивление легко принимал решения, и следующие шаги давались ему еще легче. Словно вдруг он вспомнив о чем-то давно забытом, он вдруг ощутил истинную сладость этих поцелуев и глубину этого чувства.

Он не мог допустить, чтобы эти искры погасли, чтобы они пропали, не исполнив
своих обещаний. Несмотря на страх, что возникнут новые сложности, и что все это, в конечном счете, не имеет ничего общего с его прежней жизнью с Дульсе, он знал, что если они не проведут вместе эту ночь, эти чудесные мгновения могут больше никогда не повториться, канув в ничто.

Возможно даже, он и не заслуживал другого шанса за свою вялость, за то, что сам упускал свое счастье, снова и снова задаваясь вопросом, должен ли им воспользоваться. Он чувствовал, что настал один из тех моментов, когда можно либо идти вперед, либо отступить назад: остановиться, ожидая другого случая в том же месте и тех же условиях, не получится.

- Поедем в отель, - предложил он, поскольку всегда предпочитал встречаться с женщинами на нейтральной территории.
Он мог бы назвать три или четыре причины, почему Рита не хочет приглашать его в свою квартиру, и ни одна из них не заставила его встревожиться или почувствовать себя униженным.
Однако, в ответ он услышал другое:

- Я предпочитаю поехать ко мне домой, - сказала она.

Они сели в машину и вернулись в Бреду по почти пустому шоссе. По дороге они несколько раз брались за руки и оставляли их лежать у кого-нибудь на коленях.

В ее квартире они снова принялись целоваться, помогая друг другу раздеться, останавливаясь, лишь когда сброшенная одежда обнажала очередную часть тела, взывавшую своей красотой и нежностью к ласкам и поцелуям, словно хотели сполна насладиться прелюдией. Вся эта ночь принадлежала лишь им двоим, и они были уверены, что во всем спящем городе никто даже не вспомнит о них.

Хулиан Монастерио почти никогда не действовал под влиянием внезапно нахлынувших эмоций; напротив, зачастую, после сильных потрясений он останавливался, и, прежде, чем продолжать действовать, ему приходилось немного переждать, чтобы прийти в себя. Теперь, однако, он принял решение еще в ресторане, позволив первому порыву овладеть собой. Они уже разделись, и нагота Риты совсем его не смущала, а, напротив, давала странное чувство покоя.

Их ласки совершенно не походили друг на друга. Его ласки были скорее деликатны: он касался ее тела, все еще не веря своему счастью, не решаясь, коснуться губами там, куда уже проникли его руки. Ласки Риты, напротив, не будучи откровенно смелыми, тем не менее, призывали любовника проявить смелость: как, например, ее приглашающая манера раздвигать бедра, когда его рука замиралаунее на колене, или ее манера касаться кончиком языкагуб возлюбленного, побуждая их раскрыться; это первое проникновение было таким простым, таким естественным, но в то же время так ясно выражало доступность остальных частей ее тела.

Все было хорошо - достаточно хорошо в первый раз, чтобы во второй стало еще лучше. Во второй раз они беззаветно отдавались друг другу, отбросив первоначальную деликатность, когда каждый, слишком заботясь об удовольствии другого, боялся, отпустить вожжи и отдаться собственному наслаждению. И, пока их вздохи и стоны становились все громче, у них возникло ощущение, что они давно знакомы, прекрасно знают тело и характер друг друга, потому что в те минуты, когда двое отдаются друг другу, нагие и безоружные, отдаются, так доверчиво и при этом так страстно, происходит слияние не только тел, но и душ.

Хулиан Монастерио вернулся из ванной и лег рядом с ней. Кровь, прилившая к его члену, снова вернулась к сердцу, а вместе с ней вернулся и покой, который он уже считал потерянным навсегда. К его удивлению, в эти минуты он вновь поверил, что, несмотря ни на что, слово "счастье" - все же не пустой звук, а реальность; что это - не просто соединение двух шипящих слогов, в которых человек тщетно ищет возможность забыть о своих несчастьях и удержаться на плаву.

Он зажег две сигареты и одну протянул Рите. За окном уже стих шум машин, улицы казались пустынными, как будто все жители Бреды давно спали. Лишь ветер по-прежнему стучался в окно, за опущенными жалюзи. Они уже поговорили обо всем, что случилось этой ночью, стараясь ни единым жестом или словом не опустить планку с той высоты, на которую ее подняли нежность, слепое доверие, позволяя другому слегка приподнять ее, чтобы пустить другого в свой мир.

Погруженные в эту блаженную усталость, которая вовсе не была усталостью, они разговаривали, продолжая ласкаться, любуясь обнаженными телами друг друга, указывая друг другу на собственные несовершенства, дефекты и недостатки в надежде, что другой начнет с жаром уверять, что это вовсе не недостатки, и целовать злосчастный дефект, ибо в эти минуты ленивых медленных ласк страсть уже поутихла, и осталось лишь желание лежать рядом в постели, согревая друг друга телами, преображая в красоту все несовершенное, невзрачное и обыденное.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547754

Переводчики: passiflora