Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Capítulo 16

Купидо вынул пистолет из футляра и поднес его к носу. От него пахло прогорклым маслом и железом или сталью - о, этот запах земных недр, который тяжелые металлы сохраняли даже после всех плавок и чисток. Порохом от него не пахло, потому что из него уже давно никто не стрелял по этим черным мишеням, в чем он время от времени практиковался в столичном тире. Он никогда не стрелял в человека и был уверен, что никогда не станет этого делать, хоть и задавался порой вопросом: для чего тогда ему нужен пистолет?

Он хранил его на шкафу, без особых предосторожностей; ему даже в голову не приходило, что кто-то может его украсть, а детей в доме не было, так что некому было его найти.
Однажды вечером он познакомился с сомнительной женщиной - женщины были для него как воздух, который необходим, чтобы жить и не задохнуться, но при этом он не должен надолго задерживаться в груди. Эта женщина спросила у него, учитывая специфику своей работы: не носит ли он с собой оружия.

Он ответил, что никогда не носил при себе оружия, но дома у него есть пистолет. Если до сих пор он и опасался, что женщина откажется идти с ним, то тот факт, что он владеет оружием, решил дело в его пользу, как будто этот пистолет пробудил в ней желание, к чему, казалось, не имел никакого отношения.

Придя в его квартиру, они без долгих прелюдий завалились в постель. Купидо надеялся, что она забудет об этом, но женщина - а это была молодая и красивая женщина, которая теперь перестала сомневаться и точно знала, чего хочет - попросила его показать пистолет.

Он поначалу сопротивлялся, посчитав ее требование шуткой, но женщина настаивала, умоляющеглядя на него и давая понять, что взамен сделает для него все, что он пожелает. Купидо, давно знавший, что в постели все получается гораздо лучше, если все довольны, в конце концов уступил, хоть и неохотно, решив, что в любви и сексе никогда не знаешь, какие фетиши могут быть у твоего партнёра, и не устаешь удивляться.

Несколько раз ему приходилось наблюдать, как менялись лица людей при виде оружия у него в руках. Он видел, как на их лицах проступал страх, бравада, а иногда - злость.
Женщина взвесила на руке разряженный пистолет, понюхала его, сказала, какой он красивый, медленно и многозначительно погладила твердый темный металл, отливающий в синеву; детектив видел, как растёт ее возбуждение, и его это так удивило, что он без колебаний принял последующие ее предложения.

Женщина потребовала, чтобы он зарядил пистолет и не выпускал его из рук, пока они занимаются любовью, как будто оружие, при всей его угрозе, которую сохраняло даже разряженным, было третьим, незаменимым участником в их играх. И он вынужден был признать, что не так уж плохо провел время этой ночью, когда его возбуждал контраст между холодным металлом и разгорячённым телами, ее нецензурные ругательства, удвоенные ее акцентом, дерзкая уступчивость и безмолвные обещания этой женщины.

Он положил пистолет на стол и полез в сейф в поисках документации. Срок трехлетней лицензии истек еще пять месяцев назад. Он вынул из конверта новые бланки заявления на новую лицензию и принялся их заполнять с таким чувством, будто все это - совершенно ненужное дело, потому что он никогда не сможет применить оружие против человека, что бы он ни думал и ни говорил.

Бумажная волокита вынудила его снова заняться заполнением деклараций, что ему было отчаянно лень делать; целый ряд всевозможных требований, направленных на то, чтобы заставить отказаться отвладения оружием и не допустить, таким образом, чтобы оно попало в руки неуравновешенного человека, который может схватиться за оружие прежде, чем успеет смирить свой гнев: справка о психофизическом здоровье, свидетельство о наличии достаточных знаний о хранении, уходе и пользовании оружием, об отсутствии судимостей.

Это последнее требование доставило немало хлопот, когда он впервые обратился в инстанции, и лишь через несколько месяцев он смог получить лицензию на том основании, что оружие необходимо ему для работы, хотя, к счастью, потом оно так никогда ему и не потребовалось.

Он заполнил печатный бланк на оплату пошлины и присоединил ее к документации на пистолет, где были указаны его марка, модель, калибр, серия и номер: удостоверение на оружие, удивительно похожее на водительские права.
Все это, вместе с его собственным пистолетом, который ему предстояло зарегистрировать, он отнес капитану Гальярдо, чтобы, облегчить ему работу. Ему нужно было увидеться с ним, чтобы спросить, как продвигается расследование в банке, а заодно и позубоскалить.

Когда в его руки попадало похожее дело, Купидо целиком посвящал себя исключительно ему. Вот и сейчас он занимался исключительно поисками пистолета Хулиана Монастерио. Он целиком ушел в эту работу с рвением отца, у которого ограбили или арестовали сына: он не мог думать ни о чем другом, не отвечал на звонки, не выезжал на велосипедные прогулки, не ленился, расспрашивать всех и вся и звонил во все двери.

Однако, в некоторых случаях его собственная сущность расследователя - у него бывали периоды бешеной активности, когда он почти не спал по двое-трое суток, которые сменялись бесплодными днями ожидания - заставляла его искать работу, подобно другим частным специалистам - каменщикам, водопроводчикам, печникам - которые зависят от количества заказов, а потому не могут отказываться от них, поскольку период чрезмерной занятости в любую минуту может смениться простоем.

Таким образом, они не отказываются от заказов, работая поочередно на нескольких фронтах, вызывая порой недовольство своих клиентов.
В исключительных случаях, Купидо брался за какое-нибудь несложное поручение, которое занимало у него два или три вечера, когда он прятался в темном углу или мерз в своей машине, наблюдая за окрестностями, пока все вокруг мирно спали, развлекались или занимались любовью.

Он приостановил свое расследование, где вычислял клиентов банка, имеющих ячейки в сейфе, чтобы заняться простым делом о кражах из книжного магазина. Хозяйка его была совершенно растеряна, оказавшись не в силах помешать кражам, несмотря на неустанную слежку, которую вела вместе с двумя служащими, неусыпно наблюдая за клиентами. Купидо на несколько дней превратился в читателя-библиофила, живо интересующегося всеми новинками, факсимильными изданиями, литературными преемиями, списками самых продаваемых названий и редакционными сенатами, словно желал обустроить самые броские витрины.

Он всегда любил читать и читал много, насколько позволяла его работа, так что ему доставляло удовольствие проводить долгие часы среди прекрасных текстов. Листая книги, он обнаружил несколько фраз и стихов, которые вызвали у него улыбку или заставили задуматься.
"Преступление невыгодно", - прочел он в одной из трагедий Еврипида.

И еще: "Вопросы, не имеющие ответов, бесплодны", - это из сборника стихов Франсиско Бринеса. Детективу казалось, что эта стихотворная строчка обращена лично к нему.
Дело Хулиана Монастерио зависло на мертвой точке, и теперь он не знал, в каком направлении двигаться; приходилось ждать, что ему поможет кто-то со стороны, и это мешало ему сосредоточиться. В конце концов , если он не задаст вопроса - не получит ответа, и, следовательно, не будет других вопросов и других людей, к которым он сможет обратиться.

Потому что до этой минуты он располагал лишь скудными данными, от которых не было никакого толку: убитый мужчина именно в тот день был одет не в спортивный костюм; пистолет, из которого, предположительно , выстрелили, был украден из банка; имелась также небольшая сеть неприязни и амбиций. Эти данные лишь еще больше запутывали расследование, как тусклый свет лампочек из его детства, висевших на углах, освещали лишь крохотный клочок улицы, в то время, как все остальное тонуло во мраке.
Это всегда было самым худшим моментом в расследовании: всего лишь горсточка данных и полная невозможность строить гипотезы. Это заставляло его чувствовать себя идиотом.

Однажды вечером он увидел, как какая-то женщина спрятала книгу под свитер, и, когда она, попыталась выскользнуть наружу, будто бы случайно толкнул ее так, что книга упала на пол. Это оказалась родственница хозяйки, которая часто заходила ее проведать. Никому даже в голову не приходила, что она может оказаться воровкой. Они пережили минуты ужасающего стыда, которым, как это порой случалось, заразили и его самого, после чего он проникся отвращением к своей работе детектива.

В дверь позвонили; пару секунд он сомневался, открывать или нет, не желая слышать оновых проблемах какого-нибудь мужчины или женщины, которым не терпится втянуть его в свои проблемы. Когда же наконец он все же решился, посмотреть в глазок, он увидел за дверью лейтенанта Гальярдо в штатской одежде и портфелем в руке.

- Войдите, - сказал он.

Но тот уже и так вошел в квартиру, с непритворным любопытством оглядывая ее с видом человека, привыкшего беспрепятственно вторгаться в чужие дома. Он уселся в кресло для клиентов, ожидая, пока Купидо сядет по другую сторону стола.

- Так вот где ты работаешь?

- Да. А вы ждали чего- то другого? -- ответил он, подозревая, что лейтенант не ожидал оказаться в столь домашней обстановке, и явно ожидал увидеть что-то другого, больше похожее на офис: скажем, комнату с вентилятором с большими деревянными лопастями и вешалкой, на которой висят черный плащ и кобура с пистолетом. И с приемной, где сидит секретарша, пытающаяся казаться невинной и при этом чувственной. - Мне не так много нужно, чтобы делать свою работу.

- Ты так думаешь? - усмехнулся лейтенант. - Далеко бы ты ушел без нас! Думаешь, хоть один банк дал бы тебе сведения о своих клиентах?
- А у вас они есть? - спросил он.
- Да, представь.

- И что же?
- Ни у кого в школе - ни у сотрудников,
ни у их близких родственников нет ячеек в банковском сейфе.

Это известие заставило Купидо вновь почувствовать невыполнимость этойзадачи, страх перед бессильным унынием, когда ему придется наблюдать, как дни уходят за днями, а дело так и не продвинулось ни на шаг.
Он никогда не сможет привыкнуть к разочарованиям, - говорил он себе.

Если в ближайшее время он ничего не найдёт, то ему ничего не останется, как подождать еще несколько дней, а потом встретиться с Хулианом Монастерио и сказать ему, что он не знает, что теперь делать в, каком направлении двигаться, что все его усилия сводятся к тому, что он бьется в запертые двери, за которыми едва ли скрывается ответ на вопрос.

- Но мы нашли его имя, - добавил лейтенант, изображая улыбку, которая не могла передать всей его иронии.

Купидо понял, что эта шутка была его маленькой местью, и всячески сдерживал свое нетерпение. Теперь он понимал, почему лейтенант ни минуты не сердился с тех пор, как вошёл в его квартиру. За десять лет общения с ним он научился понимать, как продвигается расследование, просто наблюдая за его движениями. В душе они не были философами, а следовательно, не были людьми, которые могут долго и терпеливо жить, задаваясь вопросами, не имеющими ответа.

Если дела у полицейских шли плохо, от их дурного настроения в конечном счете страдало и гражданское население: суровые штрафы, хамство перегруженных работой агентов, полицейские машины, кружащие на полной скорости с включенными фарами и сиренами. Только тревога помешала ему догадаться, что у Гальярдо есть какие-то сведения, и что именно поэтому он и заявился к нему домой.

- Ячейка в сейфе есть у Сальданьи, причем, в том же банке, что и у твоего клиента. Крестьянин, имеющий ячейку в банковском сейфе - это несколько странно, не находишь? - повторил он.

Купидо тоже считал, что это странно, потому что это было последнее имя, которое он ожидал увидеть в этом списке. Но если Сальданья выстрелил в Ларрея, это объясняет, почему дверь школы оставалась открытой, пока сторож не вернулся из больницы и не запер ее, решив, что кто-то просто забыл ее запереть: ведь у него не было ключей!

- А в банке, когда кто-то пользуется своей ячейкой, это каждый раз регистрируют? - спросил он, утомленный всей этой информацией.

- Нет, не каждый. Его лишь сопровождают до сокровищницы. Клиент приходит, у него проверяют пропуск, выдают ему ключ от ячейки - и ничего больше. Такая вот игра в прятки. Ты никогда не бывал в подобных местах?
- Нет, никогда.

- Ты не поверишь, но я тоже. Даже видеокамеру отключают всякий раз, когда приходят клиенты. Хотелось бы мне посмотреть, что там, в этих ячейках: сколько там миллионов черного нала, сколько там компромата, сколько запрещённых вещей, сколько ловушек...

- А служащие, которые были в банке в тот день, ничего не помнят?

- Ничего. Прошло уже полтора месяца. А кроме того, это было в августе, а тогда работал временный сотрудник, не знающий постоянных клиентов. Но он прекрасно помнит нашего с тобой фигуранта, Хулиана Монастерио, и подтверждает его показания: его ячейка оставалась открытой до следующего дня. Ну, по крайней мере, теперь мы точно знаем, что он не лжет.

- Я всегда знал, что он не лжёт. Эта история слишком абсурдна, чтобы ее можно было придумать. В нее бы никто не поверил, не будь она правдой.

Но важнее всего в эту минуту был не Хулиан Монастерио, а Сальданья. При упоминании его имени, найденном в банковском списке, его образ, как живой, встал перед Купидо и лейтенантом: мрачный, печальный человек с грубыми руками, но уже с зачатками утонченности во внешности и манерах, отпечаток которых накладывало на многих людей использование технологий: их кожа больше не была сантиметровой толщины, а волосы не казались похожими на конскую гриву; хотя их руки были пр-прежнему сильны, а их движения были полны величия и достоинства труженика, которые теряются, от неподвижной работы, от которой люди кажутся словно меньше ростом и совсем незначительными.

- И что теперь? - спросил Купидо.

- Я намерен поговорить с ним. У меня ордер на его арест.

Он встал и распрощался. Детективу хотелось сопровождать его, хотелось услышать из собственных уст Сальданьи признание или опровержение, но он понимал, что лейтенант ни за что не пригласит его на официальный допрос, да и он сам не сможет об этом попросить. Он проводил его до двери, и тот предпочел пешком спуститься по лестнице, даже не посмотрев в сторону лифта. Все, казалось, вот-вот решится; трудно было сказать, насколько важная ему отведена в этом роль, но именно это и наполняло его спокойствием. На миг он почувствовал себя рабочим сцены провинциальной театральной труппы, который, едва опустится занавес, должен разбирать декорации.

Он вернулся назад, набрал номер Хулиана Монастерио и рассказал ему, как они заполучили банковские данные.

***
Альбу пригласили в особняк тети на день рождения одного из кузенов, и Хулиан Монастерио был дома один. У него болела голова, но он все же зажег сигарету и вышел на балкон покурить. Ему мешал холодный порывистый ветер, дующий между домами и уносящий табачный дым в сторону птичьих стай, укрывшихся на деревьях под защитой ветвей. Водители на улице зажгли фары машин, удивляясь, как скоро запоздавшая осень наверстала упущенное.

Звонок Купидо успокоил его, добавив ему оптимизма, который, впрочем, был неполным. Подумав над его словами, он понял, что ничего еще не доказано, и осадок недоверия и стремление скорее покончить с этим делом не давали ему полностью расслабиться.

Он затушил окурок в одном из цветочных горшков, остававшихся на балконе, еще полных земли, но уже без цветов. За цветами всегда ухаживала Дульсе, и он часто видел, как она склоняется нмд своими геранями, розами, маргаритками, фикусами, как она колдует над высокой юккой, которая все росла и росла в своей огромной кадке, и еще над каким-то растением, названия которого он не помнил, с такими нежными голубыми цветами, похожими на бабочек.

Он вспоминал, как она управлялась с мешком чернозема, удобряя землю, с лейкой, из которой отменяла нужное количество воды, с пульверизатором, из которого опрыскивала цветы от паразитов, с ножницами, которыми обрезала сухие ветки, бросая их затем в мешок для мусора. Когда она заканчивала, он любил обнимать и целовать её, любил нюхать ее пальцы, на которых ворсистые влажные листья гераней оставляли сладковатый запах, смешанный с запахом ее тела.

Уход за цветами был одним из немногих домашних дел, которые она любила. Она всегда терпеть не могла мыть посуду, убирать за Альбой разбросанные игрушки, заправлять постели и подметать пол хотя бы по воскресеньям, потому что в остальные дни этим занималась Росио.

Ее цветы всегда казались ему частью ее самой, способом выразить себя, хоть это и не было исключительно делом ее рук. У нее обычно уходило часа два или три чтобы подрезать все растения, от первого до последнего; а чуть позднее, спокойная и довольная, она курила на балконе, любуясь черной удобренной почвой, отмытыми от паразитов и наростов растениями; казалось, они и сами очищали словно очищали ее лицо, на котором сменяли друг друга разочарование, тоска, энтузиазм, сомнение, недоверие, расчет и надежда.

Потом она несколько дней выходила на террасу, чтобы полюбоваться, результатами своей работы, пока, мало-помалу, растения не не теряли свой ухоженный вид после удобрения и обрезки, и тогда она переставала смотреть на них до следующего порыва. Как и все ее увлечения - которые были для нее важнее работы, дома, одежды - цветы были четким отражением ее образа жизни.

Уйдя из дома, она оставила большую часть своих горшков, хоть и подозревала, что он не будет за ними ухаживать, и ее маленькие цветущие садики, которые она развела на балконах, неизбежно зачахнут.

Так оно и случилось. Он поливал их и удобрял в тот е печальные дни после ее ухода, когда еще надеялся, что это у нее лишь временное помешательство, и что она непременно вернётся. И в доме будет все так, как она его оставила: в холодильнике будут лежать ее любимые фрукты, в плетёной корзине - свежая газета, на балконе будут стоять её горшки с цветами, на застеленной кровати будут лежать две взбитые подушки, и чистые простыни будут тщательно заправлены, без единой морщинки.

Но потом, с течением дней, он понял, что она не вернётся, и тоже перестал за ними ухаживать, как перестал стричь волосы, которые уже спадали ему на уши, как перестал покупать новые вещи и чистить ботинки. В этих заброшенных горшках, пахнущих умирающими цветами, таилась его маленькая месть.
"Вот полюбуйся, что я сделал с тем, что ты любила", - шептал он порой, выходя на балкон покурить.

Он яростно затушил окурок в пересохшей земле, представляя, как тушит его о ее кожу, которую с такой страстью целовал и ласкал в мечтах минувшей ночью. Потом вдруг испугался, этой вспышки ярости и поспешил вернуться в комнату, упрекая себя за эту внезапную злость, столь несвойственную его характеру, со стыдом думая, что кто-то мог увидеть его из окна и прочитать его мысли по его жестам.

В один из выходных, когда Дульсе приехала за Альбой - тогда она еще поднималась в квартиру, не ограничиваясь звонком по домофону, ожидая внизу, отговариваясь спешкой или тем, что ей негде припарковаться - она прошла в гостиную и увидела свои брошенные цветы в горшках, от которых остались лишь стебли да несколько засохших листьев.

Несколько минут она смотрела на них скорее с любопытством ботаника, пнаблюдающего эффект от очередной процедуры, чем с расстройством хозяйки, потерявшей свои цветы. Он стоял рядом, ожидая упреков или хотя бы каких-нибудь замечаний, что дало бы ему возможность высказать все, что он о ней думает.

Он представлял себе эту ситуацию и много раз обдумывал ответные слова, ставшие частью его боли. Но Дульсе лишь отвернулась, как будто ничего другого от него и не ожидала. Ее безразличие было для него больнее, чем любые скандалы и истерики, потому что этим она давала понять, что ничто в этом доме, где она жила, больше не имеет для нее значения.

Таким образом, дом, где она жила, мало-помалу избавлялся от следов ее пребывания. Сначала исчезли цветы в горшках, затем - поднос, на котором она любила ужинать, не вставая с дивана: его всегда раздражала эта ее манера есть перед телевизором. Потом исчезали то гребень для волос, забытый под диванной подушкой, то фотография, которую больше не было смысла хранить, потом понемногу перестали приходить деловые письма на ее имя.

Хулиан Монастерио чувствовал, что, если боль от ее ухода еще не прошла до конца, то, по крайней мере, была заморожена. Теперь он думал, как повлияла Рита на его самоощущение, подарив ему покой и зыбкую пока надежду на счастливое будущее.

Они встречались потом еще несколько дней - если это можно так назвать, после чего она уехала на выходные в гости к родителям, и они договорились созвониться в понедельник, после ее возвращения. Но день уже клонился к вечеру, а она все не звонила, и он тоже не пытался ее найти.

В те дни, когда он ее не видел, он был преисполнен благоразумия и не мог избежать неотвязных мыслей, что эти отношения развиваются слишком быстро, что стоило бы повременить, чтобы избежать риска. Он не решался броситься в пучину страсти, помня, что еще несколько месяцев назад жил с другой женщиной, которую любил, и которая родила ему дочь.

Возможно, виной тому были разделявшие их восемь лет; возможно, Рита привыкла к легким и мимолетным отношениям, - думал он, не желая, поддаваться подобным мыслям, потому что это означало, что рядом с ней могут оказаться другие мужчины, моложе его. Возможно, - думал он, - ее поездка в гости к родителям была лишь поводом, чтобы повидаться со старым дружком, жившим в том городе.

Но он гнал от себя это видение, убеждая себя, что должен что-то сделать, чтобы справиться с недоверием и подозрительностью, которые всегда были рядом, хватая его за руки, нашептывая в ухо и понемногу отравляя его душу.

Именно поэтому он сейчас и не хотел ей звонить. Ему мало было просто спросить, как она съездила, и как прошёл семейный праздник. Ему необходимо было поговорить о них двоих, сказать, как он скучал, как тосковал без нее, поскорее договориться о новых встречах, и это тоже его беспокоило, потому что, если слишком торопить события, он может показаться подростком или зелёным юнцом, а если, напротив, тянуть и ни на что даже не намекать - он будет выглядеть холодным и незаинтересованным.

Вернувшись дом, он открыл ящик комода, где хранились лекарства, в поисках успокоительного, чтобы облегчить головную боль. Ящик был полон пузырьков с таблетками и флаконов с сиропами, антибиотиками, анальгетиками и антацидами, которыми Дульсе любила лечиться, принимая их без назначения врача, по своему желанию и всегда в изрядном количестве.

Когда она чувствовала недомогание, она принимала лекарства, которое в итоге не, помогало, потому что она никогда не устраняла причину, это недомогание вызвавшее: к примеру, она принимала сироп от кашля, но при этом продолжала выкуривать по две пачки сигарет в день, или принимала вяжущее средство от расстройства желудка, но при этом не желала отказываться от недозрелых фруктов, которые так любила, или от маринадов или копченостей, это самое расстройство вызывавших.

В доме еще оставалось много её вещей; он все никак не мог избавиться от них, очистить дом, стереть все следы женщины, прожившей в доме десять лет. Целых десять лет!
Он посмотрел срок годности лекарства и подумал, что уже через месяц срок истечет, и он был уверен, что успеет его использовать, но время летело слишком быстро, у лекарств истекал срок годности, и то, что раньше шло на пользу, теперь оказывалось бесполезным, никчемным, негодным, не более чем прессованным тальком, - думал он.

Он бросил в стакан с водой две таблетки аспирина и, пока они растворялись, взял пластиковый мешок, чтобы сложить туда все ненужное или просроченное. Ящик почти опустел. Уверенность в том, что все, что он выбросил в мусор, уже не вернуть, наполнила его тихой печалью, так не похожей на те вспышки горя и ненависти, что на память пришел похожий случай, произошедший несколько недель назад.

Когда он качался на этих эмоциональных качелях, на которых оказался, ему хотелось верить, что, избавляясь от вещей из прошлого, он освобождает место для чего-то нового и лучшего. Он набрался достаточно решимости, чтобы избавляться от воспоминаний и пустых надежд, без лишнего фанатизма, без расчетов и раздумий, видя в них одно лишь прошлое.

Отношения с женщиной вроде Риты, которые еще летом казались ему немыслимыми, теперь виделись вполне реальными, и, возможно, в какой-то момент они станут для него столь же необходимыми, какой была его любовь к Дульсе, потому что Рите было не чуждо спокойствие, - думал он.
Закурив новую сигарету, он подумал, что слишком долго прокопался. Он подошел к телефону и набрал ее номер.

- Привет, я как раз собиралась тебе позвонить, - произнесла Рита своим нежным голосом, чем тут же разогнала все мрачные подозрения, одолевавшие его весь вечер.
- Как ты съездила? - спросил он.

Рита принялась пересказывать разные забавные подробности своей поездки домой, описывая маленькие происшествия со своими родными, называя их по именам, как будто он всех их знал; она говорила по телефону с такой же естественной нежностью, как если бы они были лицом к лицу, что свидетельствовало о ее полном доверии к собеседнику.

Слушая ее , Хулиан Монастерио чувствовал, как уходит его безнадёжный пессимизм, с которым он ждал какой-нибудь скверной новости. Он слушал ее голос, говоривший с ним, как со старым знакомым, безоговорочно давая ему доступ к той части ее жизни, которая принадлежала ее семье, он подумал, что, возможно, ему не суждено провести остаток жизни в унылой череде бесконечных несчастий, и что в жизни бывают минуты, когда счастье неожиданно озаряет жизнь, как солнце озаряет великолепный пейзаж, увенчанный горными вершинами.

- А ты? - спросила она. - Что ты делал, пока меня не было?

Его буквально подмывало ответить: скучал; однако, он сдержался, поскольку это, не будучи ложью, не было также и правдой. Он чувствовал себя более заторможенным в своих реакциях, чем она, и, как и в первую их ночь, которую они провели вместе, в эти дни он боялся, всего того, что выходило за пределы его опыта, ибо подозревал, что любовный опыт в конечном счете всегда сжигает самых неосторожных.

Однако, снова услышав по телефону ее голос, он понял, как сильно хочет ее увидеть, и подумал, что если именно эта деталь - неизменность чувство вне зависимости от того, рядом твой, любимый или далеко - и отличает настоящую любовь от физического влечения или симпатии, то он не влюблен в Риту. Его эмоции слишком зависели от ее близости или удаленности, в них не было этого постоянства, с которым сильные страсти продолжают бушевать, независимо от расстояния, воли и обстоятельств. Так что он ограничился туманным ответом: работал в своем магазине, проводил время с Альбой, водил ее в бассейн и следил за домом.

- Увидимся завтра? - спросила она.
- Прекрасно. В девять?
- Да.

Условившись о месте встречи, они расстались.

В доме было темно: лишь свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи.
Он развалился в кресле, снова зажег сигарету и положил ноги на журнальный столик, наслаждаясь этими минутами покоя и полумрака и вспоминая слова Риты.

У него было ощущение, что ему вернули чудесный подарок, который, она сделала ему несколько дней назад, и он его потерял в своих пустых блужданиях, сомнениях и нервозности. Теперь же, получив, его вновь, Хулиан Монастерио почувствовал, что эти отношения могут оказаться настолько важными, что изменят все его будущее, его планы, его образ жизни.

Он затушил сигарету, когда огонь дошел до самого фильтра, и закрыл глаза, позволив себе погрузиться в покой и радость. Голова перестала болеть благодаря двойной дозе анальгина. Должно быть, он задремал на пару минут, не понимая, почему дороги его памяти снова привели его к механической лестнице, к огромному лабиринту черных лент, что тянутся из тёмных подвалов, вздымаются ввысь, пересекаясь в воздухе и теряясь в нереальной гористой дали, как на некоторых картинах художников-сюрреалистов, где человеческие фигуры кажутся, совсем крохотными в сравнении с грандиозными размерами предметов.

Со своего ракурса он видел фрагменты тел, но при этом не видел ни пятен крови, ни каких-либо признаков насилия: просто вереница голов без какого-либо выражения боли на лицах, больше похожих на тыквы в товарном вагоне; череда множества ног, теряющихся вдали, превращаясь в две ленты, что пересекались наподобие ножниц, или вереница женщин, которые вдруг и без всякого изменения ширины ленты, начинали уменьшаться в росте, словно им отрезали ноги.

И он тоже поднимался по одной из этих лент, но сейчас уже не чувствовал, что его тащат по неверному пути, в бездонный черный омут, который, вращаясь, поглощает все вокруг. В любом случае, по крайней мере, в этом сне, он так и не узнал, чем все закончится.
Вскоре он почувствовал, как ленты и фигуры резко остановились в безмерном молчании, словно кто-то незримый и могущественный нажал на выключатель, и весь мир неподвижно застыл в ожидании.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547755

Переводчики: passiflora