Готовый перевод A Promised Land / Земля обетованная: CHAPTER 11

“Поверь мне”, - сказал он. “Президентство - это как новый автомобиль. Он начинает обесцениваться в ту минуту, когда вы выезжаете на нем со стоянки”.

—

"На сколько хуже?", - я спросил.

“Хорошо, тогда”, - сказал я, поворачиваясь обратно к команде. “Поскольку уже слишком поздно требовать пересчета голосов, что мы можем сделать, чтобы снизить эти шансы?”

—

—

Бейнер был не первым, кого спикер обошел с фланга. Внешне, Нэнси, в своем дизайнерском костюме, подходящей обуви и идеально уложенными волосами, выглядела такой же богатой либералкой из Сан-Франциско, какой и была на самом деле. Хотя она могла говорить очень быстро, она не была особенно хороша на телевидении в то время, поскольку была склонна излагать демократические идеи с отработанной серьезностью, которая напоминала речь после ужина на благотворительном вечере.

Но политики (обычно мужчины) на свой страх и риск недооценивали Нэнси, поскольку ее приход к власти не был случайностью. Она выросла на Востоке, итало-американская дочь мэра Балтимора, с раннего детства обучалась общению с этническими боссами районов и грузчиками, не боялась вести жесткую политическую игру во имя достижения цели. После переезда на Западаное побережье со своим мужем, Полем, и оставшись дома растить их пятерых детей, пока он строил успешный бзнес, Нэнси, в конечном счете, нашла хорошее применение своему раннему политическому образованию, постепенно поднимаясь в рядах Калифорнийской Демократической партии и Конгрессе, став перйо женщино спикером в Американской истории. Она не обращала внимания на то, что республиканцы сделали её своей любимой мишенью, и её не смущало периодическое ворчание её коллег-демократов. Факт был в том, что никто не был жёстче или более искусным законодательным стратегом, и она держала свою фракцию в узде, сочетая внимательность, мастерство в сборе средств и готовность подрезать крылья любому, кто не выполнял свои обещания.

Гарри, Митч, Нэнси и Джон. Мы иногда называли их "Четыре Вершины". Большую часть следующих восьми лет, динамика отношений между этими людьми будет играть ключевую роль в формировании моего президентства. Я привык к ритуальному характеру наших совместных встреч, к тому, как они входили в комнату по одному, обмениваясь рукопожатиями и приглушенным приветствием (Господин Президент, Господин Вице Президент); как только мы все рассаживались, Джо, я и иногда Нэнси начинали беззаботно подшучивать друг над другом, считая, что нам повезло, если мы встречали легкую улыбку от остальных троих, в то время как мои сотрудники привлекали прессу для обязательной фотосессии; как только прессу проводили и мы были готовы заняться делом, все четверо не спешили раскрывать свои карты или делать твердых обязательств, их комментарии часто содержали тонко завуалированные упреки в адрес своих коллег, но всех их объединяло только общее желание оказаться где-нибудь в другом месте.

Возможно, из-за того, что это была наша первая встреча после выборов, возможно, из-за того, что к нам присоединились их руководители и заместители, и, возможно, из-за серьезности того, что нам предстояло, все "Четыре Вершины" вели себя наилучшим образом, когда мы собрались в тот день в начале января в роскошном зале LBJ, недалеко от зала заседаний Сената вместе с другими лидерами Конгресса. Они слушали с нарочитым вниманием, пока я излагал доводы в пользу Акта восстановления. Я упомянул, что моя команда уже обратилась к своим сотрудникам за информацией о действующем законодательстве и что мы приветствуем любые предложения по повышению эффективности пакета стимулирующих мер. Я отметил, что я также надеюсь встретиться с каждым из них сразу после инагурации, чтобы ответить на последующие вопросы. Но учитывая быстро ухудшающуюся ситуацию, я сказал, что главное это скорость: нам нужен закон на моем столе не через сто дней, а через тридцать. В заключение я сказал собравшимся, что история будет судить всех нас по тому, что мы сделали в этот момент, и что я надеюсь, что мы сможем наладить такое двухпартийное сотрудничество, которое восстановит доверие встревоженной и уязвимой общественности.

Учитывая то, что я просил лидеров Конгресса сделать — сократить законодательный процесс, который обычно занимает год, до одного месяца, - реакция присутствующих в зале была относительно сдержанной. Мой давний друг Дик Дурбин, влиятельный человек в Сенате, спросил об увеличении доли стимулирующих средств, выделяемых на инфраструктуру. Джим Клайберн, лидер большинства в Палате представителей, преподал наглядный урок истории о том, как "Новый курс" обошел стороной чернокожие общины, спросив, как мы собираемся предотвратить повторение того же в таких местах, как его родной штат Южная Каролина. Виргинец Эрик Кантор, второй по рангу республиканец в Палате представителей и один из консервативных младотурков, который, как известно, стремится занять место Бейнера, высоко оценил некоторые предложения по снижению налогов, которые мы включили в пакет, но спросил, не будет ли большее, постоянное снижение налогов работать лучше, чем расходы на то, что он считает неудачными либеральными программами, такими как продовольственные талоны.

Однако именно комментарии Гарри, Митча, Нэнси и Джона, сделанные с подчеркнутой вежливостью и требующие некоторой расшифровки, позволили нам с Джо лучше всего понять реальное положение дел.

“Что ж, мистер избранный президент, - сказала Нэнси, - я думаю, американскому народу совершенно ясно, что вы унаследовали ужасный беспорядок. Просто ужасный. И, конечно, наше собрание готово предпринять ответственные действия, чтобы навести порядок в этом беспорядке, который вы унаследовали. Но я просто надеюсь, что наши друзья по другую сторону прохода помнят, что именно демократы, включая вас, господин избранный президент, сделали все возможное… Несмотря на то, что мы все знаем, что это была плохая политика… именно демократы были готовы помочь президенту Бушу с TARP. Я надеюсь, что наши друзья-республиканцы проявят такой же ответственный подход в этот, как вы сказали, очень критический момент”.

Перевод: Ни на минуту не думайте, что мы не будем напоминать американскому народу при каждом удобном случае о том, что финансовый кризис спровоцировали республиканцы.

“Нашей фракции это не понравится, - сказал Гарри, - но у нас нет особого выбора, так что мы просто должны это сделать, хорошо?”

Перевод: Митч Макконнелл не пошевелит и пальцем, чтобы помочь.

“Что ж, мы рады вас выслушать, но при всем уважении, я не думаю, что американский народ стремится к более крупным расходам и финансовой помощи”, - сказал Бонер. “Они затягивают пояса и ожидают, что мы поступим так же”.

Перевод: Мое собрание распнет меня, если я скажу что-нибудь, похожее на сотрудничество.

“Я не могу сказать, что ваше предложение вызывает большой интерес, господин избранный президент, - сказал Макконнелл, - но мы приглашаем вас прийти на наш еженедельный обед, чтобы изложить свои аргументы”.

Перевод: У вас, должно быть, сложилось ошибочное впечатление, что мне не все равно.

Во время нашего пути вниз по лестнице после окончания встречи, я повернулся к Джо.

"Ну, это могло быть и хуже", - я сказал.

"Да", - сказал Джо. "Ни каких кулачных боев".

Я рассмеялся. "Видишь? Это прогресс!"

—

УЧИТЫВАЯ, насколько суматошной была обстановка в первые несколько недель после моего вступления в должность, у меня едва хватало времени задуматься о повсеместной рутинной странности моих новых обстоятельств. Но не сомневайтесь, это было странно. Теперь все вставали, как только я входил в комнату. “Садитесь”, - рычал я, говоря своей команде, что подобные формальности не в моем стиле. Они улыбались и кивали, а затем делали то же самое при нашей следующей встрече.

Так получилось, что мое имя практически исчезло, его не использовал никто, кроме Мишель, наших семей и нескольких близких друзей, например Марти. В остальном это были «Да, господин президент» и «Нет, господин президент», хотя со временем мои сотрудники, по крайней мере, перешли на более разговорное «POTUS» (president of the United States), когда говорили со мной или обо мне в Белом доме.

Так получилось, что мой распорядок дня внезапно превратился в закулисное перетягивание каната между различными сотрудниками, агентствами и избирателями, каждый из которых хотел, чтобы были освещены его дела или решены его проблемы, а результаты были получены с помощью скрытого механизма, который я никогда до конца не понимал. Тем временем я обнаружил, что всякий раз, когда агенты Секретной службы шептали в свои наручные микрофоны, они передавали мои передвижения по контролируемому персоналом радиоканалу: “Ренегат направляется в резиденцию”, или “Ренегат направляется в оперативный центр”, или “Ренегат направяется в Резервное помещение”, что было их тактичным способом сообщить, что я иду в туалет.

И еще там был вездесущий разъездной пресс-пул: толпа репортеров и фотографов, которых нужно было предупреждать всякий раз, когда я покидал территорию Белого дома, и которые следовали за мной в предоставленном правительством фургоне. Эта договоренность имела смысл, когда мы путешествовали по официальным делам, но вскоре я обнаружил, что она применима при любых обстоятельствах, независимо от того, собирались ли мы с Мишель в ресторан, направлялся ли я в тренажерный зал поиграть в баскетбол или планировал посмотреть футбольный матч одной из девочек на близлежащем поле. Как объяснил Гиббс, который теперь был моим пресс-секретарем, это объяснялось тем, что действия президента по своей сути заслуживают освещения в печати и что пресса должна быть на месте событий на случай, если произойдет что-то важное. И все же я не могу припомнить, чтобы фургон для прессы когда-либо запечатлевал что-либо более привлекательное, чем то, как я выхожу из машины в спортивных штанах. Это действительно привело к тому, что у меня не осталось ни малейшей возможности уединиться, когда я выходил за ворота Белого дома. Испытывая легкое раздражение по этому поводу, я спросил Гиббса в первую неделю, можем ли мы оставить прессу в стороне, когда я буду выезжать на личные вылазки.

"Плохая идея", - сказал Гиббс.

"Почему? Репортеры набившиеся в тот фургон должны знать, что это пустая трата времени".

“Да, но их боссы этого не понимают”, - сказал Гиббс. “И помните, вы обещали создать самую открытую администрацию в истории. Если вы это сделаете, пресса взбесится”.

"Я не говорю о государственных делах", - возразил я. “Я говорю о том, чтобы пригласить свою жену на свидание. Или подышать свежим воздухом”. Я достаточно читал о предыдущих президентах, чтобы знать, что Тедди Рузвельт однажды провел две недели в кемпинге в Йеллоустоне, путешествуя верхом. Я знал, что во время Великой депрессии Рузвельт неделями плавал вдоль Восточного побережья к острову неподалеку от Новой Шотландии. Я напомнил Гиббсу, что Гарри Трумэн во время своего президентства совершал долгие утренние прогулки по улицам Вашингтона.

"Времена изменились, господин Президент.", - терпеливо сказал Гиббс. "Смотрите, это ваше решение. Но я говорю вам, избавившись от прессы, вы создадите кучу дерьма, которая нам не нужна прямо сейчас. Кроме того, мне будет труднее добиться от них сотрудничества, когда дело дойдет до девочек…"

Я начал отвечать, но закрыл свой рот. Мы с Мишель уже сказали Гиббсу, что нашей первоочередной задачей было убедиться, что пресса оставит наших дочерей в покое, когда они будут гулять. Гиббс знал, что я не собираюсь делать ничего, что могло бы этому помешать. Успешно подавив мой бунт, он оказался достаточно мудр, чтобы не злорадствовать; вместо этого он просто похлопал меня по спине и направился в свой кабинет, оставив меня бормотать что-то себе под нос. (К их чести, представители прессы держались в стороне от Малии и Саши во время моего президентства - акт элементарной порядочности, который я глубоко ценю.)

Моя команда подкинула мне кость, когда дело дошло до свободы: я смог сохранить свой BlackBerry — или, скорее, мне выдали новое, специально модифицированное устройство, одобренное только после нескольких недель переговоров с различными сотрудниками службы кибербезопасности. С его помощью я мог отправлять и получать электронные письма, хотя и только от проверенного списка из примерно двадцати контактов, а внутренний микрофон и разъем для наушников были удалены, так что функция телефона не работала. Мишель пошутила, что мой BlackBerry похож на один из тех игровых телефонов, которые дарят малышам, когда они нажимают на кнопки, и он издает звуки, и что-то загорается, но на самом деле ничего не происходит.

Беря во внимание эти ограничения, большинство моих контактов с внешним миром зависило от трех молодых ассистентов, которые сидели во внешнем овальном кабинете: Реджи, который согласился остаться моим персональным ассистентом; Брайан Мостеллер, привередливый житель Огайо, который организовывал все мои ежедневные мероприятия в комплексе; и Кэти Джонсон, деловитая помощница Плуффа из кампании, которая теперь выполняла ту же функцию для меня. Вместе они были моими неофициальными помощниками и личной системой жизнеобеспечения: отвечали на мои телефонные звонки, планировали мои стрижки, предоставляли информационные материалы, следили за тем, чтобы я не опаздывал, предупреждали о предстоящих днях рождения сотрудников и покупали открытки для подписи, сообщали, когда я пролил суп на галстук, терпели мои разглагольствования и неудачные шутки, и, как правило, поддерживали мою работоспособность в течение двенадцати-шестнадцатичасового рабочего дня.

Единственным жителем Внешнего Овального кабинета, которому было за тридцать пять, был Пит Соуза, наш фотограф из Белого дома. Пит, человек средних лет, плотного телосложения, со смуглым цветом лица, свидетельствовавшим о его португальских корнях, находился в Белом доме во второй раз после того, как стал официальным фотографом администрации Рейгана. После различных преподавательских и внештатных работ Пит устроился в Chicago Tribune, где освещал ранние этапы афганской войны, а также мое начало работы в Сенате США.

Он мне сразу понравился: помимо дара фотожурналиста запечатлевать сложные истории на одном снимке, Пит был умен, неприхотлив, немного сварлив, но никогда не был циничным. После того, как мы выиграли, он согласился присоединиться к команде при условии, что я предоставлю ему беспрепятственный доступ. То, что я дал добро, было показателем моей уверенности в нем, и в течение следующих восьми лет Пит постоянно присутствовал на каждой встрече, был свидетелем каждой победы и поражения, время от времени опускался на скрипучее колено, чтобы выбрать нужный ракурс, не издавая ни звука, кроме постоянное щелканье затвора фотоаппарата.

Он так же стал хорошим другом.

В этой моей новой, удивительно замкнутой среде любовь и доверие, которые я испытывал к тем, с кем работал, доброта и поддержка, которые они проявляли ко мне и моей семье, были спасением. Это касалось Рэя Роджерса и Куинси Джексона, двух молодых камердинеров военно-морского флота, назначенных в Овальный кабинет, которые каждый день подавали прохладительные напитки посетителям и готовили для меня плотный обед на крошечной кухоньке, втиснутой рядом со столовой. Или сотрудники коммуникационного агентства Белого дома, среди которых два брата по имени Нейт и Люк Эмори, которые по первому требованию устанавливают кафедры, суфлеры и проводят видеосъемку. Или Барбара Суонн, которая каждый день приносила почту и, казалось, была не способна ни на что, кроме улыбки и ласкового слова для каждого.

И это относилось к персоналу резиденции. Новое жилище моей семьи казалось не столько домом, сколько большим количеством апартаментов в бутик-отеле, оборудованных тренажерным залом, бассейном, теннисным кортом, кинотеатром, салоном красоты, дорожкой для боулинга и медицинским кабинетом. Персонал был организован под руководством главного распорядителя Стива Рошона, бывшего контр-адмирала береговой охраны, который был нанят Бушами в 2007 году, став первым афроамериканцем, занявшим этот пост. Каждый день приходила бригада уборщиков, которые поддерживали чистоту в помещении; сменяющаяся команда шеф-поваров готовила блюда для нашей семьи или, как иногда случалось, для нескольких сотен гостей; дворецкие были всегда под рукой, чтобы подать эти блюда или что-нибудь еще, что вы могли пожелать; операторы на коммутаторах были готовы перезвонить в любое время суток и позаботиться о том, чтобы мы проснулись утром; швейцары каждое утро ждали меня в маленьком лифте, чтобы отвезти на работу, и снова встречали вечером, когда я возвращался; инженеры-строители были на месте, чтобы починить то, что было сломано; а флористы, работающие в доме, наполняли каждую комнату великолепными, разнообразными свежесрезанными цветами

(Здесь стоит упомянуть, - только потому, что люди часто удивляются, когда слышат это - что Первая Семья платит из своего кармана за любую новую мебель, так как и за все что она потребляет, от продуктов до туалетной бумаги и дополнительных вещей для приватных президентских вечеринок. Хотя бюджет Белого Дома предусматривает в бюджете затраты на обновление Овального Кабинета для нового президента, но несмотря на некотороую потертость обивки на стульях и диванах, я решил, что историческая рецессия не лучшее время для просмотра образцов ткани.)

И, по крайней мере, у президента было трое военно-морских камердинеров, первым среди которых был тихоговорящий медведь по имени Сэм Саттон. В наш первый полноценный рабочий день в Белом доме я заглянул в шкаф в коридоре, который соединял нашу спальню с моей ванной комнатой, и обнаружил, что все рубашки, костюмы и брюки, которые у меня были, идеально отглажены и висят ровными рядами, мои ботинки начищены до блеска, каждая пара носков или шорт сложена и рассортированы так, словно выставлены на витрине универмага. Когда вечером я вернулся из Овального кабинета и повесил свой (лишь слегка помятый!) костюм в шкаф (что было значительным улучшением по сравнению с тем, что я обычно вешал его на ближайшую дверную ручку, один из главных раздражителей Мишель), Сэм подошел ко мне и мягко, но твердо объяснил, что будет лучше, если отныне я просто предоставлю заботу о своей одежде ему — перемена, которая не только улучшила мой внешний вид, но, без сомнения, помогла моему браку.

Конечно, все это не было для нас проблемой. И все же это немного смущало. За время кампании мы с Мишель привыкли к тому, что вокруг нас всегда были люди, но они не жили в нашем доме, и мы определенно не привыкли к дворецким и горничным. В этой новой, утонченной атмосфере мы беспокоились, что девочки станут слишком избалованными и приобретут вредные привычки, и ввели правило (которое соблюдалось лишь со средним успехом), согласно которому они должны были убирать свои комнаты и застилать постели каждое утро перед школой. Моя свекровь, не желавшая, чтобы ей кто-то прислуживал, попросила персонал научить ее пользоваться стиральными и сушильными машинами, чтобы она могла сама постирать. Чувствуя себя немного неловко, я постарался освободить Переговорную, которая служила моим личным кабинетом в резиденции, от стопок книг, бумаг и разного хлама, которые были характерны для всех моих предыдущих “дыр”.

Постепенно, благодаря неизменной щедрости и профессионализму персонала резиденции, мы освоились. Мы особенно сблизились с нашей постоянной командой шеф-поваров и дворецких, с которыми поддерживали ежедневный контакт. Как и в случае с моими камердинерами, все они были чернокожими, латиноамериканцами или американцами азиатского происхождения, и все, кроме одного, были мужчинами (Кристета Комерфорд, американка филиппинского происхождения, недавно была назначена шеф-поваром Белого дома, став первой женщиной, занявшей эту должность). И хотя все они были одинаково рады иметь хорошо оплачиваемую, стабильную работу с хорошими выплатами, в их расовом составе трудно было не заметить пережитки прежних времен, когда социальное положение имело четкие границы и те, кто занимал пост президента, чувствовали себя наиболее комфортно в своей личной жизни, когда им служили те, кого они не считали себе равными — и, следовательно, не могли их судить.

Самыми высокопоставленными дворецкими были двое крупных темнокожих мужчин с круглыми животами, обладавших тонким чувством юмора и мудростью, которая проистекает из того, что они занимают место в первом ряду в истории. Бадди Картер работал с конца президентства Никсона, сначала обслуживал высокопоставленых гостей в Блэр-Хаусе, а затем стал работать в резиденции. Вон Эверет работал со времен Рейгана. Они говорили о предыдущих Первых семьях с подобающей сдержанностью и неподдельной любовью. Но, не говоря много, они не скрывали своих чувств по поводу того, что мы находимся под их опекой. Это было видно по тому, с какой готовностью Вон принимал объятия Саши, или по тому, с каким удовольствием Бадди приносил Малии лишнюю порцию мороженого после ужина, по непринужденному общению, которое установилось у них с Мэриан, и по гордости в их глазах, когда Мишель надевала особенно красивое платье. Они были почти неотличимы от братьев Мэриан или дядей Мишель, и благодаря этому знакомству они стали более, а не менее заботливыми, возражая, если мы сами приносили тарелки на кухню, и настороженно реагируя даже на намек на то, что, по их мнению, кто-то из персонала отеля некачественно обслуживает. Нам потребовались месяцы уговоров, прежде чем дворецкие согласились сменить свои смокинги на брюки цвета хаки и рубашки поло, подавая нам блюда.

“Мы просто хотим убедиться, что к вам относятся так же, как к любому другому президенту”, - объяснил Вон.

“Правильно”, - сказал Бадди. “Видите ли, вы и Первая леди на самом деле не представляете, что это значит для нас, господин президент. Ваше присутствие здесь...” Он покачал головой. “Вы просто не представляете”.

—

При поддержке спикера Пелоси и председателя комитета по ассигнованиям Палаты представителей от демократов Дэйва Ови, а также благодаря героическим усилиям нашего все еще малочисленного персонала, мы смогли подготовить Акт восстановления, внести его в Палату представителей, провести через комитет и вынести на голосование в Палате представителей - и все это к концу моей первой недели в офисе.

Мы сочли это маленьким чудом.

Помогло то, что демократы в Конгрессе с энтузиазмом отнеслись к основным элементам пакета, хотя это не помешало им жаловаться на всевозможные детали. Либералы жаловались, что снижение налогов на бизнес было подарком для богатых. Большинство демократов-центристов выражали беспокойство по поводу того, как высокая цена повлияет на их более консервативных избирателей. Представители самых разных партий жаловались на то, что прямая помощь штатам только поможет губернаторам-республиканцам сбалансировать свои бюджеты и проявить финансовую ответственность, несмотря на то, что те же самые губернаторы обвиняли людей в Конгрессе в том, что они тратят деньги, как пьяные матросы.

Такого рода низкопробное ворчание было в порядке вещей при любой крупной законодательной инициативе, независимо от того, кто находился в Белом доме. Это было особенно распространено среди демократов, которые по целому ряду причин (более разнообразный состав, большее отвращение к власти), казалось, почти извращенно гордились отсутствием у них дисциплины. Когда некоторые из этих жалоб просочились в прессу, и репортеры раздули несколько случайных комментариев как возможный признак разногласий, Рам или я позаботились о том, чтобы призвать к ответу злостных нарушителей и объяснить — в простых, а иногда и непечатных выражениях — почему заголовки, подобные КЛЮЧЕВЫЕ ДЕМОКРАТЫ, КРИТИКУЮТ ПЛАН ОБАМЫ ПО СТИМУЛИРОВАНИЮ ЭКОНОМИКИ, или ДЕМОКРАТЫ, ЯСНО ДАЮТ ПОНЯТЬ, ЧТО ОНИ БУДУТ ОХРАНЯТЬ ТЕРРИТОРИЮ, не совсем помогли делу.

Наше послание было принято. В кулуарах мы пошли на некоторые уступки в проекте закона, увеличив финансирование приоритетных задач Конгресса и сократив часть наших. Но когда пыль улеглась, оказалось, что законопроект содержит почти 90 процентов того, что изначально предлагала наша экономическая команда, и нам удалось сохранить законопроект без каких-либо ограничений и вопиющей траты денег, которые могли бы дискредитировать его в глазах общественности.

Не хватало только одного : поддержки республиканцев.

С самого начала никто из нас не испытывал особого оптимизма по поводу получения большого количества голосов республиканцев, особенно после того, как миллиарды уже были потрачены на финансовое спасение. Большинство республиканцев в Палате представителей проголосовали против TARP, несмотря на значительное давление со стороны президента от их собственной партии. Те, кто голосовал за него, продолжали сталкиваться с резкой критикой со стороны правых, и в республиканских кругах росло убеждение, что одна из причин, по которой они так плохо выступали на следующих друг за другом выборах, заключалась в том, что они позволили президенту Бушу увести их в сторону от консервативных принципов малого правительства.

Тем не менее, после нашей встречи с лидерами Конгресса, состоявшейся в начале января, я сказал своей команде активизировать работу с республиканцами. Я сказал, что это не просто показуха; приложите серьезные усилия.

Это решение вызвало раздражение некоторых демократов, особенно в Палате представителей. Будучи в меньшинстве более десяти лет, демократы в Палате представителей были полностью отстранены от участия в законодательном процессе. Теперь, когда они получили контроль, они были не в настроении видеть, как я иду на уступки их бывшим мучителям. Они думали, что я напрасно трачу время, проявляя наивность. “Эти республиканцы не заинтересованы в сотрудничестве с вами, господин президент”, - прямо сказал мне один из них. “Они хотят сломить вас”.

Я подумал, что они, возможно, правы. Но по ряду причин я счел важным хотя бы проверить это предположение. Я знал, что получить два голоса республиканцев, необходимых нам для надежного большинства в Сенате, было бы намного проще, если бы мы сначала обеспечили достойное количество голосов республиканцев в Палате представителей - надежность в цифрах была принципом, которым руководствовались почти все политики в Вашингтоне. Голоса республиканцев также обеспечили бы полезное политическое прикрытие для демократов, представляющих консервативно настроенные районы страны, которые уже предвкушали тяжелые гонки за переизбрание. И, честно говоря, сам факт ведения переговоров с республиканцами послужил удобным предлогом для того, чтобы отклонить некоторые из менее ортодоксальных идей, которые время от времени появлялись с нашей стороны (“Извините, конгрессмен, но легализация марихуаны - это не тот стимул, о котором мы здесь говорим...”).

Но для меня обращение к членам Республиканской партии было не просто тактическим ходом. Начиная с моей речи на съезде в Бостоне и заканчивая последними днями моей предвыборной кампании, я утверждал, что люди по всей стране не так разобщены, как предполагают наши политики, и что для достижения больших целей нам нужно преодолеть партийные разногласия. А что может быть лучше, чем честно попытаться преодолеть разногласия с позиции силы, в то время, когда мне не обязательно нужна была поддержка республиканцев, чтобы добиться принятия моей программы? Я подумал, что, возможно, проявив непредвзятость и немного смирения, я смог бы застать лидеров GOP (англ. Great Old Party - Великая Старая Партия) врасплох и развеять их подозрения, помогая наладить рабочие отношения, которые могли бы распространиться и на другие вопросы. И если, что было более вероятно, этот гамбит не сработает и республиканцы отвергнут мои предложения, то, по крайней мере, избиратели будут знать, кто виноват в дисфункции Вашингтона.

Для руководства нашим отделом по законодательным вопросам мы наняли опытного бывшего высокопоставленного сотрудника Палаты представителей от Демократической партии Фила Шилиро. Он был высоким и лысеющим, с пронзительным смехом, который скрывал тихую напряженность, и с первого дня работы Конгресса Фил отправился на поиски партнеров по переговорам, обращаясь ко мне, Раму или Джо Байдену, чтобы те помогли при необходимости расположить к себе отдельных членов. Когда некоторые республиканцы выразили заинтересованность в увеличении затрат на инфраструктуру, мы попросили их предоставить нам список их приоритетов. Когда другие заявили, что не могут проголосовать за законопроект, который предусматривает финансирование контрацепции в качестве стимула, мы призвали демократов отменить это положение. Когда Эрик Кантор предложил внести разумные изменения в одно из наших налоговых положений, несмотря на то, что не было никаких шансов, что он проголосует за законопроект, я попросил своих сотрудников внести изменения, желая дать понять, что мы серьезно относимся к тому, чтобы предоставить республиканцам место за столом переговоров.

Однако с каждым днем перспектива сотрудничества с республиканцами становилась все более и более призрачной. Те, кто изначально проявлял интерес к сотрудничеству с нами, перестали отвечать на наши телефонные звонки. Члены GOP из Комитета Палаты представителей по ассигнованиям бойкотировали слушания по Акту восстановления, утверждая, что с ними серьезно не консультировались. Нападки республиканцев на законопроект в прессе стали менее сдержанными. Джо сообщил, что Митч Макконнелл не давал членам своей фракции даже поговорить с Белым домом о пакете стимулирующих мер, а члены Палаты представителей от Демократической партии заявили, что слышали то же самое от своих коллег из GOP.

“Мы не можем играть”, - так, по-видимому, выразился один республиканец.

Как бы мрачно все ни выглядело, я думал, что у меня еще будет шанс повлиять на нескольких членов Палаты представителей во время моих визитов на собрания республиканцев в Палате представителей и Сенате, которые были запланированы на 27 января, накануне голосования в Палате представителей. Я потратил дополнительное время на подготовку презентации, чтобы убедиться, что у меня под рукой есть все факты и цифры. Утром перед заседаниями Рам и Фил присоединились ко мне в Овальном кабинете, чтобы обсудить аргументы, которые, по нашему мнению, республиканцы могли бы счесть наиболее убедительными. Мы уже были готовы собирать мой кортеж для поездки на Капитолийский холм, когда Гиббс и Экс вошли в Овальный кабинет и показали мне репортаж Ассошиэйтед Пресс, который только что поступил в редакцию, сразу после встречи Бейнера со своим собранием. РЕСПУБЛИКАНЦЫ В ПАЛАТЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ПРИЗВАЛИ ВЫСТУПИТЬ ПРОТИВ ЗАКОНОПРОЕКТА О СТИМУЛИРОВАНИИ ЭКОНОМИКИ.

"Когда это произошло?", - спросил я, сканируя статью.

"Около пяти минут назад", - сказал Гиббс.

"Бейнер звонил, чтобы предупредить нас?", - спросил я.

"Нет", - ответил Рам.

"Тогда, я правильно полагаю, что это дерьмо не на должном уровне?", спросил я, когда мы всей группой направились к Зверю.

"Это верно, господин президент", - сказал Рам.

Сами по себе собрания не были откровенно враждебными. Бейнер, Кантор и председатель Республиканской конференции Палаты представителей Майк Пенс уже стояли за кафедрой, когда я прибыл (ловко избежав частного разговора о трюке, который они только что провернули), и после краткого представления Бейнера и вежливых аплодисментов я поднялся, чтобы выступить. Я впервые был на собрании республиканцев в Палате представителей, и меня трудно было не поразить однообразием зала: ряд за рядом в основном белые мужчины среднего возраста, около дюжины женщин и, может быть, два-три латиноамериканца и азиата. Большинство из них сидели с каменными лицами, когда я вкратце изложил аргументы в пользу стимулирования, сославшись на последние данные о кризисе в экономике, необходимость быстрых действий, тот факт, что наш пакет мер предусматривал снижение налогов, за которое давно выступали республиканцы, и нашу приверженность долгосрочному сокращению дефицита после завершения кризиса. Аудитория оживилась, когда я предоставил слово для серии вопросов (или, точнее, тезисов, выдаваемых за вопросы), на которые я с радостью ответил, как будто мои ответы что-то значили.

“Господин Президент, почему этот законопроект ничего не делает со всеми теми законами, которые поддерживались демократами и которые заставляли банки выдавать ипотечные кредиты неквалифицированным заемщикам и были истинной причиной финансового кризиса?” (Аплодисменты)

“Господин президент, у меня есть для вас книга, в которой показано, что "Новый курс" не положил конец депрессии, а на самом деле усугубил ситуацию. Согласны ли вы с тем, что так называемые стимулирующие меры демократов просто повторяют те же ошибки и оставят огромный дефицит бюджета, который придется разгребать будущим поколениям?” (Аплодисменты)

«Господин президент, не могли бы вы заставить Нэнси Пелоси отложить в сторону свой предвзятый законопроект и начать по-настоящему открытый процесс, которого требует американский народ?» (Аплодисменты, овации, несколько выкриков).

В Сенате обстановка казалась менее натянутой. Нас с Джо пригласили сесть за стол, за которым присутствовало около сорока сенаторов, многие из которых были нашими бывшими коллегами. Но суть встречи не сильно отличалась: все республиканы, которые удосужились выступить, говорили в один голос, описывая пакет стимулирующих мер как полный не нужных затрат, разоряющий бюджет, “экстренную финансовую помощь”, от которой демократам нужно отказаться, если они хотят иметь хоть какую-то надежду на сотрудничество.

На обратном пути в Белый дом Рам был в ярости, Фил - в унынии. Я сказал им, что всё в порядке, что мне даже понравился этот обмен мнениями.

"Как думаете, сколько республиканцев может быть все еще в игре?", спросил я.

Рам пожал плечами. "Если нам повезет, может быть дюжина".

Это вселяло оптимизм. На следующий день Палата представителей приняла Закон восстановления 244 голосами против 188 при нулевом количестве голосов республиканцев. Это был первый залп в боевом плане, который Макконнелл, Бонер, Кантор и остальные применяли с впечатляющей дисциплиной в течение следующих восьми лет: отказ работать со мной или членами моей администрации, независимо от обстоятельств, проблемы или последствий для страны.

—

ВЫ МОГЛИ БЫ ПОДУМАТЬ, что для политической партии, которая только что потерпела два сокрушительных поражения, стратегия GOP, заключающаяся в агрессивном и полном противодействии, сопряжена с большими рисками. И в период настоящего кризиса, это, конечно, не было ответственной позицией.

Но если, подобно Макконнеллу и Бонеру, вашей главной заботой было пробиться обратно к власти, недавняя история показала, что такая стратегия имеет смысл. Несмотря на все разговоры о том, что политики хотят ладить, американские избиратели редко вознаграждают оппозицию за сотрудничество с правящей партией. В 1980-х годах демократы сохраняли свою власть в Палате представителей (хотя и не в Сенате) еще долгое время после избрания Рональда Рейгана и сдвига страны вправо, отчасти из-за готовности “ответственных” республиканских лидеров помочь работе Конгресса; Палата представителей перешла под контроль республиканцев только после того, как руководство Конгресса под предводительством Гингрича превратило его в полное побоище. Точно так же демократы не предприняли никаких попыток противостоять Конгрессу, контролируемому республиканцами, помогая провести план президента Буша по снижению налогов или его план о отпускаемых по рецепту лекарств; они вернули себе позиции в Палате представителей и Сенате, когда начали оспаривать президента и республиканских лидеров по всем вопросам, от приватизации социального обеспечения до ведения войны в Ираке.

Такие уроки не прошли даром для МакКоннелла и Бейнера. Они понимали, что любая помощь, которую они окажут моей администрации в принятии эффективных и последовательных мер реагирования правительства на кризис, пойдет только на пользу моей политике — и молчаливо признает несостоятельность их собственной антиправительственной риторики, направленной против регулирования. С другой стороны, если бы они вели арьергардные действия, если бы они вызывали споры и мешали работать, у них, по крайней мере, был шанс активизировать своих сторонников и замедлить меня и демократов в то время, когда страна, несомненно, была нетерпелива.

В осуществлении своей стратегии у лидеров республиканцев было несколько преимуществ — начиная с характера современного освещения новостей. За время работы в Сенате и во время предвыборной кампании я познакомился с большинством национальных политических репортеров и в целом нашел их умными, трудолюбивыми, этичными и приверженными делу изложения фактов. В то же время консерваторы не ошиблись, полагая, что в своих личных взглядах большинство репортеров, вероятно, находятся на более либеральном конце политического спектра.

Это, по-видимому, делает этих репортеров маловероятными сообщниками в планах МакКоннелла и Бейнера. Но то ли из-за боязни показаться предвзятыми, то ли потому, что конфликт продается, то ли потому, что этого требовали их редакторы, то ли потому, что это был самый простой способ уложиться в сроки, установленные для круглосуточного новостного цикла, ориентированного на Интернет, их коллективный подход к освещению событий в Вашингтоне следовал удручающе предсказуемому сценарию:

Сообщите, что говорит одна из сторон (включая краткий пересказ).

Сообщите о том, что говорит другая сторона (цитируйте противоположные высказывания, чем более оскорбительные, тем лучше).

Предоставьте это опросу общественного мнения, чтобы выяснить, кто прав.

Со временем я и мои сотрудники настолько смирились с этим стилем освещения событий “он сказал”, что могли шутить по этому поводу. (“На сегодняшних пресс-конференциях дуэлях разгорелись дебаты о форме планеты Земля, и президент Обама, утверждающий, что Земля круглая, подвергся яростным нападкам со стороны республиканцев, которые настаивают на том, что Белый дом скрыл документы, доказывающие, что Земля плоская”.) В первые несколько недель, хотя наша команда по коммуникациям в Белом доме была едва ли полностью сформирована, нас всё ещё могли удивлять неожиданности.

С достаточными надоедания с нашей стороны, какое-нибудь издание могло бы в конце концов опубликовать статью, проверяющую заявления республиканцев. Однако редко когда правда догоняла первоначальные заголовки. Большинство американцев, уже привыкших верить, что правительство тратит деньги впустую, не имели ни времени, ни желания разбираться в деталях законодательного процесса или в том, кто был разумен в переговорах, а кто нет. Всё, что они слышали, — это то, что им сообщала вашингтонская пресса: что демократы и республиканцы снова ссорятся, политики транжирят деньги, а новый человек в Белом доме ничего не делает, чтобы это изменить.

Конечно, усилия по дискредитации Акта восстановления всё же зависели от способности лидеров GOP держать своих членов в узде. Как минимум, им нужно было убедиться, что пакет стимулирующих мер не получит достаточной поддержки от республиканцев-отступников, чтобы считаться «двухпартийным», так как (как позже объяснил Макконнелл) «когда на что-то навешивают ярлык двухпартийности, возникает восприятие, что разногласия урегулированы». Их задача стала проще, так как большинство членов GOP теперь представляли округа или штаты, где республиканцы имели прочную поддержку. Их электорат, регулярно получающий информацию от Fox News, радиопередач и речей Сары Пэйлин, не был настроен на компромисс; фактически, самой большой угрозой для перспектив переизбрания этих представителей были соперники на праймериз, которые могли бы обвинить их в скрытом либерализме. Раш Лимбо уже осудил таких республиканцев, как Маккейн, за то, что они заявили, что после завершения выборов надеются на мой успех. «Я надеюсь, что Обама потерпит неудачу!» — громогласно заявил ведущий радиошоу. В начале 2009 года большинство избранных республиканских чиновников не считали разумным быть столь откровенными на публике (в частных беседах это была другая история, как мы узнали позже). Но даже те политики, которые не разделяли мнения Лимбо, знали, что этим единственным заявлением он фактически выражал и формировал взгляды значительной части их избирателей.

Крупные консервативные доноры тоже вмешались. В панике от разрушительной экономики и её влияния на финансовые результаты своих членов, традиционные бизнес-организации, такие как Торговая палата, в конечном итоге поддержали Акт восстановления. Но их влияние на Республиканскую партию к тому времени было вытеснено миллиардерами-идеологами, такими как Дэвид и Чарльз Кох, которые десятилетиями и сотнями миллионов долларов систематически создавали сеть аналитических центров, правозащитных организаций, медиа-ресурсов и политических деятелей, с единственной целью — ликвидировать все остатки современного социального государства. Для них все налоги были конфискационными, ведущими к социализму; все регулирования — предательством принципов свободного рынка и американского образа жизни. Они рассматривали мою победу как смертельную угрозу — именно поэтому, вскоре после моей инаугурации, они собрали совещание с участием некоторых из самых богатых консерваторов Америки в ухоженном курорте в Индий-Уэллс, Калифорния, чтобы разработать стратегию сопротивления. Они не хотели компромисса и консенсуса. Они хотели войны. И они дали понять, что республиканские политики, не готовые сопротивляться моей политике на каждом шагу, не только останутся без пожертвований, но и могут стать мишенью хорошо финансируемого противника на праймериз.

Что касается тех республиканцев, которые всё же были склонны сотрудничать со мной, несмотря на лоббирование со стороны избирателей, доноров и консервативных медиа, то старое доброе давление со стороны коллег обычно делало свое дело. Во время переходного периода я встретился с Джаддом Греггом, способным и порядочным сенатором-республиканцем из Нью-Гэмпшира, и предложил ему должность министра торговли — в рамках моих усилий по выполнению обещания о двухпартийном правительстве. Он с готовностью согласился, и в начале Февраля мы объявили о его назначении. Но с каждым днём оппозиция республиканцев Акту восстановления становилась всё громче. Пока МакКоннелл и остальное руководство давили на него на заседаниях фракции и на Сенатском полу, а бывшая первая леди Барбара Буш, по сообщениям, вмешалась, чтобы отговорить его от вступления в мою администрацию, Джадд Грегг потерял уверенность. Через неделю после объявления о его назначении он позвонил, чтобы отказаться.

Не каждый республиканец уловил быстро меняющиеся настроения внутри своей собственной партии. В тот день, когда Сенат должен был голосовать по Акту восстановления, я оказался в Форт–Майерсе, штат Флорида, на встрече в стиле городского собрания, предназначенной для привлечения общественной поддержки законопроекта и возможности ответить на вопросы о состоянии экономики. Ко мне присоединился губернатор Флориды Чарли Крист, умеренный республиканец с дружелюбными манерами и приятной внешностью — загорелый, седовласый, со сверкающими белыми зубами, - который, казалось, как будто сошёл с экрана. В то время Крист был чрезвычайно популярен, поскольку создавал имидж человека, способного работать вне партийных рамок, избегая острых социальных проблем и вместо этого сосредоточившись на продвижении бизнеса и туризма. Он также знал, что его штат находится в большой беде: будучи одной из горячих точек низкокачественного кредитования и жилищного пузыря, экономика Флориды и бюджет штата находились в состоянии свободного падения и отчаянно нуждались в федеральной помощи.

Таким образом, Крист согласился представить меня в мэрии и публично поддержать законопроект о стимулировании экономики, руководствуясь как темпераментом, так и необходимостью. Несмотря на то, что стоимость жилья в Форт-Майерсе упала примерно на 67% (при этом на целых 12% домов было наложено взыскание), толпа в тот день была шумной и энергичной, в основном демократической и все еще охваченной тем, что Сара Пэйлин позже назовет “надеждой и переменами”. После того, как Крист предложил разумное, несколько осторожное объяснение того, почему он поддерживает Акт восстановления, указав на его преимущества для Флориды и необходимость того, чтобы выборные должностные лица ставили людей выше партийной политики, z дал губернатору своё стандартное ‘братское-объятие’ — рукопожатие, руку на спину с лёгким похлопыванием, благодарный взгляд и спасибо на ухо.

Бедный Чарли. Откуда мне было знать, что мой двухсекундный жест окажется для него политическим поцелуем смерти? Через несколько дней после митинга в правых СМИ появились кадры «объятий», сопровождавшиеся призывами к отсечению головы Криста. За несколько месяцев Крист превратился из звезды республиканцев в изгоя. За считанные месяцы Крист превратился из республиканской звезды в изгоя. Его называли олицетворением политики умиротворения, таким слабовольным, оппортунистическим республиканцем только по названию, которого нужно было поставить в пример. Потребовалось бы время, чтобы все это разыгралось: в 2010 году в США На выборах в Сенат Крист был вынужден баллотироваться как независимый кандидат и потерпел поражение от выскочки-консерватора Марко Рубио; в конечном итоге Крист смог вернуться на политическую арену, сменив партию и выиграв одно из мест в Конгрессе Флориды как демократ. Тем не менее, непосредственный урок не остался незамеченным республиканцами в Конгрессе.

Сотрудничайте с администрацией Обамы на свой страх и риск.

И если вы должны пожать его руку, убедитесь, что вы не выглядите счастливым от этого.

—

ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД, мне трудно не зациклиться на политической динамике, которая разворачивалась в те первые недели моего президентства, — на том, как быстро усилилось сопротивление республиканцев, независимо от того, что мы говорили или делали, и насколько тщательно это сопротивление повлияло на то, как пресса и, в конечном счете, общественность воспринимали суть наших действий. В конце концов, именно эта динамика определила курс на многое из того, что произошло в последующие месяцы и годы, - раскол политических настроений Америки, с которым мы все еще имеем дело десятилетие спустя.

Но в феврале 2009 года я был одержим экономикой, а не политикой. Поэтому стоит обратить внимание на важную информацию, которую я опустил в истории с Чарли Кристом: за несколько минут до того, как я вышел на сцену, чтобы обнять его, мне позвонил Рам и сообщил, что Акт восстановления только что одобрен Сенатом, что гарантирует его окончательное прохождение в Конгрессе.

То, как мы этого добились, нельзя считать образцом для новой политики, которую я обещал в ходе предвыборной кампании. Это была старая школа. Как только голосование в Палате представителей показало, что двухпартийный законопроект в целом не обсуждается, наше внимание сосредоточилось на получении 61 голоса в Сенате — 61, потому что ни один сенатор-республиканец не мог позволить себе быть отмеченным как единственный голос, который позволил бы законопроекту Обамы одержать верх. В созданной МакКоннеллом напряженной атмосфере единственными республиканцами, которые были готовы поддержать нас, были три представителя умеренных взглядов из штатов, в которых я одержал уверенную победу: Сьюзан Коллинз и Олимпия Сноу из штата Мэн и Арлен Спектер из Пенсильвании. Эти трое, а также сенатор Бен Нельсон из Небраски - неофициальный представитель полудюжины демократов из консервативных штатов, чьим приоритетом по каждому спорному вопросу было позиционировать себя где-нибудь справа от Гарри Рида и Нэнси Пелоси, тем самым завоевывая у вашингтонских экспертов ценный ярлык «центриста», - стали стражами, через которых должен был пройти Акт восстановления. И никто из этих четырех сенаторов не стеснялся взимать высокую плату.

Спектр, который уже перенёс две борьбы с раком, настаивал на выделении 10 миллиардов долларов из Акта восстановления на Национальные институты здравоохранения. Коллинз требовала исключить из законопроекта финансирование строительства школ и включить «поправку к AMT» — налоговое положение, которое не позволяло американцам, принадлежащим к верхушке среднего класса, платить более высокие налоги. Нельсон хотел дополнительное финансирование Medicaid для сельских штатов. Хотя их приоритеты увеличивали сумму на миллиарды, группа настаивала, чтобы общий объём законопроекта не превышал 800 миллиардов долларов, поскольку любая сумма больше казалась «слишком большой».

Насколько мы могли судить, экономической логики в этом не было, только политическое позиционирование и классическая игра давления со стороны политиков, которые знали, что у них есть рычаги воздействия. Но эта истина осталась в основном незамеченной; с точки зрения вашингтонской прессы сам факт того, что четыре сенатора работали в «двухпартийном» стиле, означал Соломонову мудрость и разум. Между тем, либеральные демократы, особенно в Палате представителей, были в ярости на меня за то, что я позволил «Банде четырёх» фактически определять окончательное содержание законопроекта. Некоторые даже предлагали мне организовать агитацию против Сноу, Коллинз, Спектра и Нельсона в их родных штатах, пока они не откажутся от своих требований «выкупа». Я сказал им, что этого не произойдёт, так как я рассчитал (с согласия Джо, Рахма, Фила, Гарри и Нэнси), что тактика давления скорее всего приведёт к обратному эффекту и закроет возможность получить сотрудничество квартета по любому другому законопроекту в будущем.

Как бы то ни было, часы тикали; или, как позже описал это Акс, дом горел, а у этих четырех сенаторов был единственный пожарный шланг. После недели переговоров (и множества уговоров, приставаний и рукопожатий с сенаторами со стороны меня, Рама и особенно Джо) соглашение было достигнуто. "Банда четырех" в основном получила то, что хотела. В свою очередь, мы получили их голоса, сохранив при этом почти 90% первоначально предложенных мер стимулирования. За исключением голосов Коллинза, Сноу и Спектра, измененный законопроект объемом 1073 страницы был принят Палатой представителей и Сенатом строго по партийному принципу. И менее чем через месяц после того, как я вступил в должность, Американский акт восстановления и реинвестирования был готов к подписанию.

—

ЦЕРЕМОНИЯ подписания состоялась при небольшой группе людей в Денверском музее природы и науки. Мы попросили генерального директора компании, занимающейся солнечной энергетикой, представить меня; и пока я слушал, как он описывает, что Акт восстановления будет означать для его бизнеса - предотвращенные увольнений, новых работников, которых он наймет, "зеленую" экономику, которую он надеется продвигать, - я старался изо всех сил насладиться этим мгновение.

По любым общепринятым меркам, я был близок к подписанию исторического закона: меры по восстановлению экономики, сравнимые по масштабам с Новым курсом Рузвельта. Пакет стимулирующих мер не просто повысил бы совокупный спрос. Это помогло бы миллионам пережить экономический кризис, расширив страхование по безработице для безработных, продовольственную помощь для голодающих и медицинское обслуживание для тех, чья жизнь перевернулась с ног на голову; обеспечило бы самое широкое разовое снижение налогов для семей среднего класса и работающих бедняков со времен Рейгана; и обеспечить национальную инфраструктуру и транспортные системы самым крупным вливанием новых средств со времен администрации Эйзенхауэра.

Это еще не все. Не теряя внимания к краткосрочным стимулам и созданию рабочих мест, Акт восстановления также предусматривает значительный авансовый платеж по обязательствам, которые я взял на себя в ходе предвыборной кампании по модернизации экономики. Он обещал преобразовать энергетический сектор за счет беспрецедентных инвестиций в программы развития экологически чистой энергетики и повышения эффективности. Он позволил бы профинансировать одну из самых масштабных и амбициозных программ реформирования образования за последнее поколение. Он способствовал бы переходу на электронные медицинские карты, которые могли бы революционизировать американскую систему здравоохранения; и он расширил бы широкополосный доступ классным комнатам и сельским районам, которые ранее были отрезаны от информационной супермагистрали.

Любой из этих пунктов, если он будет принят в качестве отдельного законопроекта, будет считаться крупным достижением президентской администрации. Взятые вместе, они могут свидетельствовать об успешной работе за весь первый президентский срок.

Тем не менее, после того, как я осмотрел солнечные панели на крыше музея, поднялся на трибуну и поблагодарил вице-президента и мою команду за то, что они осуществили все это в экстремальных условиях; после того, как я выразил признательность тем в Конгрессе, кто помог довести законопроект до конца; после того, как я использовал множество своих ручек, чтобы подписать Акт восстановления, пожал всем руки и дал несколько интервью — после всего этого, когда я, наконец, оказался один на заднем сидении "Чудовища", главной эмоцией, которую я испытал, был не триумф, а глубокое облегчение.

Или, точнее, облегчение с большой долей дурного предчувствия.

Если это правда, что за месяц мы выполнили работу, рассчитанную на пару лет, то мы также потратили пару лет политического капитала в таком же быстром темпе. Например, трудно было отрицать, что МакКоннелл и Бейнер нанесли нам удар в области обмена сообщениями. Их неустанные нападки продолжали влиять на освещение Акта восстановления, а пресса раздувала каждое ложное обвинение в расточительстве и должностных преступлениях. Некоторые эксперты восприняли заявления Республиканской партии о том, что я не смог в достаточной степени достучаться до республиканцев при разработке законопроекта, тем самым нарушив свое обещание управлять страной на двухпартийной основе. Другие предположили, что наше соглашение с Коллинз, Нельсон, Сноу и Спектр представляет собой циничный вашингтонски торг, а не “перемены, в которые мы можем поверить”.

Общественная поддержка Акта восстановления росла в течение недель, необходимых для принятия законопроекта. Но вскоре шум окажет свое влияние, изменив эту тенденцию. Тем временем значительная часть моей собственной демократической базы—все еще наполненная эйфорией после выборов и возбужденная нежеланием республиканцев подчиниться—казалась менее довольной всем, что нам удалось включить в Акт восстановления, чем злилась из-за малого количества того, от чего нам пришлось отказаться. Либеральные комментаторы настаивали, что если бы я проявил больше твердости в сопротивлении требованиям «Банды четырех», стимулы были бы больше. (Это несмотря на то, что они были вдвое больше, чем многие из этих комментаторов требовали всего несколько недель назад.) Женские группы были недовольны положениями о контрацепции, которые были удалены. Транспортные ассоциации жаловались, что увеличение финансирования общественного транспорта было недостаточным. Экологи, казалось, тратили больше времени на протесты против небольшой доли средств, выделенных на проекты чистого угля, чем на празднование огромных инвестиций Акта восстановления в возобновляемую энергию.

Между атакми Республикацев и жалобами Демократов, мне напомнили поэму Йейтса "Второе пришествие": Моим сторонникам не хватало убежденности, в то время как мои оппоненты были полны страстного энтузиазма.

Ничто из этого не беспокоило бы меня, если бы принятие Акта восстановления было всем, что нам нужно было сделать, чтобы экономика снова заработала. Я был уверен, что мы сможем эффективно реализовать законодательство и доказать, что наши критики неправы. Я знал, что избиратели-демократы будут поддерживать меня в долгосрочной перспективе, и мои собственные рейтинги среди широкой общественности оставались высокими.

Проблема заключалась в том, что нам предстояло сделать еще по крайней мере три или четыре больших шага для завершения кризиса, и каждый из них был столь же срочным, столь же спорным и столь же трудным для осуществления. Это было похоже на то, как если бы, взобравшись на большой горный склон, я теперь увидел перед собой серию последовательно более опасных вершин, осознавая при этом, что я подвернул лодыжку, приближается плохая погода, и я уже израсходовал половину своих запасов.

Я не делился этими чувствами ни с кем из моей команды; они и так были достаточно измотаны. «Соберись», - сказал я себе. «Затяни шнурки. Урежь свои пайки».

Продолжай двигаться.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87238/575104

Переводчики: Andersen1313