Готовый перевод What doctor ordered / What doctor ordered: 13

С того момента, как Джон вышел из дома Берти, и несколько раз в течение оставшегося дня Джон качал головой и говорил: “Она сумасшедшая. Я знаю, что она сумасшедшая, но я ничего не могу с этим поделать”. И он говорил не о Берти.

Элли.

Ему хотелось задушить ее. Он хотел задушить ее за то, что она помешала ему, когда он пытался убедить Берти прийти, за то, что испортила его самую удобную пару туфель, и за то, что выглядела так хорошо, что он легко мог простить ей последние два проступка.

Потому что Элли действительно выглядела хорошо. Она даже выглядела хорошо в той нелепой футболке безразмерного размера, в которой ходила рисовать, и в тех потертых джинсовых шортах.

Лучше было не зацикливаться на шортах, которые подчеркивали длинные ноги Элли.

С одной стороны, она была слишком молода для него. Все еще училась в колледже. С другой стороны, она была сумасшедшей. И, кроме того, после развода он зарекся общаться с женщинами. По крайней мере, со всеми женщинами, которых он не знал полностью, досконально и углубленно.

Если он когда-нибудь снова будет встречаться, он хотел быть абсолютно уверен, что у женщины, о которой идет речь, нет эмоциональных проблем, нарциссических качеств или пристрастия к шопингу.

В следующий раз он будет очень осторожен. Он будет уверен, что не совершит еще одной ошибки.

После ужина он пошел в библиотеку. Когда он был маленьким, ему нравилось ходить в библиотеку со своими родителями. Теперь это казалось местом покоя и безмятежности, святилищем, местом, которое давало человеку ощущение, что все жизненные проблемы можно решить с помощью правильной книги.

Он сел перед одним из компьютеров в поисках книги по садоводству. Ему нужна была такая, которая рассказала бы ему, почему растения на его переднем дворе продолжают умирать. Он нашел несколько названий в списке и встал, чтобы поискать их в отделе научной литературы. В середине прохода он понял, что сел не в тот ряд. Когда он обернулся, то столкнулся с Сюзанной. Буквально. Стопка книг, которые она держала в руках, с тихим стуком упала на землю.

Он извинился и наклонился, чтобы поднять ее книги. Он вернул ей одну из них и не мог не обратить внимания на название. Развитие человека.

Она взяла книгу и залилась ярко-розовым румянцем. “спасибо”.

Ни один из них ничего не сказал. Он не двигался, потому что хотел что-то сказать, но не был уверен, что это правильно. Здесь, в библиотеке, он не чувствовал себя врачом. Помнила ли она его хотя бы по отделению неотложной помощи?

Ее волосы были собраны сзади в конский хвост, на лице не было косметики, что придавало ей ужасно юный вид. Она взглянула на него, на пол и на свои книги, еще больше покраснев. “Доктор Флинн”. Она взглянула на него еще мгновение, прежде чем ее взгляд вернулся к своим рукам.

Значит, она действительно помнила. Говорить об этом было безопасно. “Сюзанна, как у тебя дела? Ты чувствуешь себя лучше?”

“Иногда. Хуже всего по вечерам”.

“Ты была у акушера?”

Она прижала книги к груди и притопнула пяткой, как взволнованная скаковая лошадь. Ее рот дернулся, и она поджала губы. “Я еще не решила, оставлю ли я это. Я еще не решила”. Навернулись слезы, скапливаясь в ее глазах и стекая по щекам. Она шмыгнула носом и вытерла лицо тыльной стороной ладони.

Люди часто ломались в отделении неотложной помощи. Когда кто-то входил в его дверь, это означало, что у него был плохой день. Он мог справляться с высокочастотными эмоциями, пока был одет в защитную медицинскую форму и держал свой ноутбук, как будто это был щит. Он мог перечислять имена и номера консультантов и групп поддержки с таким же мастерством, с каким выписывал рецепты.

Здесь, стоя у полок в библиотеке, он чувствовал себя совершенно неадекватным. Он уже дал ей названия и телефоны этих групп поддержки, и все же она стояла перед ним, воплощая боль. “Я уверен, что это трудное решение для тебя. Ты с кем-нибудь говорил об этом?”

“Только моя мама. Она говорит: "Ты знаешь, что не можешь оставить его у себя. Ты слишком молод’. Она говорит это так, как будто ребенок - бездомная собака или что-то в этом роде. Как будто я принесла домой щенка, и мы должны отнести его в приют. Только она не хочет, чтобы я отдавала этого ребенка в приют. Она хочет, чтобы я отправилась в клинику. Мама думает, что если я сделаю это достаточно быстро, все это не будет иметь значения.” Она снова провела рукой по щеке, и слова зазвучали быстрее, срываясь с ее губ. “Но как это может не иметь значения? Я уже задаюсь вопросом, мальчик это или девочка. Я имею в виду, это или мальчик, или девочка. Я просто не знаю, какой именно, но я знаю, что буду задаваться этим вопросом всю оставшуюся жизнь. Например, если бы это был мальчик, был бы он таким же высоким, как Эндрю? Если бы это была девочка, была бы она похожа на меня? Как я могу обратиться в клинику? Как я могу убить кого-то, кто похож на меня?”

Джон положил руку ей на плечо. Она задрожала под его пальцами. “Если ты не хочешь делать аборт, тогда не делай его. Есть другие варианты”.

“Я знаю все об усыновлении. Мою лучшую подругу удочерили. Но я продолжаю думать, как я могла отдать своего ребенка незнакомым людям? А потом я думаю, если я не могла отдать своего ребенка, как, черт возьми, я могла сделать аборт? И я всегда все рассказывала своей лучшей подруге. Всё. Но я не могу сказать ей об этом, потому что, если я все-таки решу сделать аборт, как я смогу когда-нибудь снова встретиться с ней лицом к лицу? Как я могу дать ей понять, что, хотя ее мать подарила ей жизнь, я отнял жизнь у своего ребенка, потому что не хотел этого?”

“Мне кажется, ты хочешь оставить ребенка”.

“Но я не могу оставить это. Моя мать права насчет этого. Я должна поступить в колледж. У меня должна быть своя жизнь. Я не могу иметь ребенка”. Она так сильно прикусила губу, что он подумал, что у нее пойдет кровь. “Значит, решения нет. Его нет”.

Ее лицо, все ее тело, казалось, сморщились, и, наполовину испугавшись, что она упадет, Джон притянул ее в объятия. Ее книги все еще были прижаты к груди, и они упирались ему в ребра. Она беззвучно плакала, сотрясаясь рыданиями в его рубашку. Он почти машинально похлопал ее по спине, оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, слышит ли ее кто-нибудь и, возможно, подходит посмотреть, в чем проблема.

Никто не подошел. Они стояли одни в проходе, и он тихо заговорил с ней. “Есть решения, только не простые”.

Он вспомнил о своем браке, о том времени, когда Кортни вот так развалилась. Кортни выбросила все детские вещи; Кортни чуть не сползла по стене ванной, вне себя от боли. Роди ребенка, хотел он сказать Сюзанне. Любите его и воспитывайте или подарите тому, кто это сделает. Только не выбрасывайте такой ценный подарок.

Он не мог этого сказать. С его стороны было против правил больницы консультировать пациента таким образом, и у матери Сюзанны случился бы припадок, если бы он это сделал. Он уже мог представить, как эта женщина с горящими глазами врывается в отделение неотложной помощи, требуя встречи с ним и угрожая подать в суд во всю глотку.

Но прямо сейчас у него на руках была Сюзанна, дрожащая, и речь шла о ребенке.

“Дети - драгоценный дар”, - сказал он. “Не выбрасывай это”.

Ее всхлипывания стихли. Она отстранилась от него. “Ты думаешь, мне следует родить ребенка?”

“Я думаю, тебе следует подумать о своих возможностях и выбрать тот, о котором ты не будешь жалеть всю оставшуюся жизнь”.

Она сглотнула и сделала успокаивающий вдох. “Как я могла бы заботиться о ребенке?”

“Ты говорила с Эндрю?”

Ее взгляд опустился в пол. “Я не видела его с тех пор, как он бросил меня. Какой в этом смысл?”

Джон мог придумать немало. “Он разделяет ответственность”.

Она нахмурилась и крепче сжала книги. “Я не хочу, чтобы он возвращался только потому, что он чувствует себя обязанным мне. Я не хочу втягивать его во что-то”.

“Я говорю не о романтике. Я говорю об алиментах на ребенка”.

"ой." Она моргнула, как будто эта идея была для нее совершенно новой. Возможно, так оно и было.

Джон попытался придумать что-нибудь еще, что он мог бы сделать, чтобы помочь ей. Он был так ограничен. “У вас все еще есть номера телефонов тех групп поддержки, которые я вам дал?”

“Да, но я не звонил ни в одну из них, потому что не решил, что делать

”. “Вы можете поговорить с ними, даже если вы еще не решили”.

“Может быть, я так и сделаю”. Она отступила от него на шаг и оглядела проход, как будто только что вспомнила, где находится. “Спасибо, что выслушал меня”. Она переложила книги в руках. “Что обычно делают парни, когда узнают о беременности?”

Славные парни или придурки? “Это зависит от парня”.

Она кивнула и ушла.

Ради Сюзанны он надеялся, что Эндрю не придурок.

Пока Элли спала, ей приснилось, что она вернулась на Солнечную виллу, в дом престарелых дедушки Бакстера. Она бродила по выложенным белым кафелем коридорам, глядя на свои туфли, чтобы не видеть инвалидных колясок — или людей, сидящих в них. Когда она приходила сюда раньше, снаружи комнат стояло всего несколько инвалидных колясок. Теперь они выстроились вдоль коридора, бесконечный ряд морщинистых и отсутствующих лиц, уставившихся на нее.

Она никогда не навещала дедушку Бакстера без родителей, но во сне она была одна. Ее шаги отдавались эхом по кафелю, сначала медленно, а затем все быстрее, чем дальше она шла по коридору. Она хотела найти комнату дедушки Бакстера, покинуть этот коридор, убежать подальше от этих лиц, которые были так похожи и так непохожи на ее собственные, что пугали ее.

Комната дедушки Бакстера. Как только она доберется туда, все будет в порядке. Там будут ее родители. Дедушка, возможно, даже знал бы, кем она была сегодня — возможно, ему стало бы лучше — и она рассказала бы ему о колледже, своей семье и о том, как Маккенну выбрали королевой выпускного бала и украли Кирка.

Дедушке всегда нравились хорошие истории о Маккенне.

Появилась его комната — номер 214. Остаток дистанции она почти пробежала бегом. Она толкнула дверь и резко остановилась. В постели был не дедушка Бакстер. Это был Берти — бледный, опустошенный и скрюченный возрастом.

Элли проснулась, задыхаясь, когда ее комната обрела очертания вокруг нее. Изножье кровати. Комод. Открытое окно, выходящее на задний двор. Снаружи стрекотали сверчки, и ветерок шелестел в кронах деревьев, издавая тихий звук. Все обычные вещи. Безопасные вещи.

Она натянула на себя одеяло. Было намного холоднее, чем когда она ложилась спать, и она пыталась унять дрожь. Поежившись под одеялом пару минут, она отказалась от их тепла и закрыла окно.

Теперь у нее не было ни единого шанса снова заснуть.

Дурацкий ночной кошмар.

Во всем виноваты ее родители, которые внушили ей эти мысли. За то, что настаивали на том, что с Берти что-то не так, когда этого не было.

Элли знала, что ее родители позвонят снова. Может быть, завтра. Они захотят узнать, почему Элли не соединила их с доктором Флинном, а она не могла сказать им правду. Она не могла сказать им, что Джон согласен с ними.

Он беспокоился. И он не понял. Или ему было все равно.

Что ж, если она не сможет убедить Джона поручиться за Берти, она найдет врача, который это сделает.

Как постоянный врач Берти. У тети Берти, должно быть, есть кто-то, к кому она ходила, когда у нее болело горло. Он или она, несомненно, знали, что Берти эксцентрична, знали, что для нее это нормально, и, что лучше всего, не знали о нестандартных ответах Берти в отделении неотложной помощи.

У этого врача не было бы причин беспокоиться о Берти или беспокоить родителей Элли по поводу ее здоровья. Элли действительно следовало с самого начала обратиться к постоянному врачу Берти, вместо того чтобы надеяться, что Джон поможет.

За завтраком Элли притворилась, что у нее болит запястье, и спросила у Берти имя ее лечащего врача.

“Моего врача здесь, в городе, зовут Роджер. Блэр”.

“Вы хорошо его знаете? Я имею в виду, он приятный?”

“О, очень приятный. Время от времени мне приходится звонить ему домой за рецептом или вопросом, и он очень любезен”. Она посыпала свои хлопья горстью черники, помолчала и добавила еще горсть. “Но, конечно, вы бы хотели, чтобы доктор Флинн осмотрел ваше запястье. Доктор Блэр замужем”.

“Мы с Джоном не целовались”.

- Конечно, нет, дорогая.

После завтрака Элли нашла номер доктора Блэр и отнесла свой телефон в ванную, чтобы Берти не услышал их разговор. Пока лилась вода в душе, Элли попыталась связно объяснить ситуацию администратору. “Я живу у своей тети, Беатрис Гудвин, которая является одной из пациенток доктора Блэр. Мои родители беспокоятся о ней, потому что она живет одна, и мне было интересно, если мои родители позвонят доктору Блэр, сможет ли он заверить их, что у Берти все в порядке со здоровьем? Я имею в виду, просто скажите им, что у нее нет никаких проблем со здоровьем, которые требовали бы помещения в дом престарелых”.

Без тени эмоций секретарша сказала: “Я передам доктору Блэру ваше сообщение, и либо он, либо его медсестра вам перезвонят”.

«Спасибо. Я скоро ухожу на работу, но буду дома около 3:15 или 3:20. Не могли бы вы попросить его позвонить мне после этого?”

“Я добавлю это в сообщение”.

“Скажите доктору Блэру, что я хочу поговорить с ним наедине обо всем этом”.

Последовала пауза, а затем в голосе секретарши послышалось раздражение. “Я запишу это в сообщении”.

Когда Элли повесила трубку, ее желудок сжался от беспокойства. В этом тоже были виноваты ее родители. Ей не нужно было скрывать свои разговоры от Берти, беспокоиться, что доктор позвонит ее тете в полдень и скажет: “Что это я слышу о том, что ваши родственники считают вас маразматиком?”

Все, что она могла сделать, это надеяться, что администратор хорошо объяснила ситуацию.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85493/549363

Переводчики: Rovena_nn