Готовый перевод Eugenio Fuentes. La sangre de los ángeles / Эухенио Фуентес. Кровь ангелов. (Рикардо Купидо-3): Capítulo 18

Даже Эрнесто, который всегда держался в стороне от всяких шуточек, комментариев, слухов и сплетен, гулявших по Бреде, встретил его однажды утром потрясающей новостью, которую обсуждал весь город: вчера вечером арестовали Сальданью по обвинению в убийстве учителя.

- Ты его знаешь? - спросил он.
С тех пор, как детектив позвонил ему, чтобы сообщить, что Сальданья - единственный человек, имеющий отношение к школе, у которого тоже есть ячейка в банковском сейфе, он столько раз повторял его имя, что уже чувствовал себя почти его родственником. Тем не менее, он ничего не знал об этом человеке.
- Нет, не знаю.

- Почему он это сделал?
- Это отец бывшего ученика этой школы. Говорят, парня исключили, а потом он покончил с собой. Какая-то мутная история с наркотиками. Говорят, будто он хотел отомстить.

- И как они догадались, что это был он? - допытывался Хулиан, желая знать, известно ли им что-нибудь о пистолете и его владельце, если лейтенант обещал молчать, заключив договор с Купидо.

- Сколько всевозможных версий - и ни одной верной! Что он явился в полицию добровольно. Что на него донесла жена. Что его поймали с поличным, когда он закапывал пистолет.

Хулиан Монастерио сел за свой стол, даже не пытался сосредоточиться на работе. Он ждал звонка детектива, которые должен был подтвердить или опровергнуть слухи. Он настолько доверял этому человеку, что, пока не услышал из его собственных уст подробности случившегося - об аресте, допросах, возможном признании. - он не, чувствовал себя в безопасности.

Но ему не хотелось звонить при служащем. Не в силах больше сидеть, он вышел из магазина, чтобы купить газеты и почитать новости за чашкой кофе.
Он открыл страницу происшествий, ожидая увидеть большую статью на четыре колонки, однако, обнаружил лишь короткую заметку о задержании и ссылку на будущие номера, где обещалось сообщить больше данных.

Убийство Ларрея вновь стало главной темой пересудов после того, как были исчерпаны другие новости, которые тоже эфемерно угасали, так и не дав возможности кому-то извлечь из них полезного урока, чтобы впредь не совершать подобных ошибок.

Двое молодых мужчин, сидя на табуретках перед барной стойкой, обсуждали с официантом последние сплетни об оружии, закрытом под розовым кустом, и о юноше, умершем от наркотиков.

- Узнали что-нибудь новенькое? - спросил один из них, притворяясь непонимающим.
Он мог бы рассказать все о происхождении пистолета и о той сенсации, которую держал в руках.

- Разумеется, - согласился он. - Каждый час мы узнаем что-то новенькое.

- Что именно? - спросил он.
- Его отпустили. Я сам видел, как час назад он вышел из здания участка - небритый, в грязных рабочих сапогах с налипшей глиной, и очень усталый. Он дошел до площади и там взял такси. Я дождался возвращения таксиста и спросил, куда тот поехал. Он вернулся домой.

- Но тогда почему его арестовали?
- Никто толком не знает. Кто-то сказал, что у него нашли пистолет.

Хулиан Монастерио подошел к телефону и набрал номер детектива, который уже выучил наизусть. Поговорив несколько минут с лейтенантом, Купидо убедился, что бармен сказал правду: Сальданья оказался невиновен, и его отпустили на свободу.

- И что теперь? - спросил он.
- Теперь все вернется к началу, - Хулиан услышал, как он вздохнул, несомненно, столь же растерянный, как и он сам.
После недолгого молчания он добавил - видимо, считая, что должен объяснить:
- Не беспокойтесь о деньгах. Это сейчас неважно. Единственное, что важно - выяснить, кто забрал пистолет.

Казалось, тот догадался, о чем он думает, как будто вместе они - торговец виртуальной реальностью и частный следователь, привыкший иметь дело с реальностью более осязаемой - создали особый поток разума, выходивший за пределы обычных деловых отношений: мои деньги - в обмен на твою работу.

- Я должен поговорить с лейтенантом и снова изучить список клиентов банка. Возможно, мы поторопились, увидев знакомую фамилию. Я ему позвоню, как только появится что-нибудь новенькое.

Они распрощались. Поначалу слова детектива его успокоили, однако, когда он вернулся в магазин, в голову ему закралась коварная мысль, которая раньше его не посещала: что, если тот, кто на самом деле украл пистолет, догадается, что Сальданью арестовали потому, что он был клиентом банка, и тут же сообразит, что полиция идет по следам похитителя пистолета и вскоре может выйти на него?

И чего тогда от него ждать? Что, если вор просмотрел бумаги, лежавшие в его ячейке, блокнот с двойной бухгалтерией и его именем на обложке? Кто знает, что он может сделать, если посчитает, что Хулиан Монастерио опасен...

Его снова охватил страх оказаться вовлеченным в конфликт, и тогда первой жертвой станет его дочь. И, в своем эгоизме, о котором прекрасно знал, но не чувствовал никаких угрызений совести, он понимал, что, в сравнении с собственными тревогами ему почти безразлично, что не так давно погиб человек.

***
Вечером Хулиан Монастерио оставил Альбу в доме Марии и отправился на квартиру Риты, как они договорились по телефону, но так и не решили, что будут делать. В скором времени они они прониклись друг к другу таким доверием, что им не требовалось ни отвлекающих маневров, ни поводов, чтобы встретиться, потому что им вполне хватало компании друг друга.

Она была одета по-домашнему: в свитер и поношенные джинсы, - и явно не имела желания переодеваться и куда-то выходить. На дворе стояла осень, дул холодный ветер, а в комнате было тепло и уютно, и все, располагало к блаженной лени.

Рита извлекла из папки рисунок и показала ему.

- Ты знаешь, кто это нарисовал? - спросила она.

Хулиан Монастерио никогда не обращал внимания на рисунки дочери, но с первого взгляда узнал себя. Бассейн в, центре листа и девочку в красном бикини тоже нельзя было не узнать.

- Конечно, - ответил он.

- Она тебя очень любит, - сказала Рита, указывая на высокую стройную фигуру на первом плане.
Но ничего не добавила о припухших мешках в уголках глаз.

Она села на диван рядом с ним, положив руку ему на плечо, чтобы вдвоем рассмотреть рисунок. Хулиан Монастерио почувствовал исходивший от нее запах, не похожий ни на запах обычных духов, ни на один из запахов школы. Это был самый необычный и волнующий аромат, неповторимый запах ее кожи, остававшийся, когда все прочие запахи испарялись.

Даже не поглядев на рисунок - он чувствовал, что для Риты он был лишь предлогом - ведь надо же было о чем-то поговорить! - он откинулся на диване и, оглядывая комнату, вдруг понял, что, хоть он и в первый раз в, этом доме, однако, этот дом ему не чужой. Он ощущал полную гармонию этого комнаты, где каждая деталь была на своем месте; он чувствовал, что прекрасно вписался в этот ее мир и в ее жизнь, неторопливый покой которой не имел ничего общего с бешеной суетой его собственной жизни.

Растянувшись на диване, он отдался чувству простого мирного счастья, нисколько не противоречащему все нарастающему желанию, сосредоточенному внизу живота, поскольку ласка Риты, гладившей его по плечу, была полна несомненной чувственности.

Окинув равнодушным взглядом детали рисунка, он понял, что для того, чтобы воспылать желанием, не нужно ни цветистых слов, ни рискованных ситуаций или приключений, ни опасных поворотов, ни диких зверей, ни вечных сумерек далёких городов, о которых он думал, когда вспоминал о Дульсе. Страсть, даже более неистовая, была, возможна и здесь, в этой уютной квартире, где не было никаких тайн, лежа на просторном диване и слушая диск с музыкой Шуберта. История любви - уже сама по себе столь интересная и захватывающая вещь, что ей не нужны, никакие сомнительные добавки, - подумал он.

- Ты меня не слушаешь! - воскликнула Рита, притворяясь рассерженной.

Если его жизнь в последнее время была сплошной нервотрепкой, когда достаточно было любого пустяка, чтобы ожили самые скверные воспоминания, глядя ему в лицо, то сейчас все неприятности, казалось, остались внизу, а он взирает на них сверху, как ребенок, стоящий на балконе, смотрит на злую собаку, которая лает внизу. Этой ночью они занимались любовью намного медленнее, глубже и сладострастнее, ибо им больше не нужно было проявлять подвиги в постели.

Им было достаточно просто быть счастливыми. Окружавшая их благодать превращала их диалоги в лёгкую незначительную болтовню, и лишь когда в разговоре кто-то из них иногда непроизвольно упоминал о Сальданье, о его аресте и последующем освобождении, в их словах пробивался, оттенок печали. Они были совершенно пр-разному, но при этом неразрывно связаны со смертью Густаво Ларрея, и никто из них не мог думать о нем без боли и чувства вины.

- Иногда мне кажется, что я уже никогда не узнаю, кто это сделал, - призналась Рита. - Это просто непостижимо!
- Ты хорошо его знала? - спросил он.
- Хорошо. Хотя я думаю, что он знал меня намного лучше.

- Ты хочешь спросить, был ли я с ним знаком?
- Да.
- Нет, не был. Думаю, я никогда его не видел.

- Он был одним из тех хороших людей, что иногда ещё встречаются в этой чертовой стране: он никому не завидовал, никого не пытался уколоть, - пояснила она.
Ее слова могли бы показаться драматичными, если бы не звучала в них та твердая искренность, что даже самый прожженый скептик не нашел бы здесь повода для шуток.

Они лежали в постели. Рита накрылась простыней до подмышек - стыдливый жест, которого не могут избежать многие женщины, даже если за несколько минут до этого раскрывали перед мужчиной все тайны своего тела. Они курили, пока она рассказывала, каким был Ларрей, сопровождая свой рассказ горестными жестами, каких он у нее никогда не видел. Она смешно бормотала, пытаясь передать его интонации, печально улыбалась, вспоминая какой-нибудь забавный случай, и едва сдерживала слезы.

Хулиан Монастерио по-прежнему молча слушал ее. Он чувствовал себя неловко, потому что он - законный владелец пистолета - отчасти нес ответственость за ее горе. Ответственность, из-за которой он оказался в двойственной ситуации, на полпути между виной и невиновностью. Слова Риты пробудили в нем чувство стыда, которое толкало его в спину сквозь диванные подушки.

До сих пор все, что он слышал о Ларрее, он слышал от людей, которые не быс ним знакомы: от детектива, от обоих полицейских, от собственного служащего, - или же узнавал новости из прессы, которая ограничивалась лишь воздаянием хвалы покойному, столь ужасно и безвременно погибшему. Но до этой минуты он не встречал людей, знавших его лично.

Она скользнула к нему и теперь лежала, положив голову ему на грудь, так, что он не видел ее лица. Они молчали, ожидая, пока пройдут тени. На миг у него возникло искушение рассказать ей все, что знает, признаться ей в своем невольном участии в этом несчастье, но эта мысль показалась ему слишком жестокой и беспощадной, чтобы он мог ее озвучить. Все равно он уже не мог ничего исправить, это было уже не в его власти.

И за этим мимолетным порывом искренности тут же последовали серьезные рассудочные мысли.
Зачем ей об этом говорить? Как он сможет признаться, что эти руки, что сейчас ласкают ее, несколько недель назад ласкали пистолет, очарованные красотой ее формы, холодком металла, превосходным балансом? Ведь она непременно будет думать об этом в минуты близости, непременно почувствует исходящий от этих пальцев, ласкающих ее бедра, запах пороха...

Конечно, он не мог сказать ей об этом и боялся, что его молчание станет между ними ледяной глыбой, которую потом не удастся растопить. Он очень боялся этого молчания, тайком прокравшегося в их идиллию, как в некоторых блюдах сквозь приятный вкус пробивается едва ощутимый тошнотворный запах, подобный, тому, какой чувствуешь, когда открываешь сахарницу, которая долго была наглухо закрыта.

- Что с тобой? - спросила Рита, слегка приподнявшись, словно прислушиваясь к ударам его сердца, которое забилось сильнее.
- Ничего, - он с трудом выдавил из себя улыбку, которая, едва ли могла ее обмануть.

- Я не должна была тебе об этом рассказывать.
- Напротив, - возразил он. - Чем больше я знаю о том, что тебя беспокоит, тем мы становимся ближе.

Но весь остаток ночи любой разговор между ними оказывался в тягость и быстро сходил на нет, не давая им той радости, какую в другое время давала самая несущественная болтовня.

***
Он готовил декларацию за третий триместр и, как всегда, заносил данные в блокнот с двойной бухгалтерией, который хранил в банковском сейфе. После кражи пистолета он туда больше не возвращался, опасаясь, что это обострит проблемы, и с тех пор все банковские вопросы решал по телефону, через Интернет или, в крайнем случае, посылал в банк Эрнесто. Но теперь он больше не мог оттягивать посещение банка.

Он скопировал на дискету часть баланса, не подлежащую декларации, стер информацию с жесткого диска и, спрятав в нагрудный карман пачку купюр, направился в банк.

Директор банка поприветствовал его с обычной сердечностью, ни единым словом или жестом не дав понять, что тоже подумал о нем, когда у него в судебном порядке потребовали список клиентов, имеющих ячейки в банковском сейфе.

Директор проводил его до дверей бункера, выдал ему ключ от ячейки и удалился, оставив его одного. Войдя в бункер, Хулиан Монастерио вновь ощутил то же чувство клаустрофобии, словно оказался в пещере, полной тайн, ловушек и спрятанных сокровищ.

В ячейке все лежало так же, как в последний раз: дискета и бухгалтерская книга, мешочек с "задатком" и отцовскими драгоценностями и маленький кожаный бумажник с двумя миллионами евро. Как и в последний раз, не хватало лишь книги с пистолетом. Он закрыл глаза и неподвижно стоял несколько секунд, вспоминая каждый свой жест в тот день. Даже спустя столько времени он ещё надеялся пролить свет на какие-то забытые детали.

Он чувствовал некоторое напряжение, как человек, живьем запертый в пещере, который пытается понять, откуда идет легкий сквознячок, дующий ему в затылок. Но порыв ветра был слишком мимолетным и больше не повторялся. Тогда он достал из бумажника дискету с декларацией за последний триместр и новую пачку купюр. Он не смог удержаться, чтобы не погладить холодное золото монет "задатка" и вновь перебрать маленькие драгоценности отца. Подумав о Рите, он выбрал булавку для галстука, которая всегда ему нравилась, чтобы пофорсить перед ней при следующей встрече.

Потом он запер ячейку - сначала на ключ, а затем - банковской картой, дважды проверив, все ли на месте, и не забыл ли он о чем-нибудь. Затем он вышел из бункера и распрощался с директором. Он уже направлялся к выходу, когда его снова охватило то же чувство - словно тот же ветерок, дующий в затылок - что, несмотря на все его предосторожности и все усилия, он все же о чем-то забыл, о какой-то детали, которая была в прошлый раз, и которая, все время ускользала от него.

Но вскоре на него внезапно снизошло болезненное откровение, и его пальцы невольно вцепились в ручку двери из нержавеющей стали. Конечно, он не забыл ни об одной вещи, ни о чем материальном. Даже напротив, стремясь избежать новых ошибок, он так старался повторить каждое свое движение, совершенное в тот день, что на выходе из бункера даже обернулся, чтобы протянуть руку дочке, которая ждала, пока он выйдет из бункера.

Но сейчас Альбы не было с ним. Дочка была в школе - возможно, с Ритой, в этой уютной комнате, казавшейся чужеродной в этом здании. И это воспоминание повлекло за собой столько других, так его потрясло, что его вдруг пронзила сильнейшая боль.

Потому что в эту минуту он вдруг понял, что его дочь - та, что всегда смотрела такими огромными испуганными глазами, которая так умела неподвижно сидеть и молчать в окружении взрослых, что становилась почти невидимой - могла видеть из глубины своего кожаного кресла, в котором сидела, когда ждала возвращения отца из бункера, кто ждал его снаружи: мужчина, женщина или мужчина и женщина вместе. Хулиан Монастерио был уверен, что она сможет его узнать.

Он быстро шел по улице, недоумевая, как он раньше не подумал о дочке, когда столько раз прокручивал в памяти случившееся тем утром. И тогда он понял, что причиной тому было его решение с самого начала держать его подальше от от всех своих проблем, обсрывая каждую связь между нею и своими конфликтами, и это создало некую зашоренность. Он всегда старался, чтобы до глаз и ушей дочки не доходили вести о его жизненных неприятностях. Он мог пережить, если его назовут неразумным отцом, взявшим дочку с собой в банк, но он не мог допустить, чтобы его назвали плохим отцом.

Теперь его одолевали сомнения, что теперь делать. Если он расскажет о том, что вспомнил, Альба окажется замешанной в этом проклятом деле. Даже если скрыть это от лейтенанта, детектив, несомненно, захочет с ней поговорить, попросит вспомнить, кто это был. В любом случае - ничего хорошего.

Хватит уже сомнений! Продолжая прятаться, омрачая этой тайной каждый свой поступок, от отношений с дочкой до лучших минут, проведенных с Ритой, возможно, он навредит Альбе больше, чем если бы она столкнулась с этим напрямую. Он хотел обеспечить дочке полную безопасность и самую лучшую защиту, но не мог этого сделать, пока сам чувствовал себя слабым и беззащитным.
Он достал из кармана несколько монет, набрал номер и дождался ответа Купидо.

***
Купидо и Хулиан Монастерио пришли к дверям школы за несколько минут до окончания утренних уроков.

Детектив чувствовал себя немного растерянным среди толпы ожидавших матерей. Ему, у которого не было - да, наверное, уже и не будет - детей, этот мир казался исключительно странным, в котором женщины играют роль, весьма отличную от той, какую он представлял: входящие в ворота женщины, казалось, были лишены всех признаков соблазнительницы; почти никто из них не был накрашен, чем могли бы привлечь внимание, все были скромно одеты, и никто не пользовался духами, на запах которых он мог бы повернуть голову. Даже напротив, в школьном дворе они, казалось, продолжали играть свою роль домохозяек и матерей. Незнакомое ему чувство материнства, силу которого он даже не представлял, заполнило двор, вытеснив все остальное.

Звонок бодро возвестил об окончании уроков, и в течении нескольких секунд все взгляды были прикованы к широкой двери, пока оттуда не появились первые детишки, бегом бросившись в объятия своих матерей.

Они тут же увидели Альбу. Она держала в руках бабочку, которую на уроке вырезала из картона, и которую тут же показала отцу, очень гордясь своей работой. Она даже не спросила, почему он пришел за ней вместо Росио - в последнее время, он часто это делал - но вопросительно, почти недоверчиво посмотрела на Купидо.

- Это мой друг, - представил он. - Его зовут Рикардо. Поцелуешь его?

Купидо наклонился к ней и поцеловал ее первым, после чего ощутил прикосновение влажных губ к своей щеке, почувствовал запах детской туалетной воды, клея и ластика.

Хулиан Монастерио решил, что им лучше встретиться на нейтральной территории, в кафетерии или на скамейке в парке, чтобы этот разговор не показался девочке слишком серьезным и похожим на полицейский допрос. Когда, несколько минут спустя, они расположились за столиком в баре, и Купидо отошел к барной стойке, чтобы заказать напитки, Альба тихонько спросила:

- Этот сеньор работает с тобой?
- Нет, - ответил он. - Это мой друг. Я ему позвонил, чтобы он помог мне найти одну очень важную вещь, которую я потерял.

- Очень важную вещь?
- Да.

- И что это за вещь?
- Книга, - ответил он.
Не глядя на Купидо, он заметил, что тот снова сделал пару глотков, продолжая, молча слушать.

- Это сказки? - спросила она.
Казалось, чтобы произнести следующую фразу, ей нужно было понять смысл предыдущей.
- Да, это очень красивая книга со сказками. И ты тоже можешь помочь нам ее найти. Если мы ее найдём, я буду читать ее тебе каждый вечер.
- Хорошо, - согласилась она.

- Думаю, я забыл ее в банке в то утро, когда мы с тобой там были. Ты помнишь?
- В тот день, когда я потерялась на школьной ярмарке в супермаркете?

- Да, в тот самый день. Помнишь, как я вошёл в ту комнату, чтобы спрятать кое-какие вещи?
- Да, - ответила она, слегка пришепетывая сквозь дырку между зубами.

- А ты оставалась снаружи, ждала меня, сидя в том большом кресле, - говорил он, помогая ей вспомнить, подсказывая ей нужные слова, мягко направляя, не подгоняя, давая ей время подумать.
- Да.

- Ты не помнишь, когда я был внутри, кто-нибудь ещё приходил в банк? Кто-нибудь ждал, пока я выйду?

Девочка молча посмотрела на отца, затем - на Купидо. Казалось, она сомневается, но чувствует, что должна рассказать о чем-то таком, что ее отец знает лучше, чем она.

- Ты помнишь, кто ждал возле бункера?
- Да.

- И кто же это был? Мужчина или женщина?
- Мужчина и женщина.

- Купидо достал из кармана пиджака фотографии Сальданьи, вырезанные из местной газеты.
- Это тот мужчина? - спросил детектив.

Альба просмотрела фотографии и быстро ответила:
- Нет. Этот уже старый. Тот - не старый.

- Ты его знаешь?
- Да.

- Ты знаешь, как его зовут?
- Нет.

- Но ты видела его потом? - спросил Купидо.
- Да.

- Где?
- Несколько раз, когда мы выходили из школы.

- Он там работает? - спокойно и терпеливо спросил Купидо.
- Думаю, что нет. Но он там был несколько раз.

- Если ты увидишь его сегодня вечером, когда я приду за тобой, ты сможешь его узнать? - спросил отец.
- Конечно.

Двое мужчин обнадеживающе переглянулись, услышав ее слова: девочка была уже достаточно взрослой, чтобы отличать реальность от фантазий, и при этом слишком маленькой, чтобы сознательно лгать, с явным злостным намерением обмануть взрослых.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85390/547757

Переводчики: passiflora