Готовый перевод A Promised Land / Земля обетованная: CHAPTER 13

—

Что касается старших чинов моей команды по национальной безопасности, то все они в той или иной степени считали себя интернационалистами: они верили, что американское лидерство необходимо для того, чтобы мир двигался в лучшем направлении, и что наше влияние проявляется во многих формах. Даже наиболее либеральные члены моей команды, такие как Денис, не стеснялись использовать “жесткую силу” для борьбы с террористами и с презрением относились к левым критикам, которые зарабатывали на жизнь, обвиняя Соединенные Штаты во всех проблемах по всему миру. Между тем, наиболее воинственно настроенные члены моей команды понимали важность публичной дипломатии и считали применение так называемой мягкой силы, такой как иностранная помощь и программы обмена студентами, важными составляющими эффективной внешней политики США.

—

В более поздних отчетах о наших переговорах по Афганистану Гейтс и другие называли Байдена одним из зачинщиков, которые испортили отношения между Белым домом и Пентагоном. Правда заключалась в том, что я считал, что Джо оказывает мне услугу, задавая сложные вопросы о планах военных. Присутствие в зале хотя бы одного несогласного заставило нас всех задуматься над проблемами — и я заметил, что все были немного свободнее в высказывании своего мнения, когда этим несогласным был не я.

Я никогда не ставил под сомнение мотивы Маллена или других военачальников, которые составляли военное руководство. Я обнаружил, что Маллен — уроженец Лос—Анджелеса, чьи родители работали в индустрии развлечений, - неизменно приветлив, подготовлен, отзывчив и профессионален. Его заместитель, четырехзвездный генерал морской пехоты Джеймс “Хосс” Картрайт, обладал сдержанными, задумчивыми манерами, которые не ассоциировались бы c бывшим летчико-истребителя, но когда он все-таки выступал, он был полон подробных идей и творческих решений по целому ряду проблем национальной безопасности. Несмотря на разницу в темпераменте, и Маллен, и Картрайт обладали чертами, которые я нашел общими для высшего начальства: белые мужчины (когда я вступил в должность, в армии были только одна женщина и один чернокожий генерал с четырьмя звездами) в возрасте под пятьдесят - чуть за шестьдесят, которые десятилетиями продвигались по служебной лестнице, добиваясь выдающегося послужного списка и, во многих случаях, ученых степеней. Их взгляды на мир были осознанными и утонченными, и, вопреки стереотипам, они слишком хорошо понимали пределы военных действий, благодаря, а не вопреки тому факту, что они командовали войсками под огнем. На самом деле, за восемь лет моего пребывания на посту президента именно генералы, а не гражданские лица часто советовали проявлять сдержанность, когда дело доходило до применения силы.

Тем не менее, такие люди, как Маллен, были созданиями системы, которой они посвятили всю свою сознательную жизнь — американские военные, которые гордились тем, что выполняли миссию однажды начатую, независимо от стоимости, продолжительности или того, была ли эта миссия правильной с самого начала. В Ираке это означало растущую потребность в большем количестве всего: в большем количестве войск, большем количестве баз, большем количестве частных подрядчиков, большем количестве самолетов и большем количестве средств разведки, наблюдения и рекогносцировки (ISR). Это не привело к победе, но, по крайней мере, позволило избежать унизительного поражения и спасло страну от полного краха. Теперь, когда Афганистан, похоже, тоже скатывался в пропасть, было, пожалуй, естественно, что военное руководство и там хотело большего. И поскольку до недавнего времени они работали с президентом, который редко ставил под сомнение их планы или отказывал в их просьбах, вероятно, было неизбежно, что споры о том, “насколько больше”, станут постоянным источником разногласий между Пентагоном и моим Белым домом.

В середине февраля Донилон сообщил, что депутаты отклонили запрос генерала Маккирнана и пришли к выводу, что не более семнадцати тысяч военнослужащих вместе с четырьмя тысячами военных инструкторов могут быть развернуты вовремя, чтобы оказать существенное влияние на летний сезон боевых действий или безопасность выборов в Афганистане. Хотя до завершения нашего официального обзора оставался еще месяц, все руководители, за исключением Байдена, рекомендовали нам немедленно развернуть такое количество войск. Я отдал приказ 17 февраля, в тот же день, когда подписал Акт восстановления, решив, что даже самая консервативная стратегия, к которой мы могли бы прибегнуть, потребует дополнительной рабочей силы, и зная, что у нас все еще есть десять тысяч военнослужащих в резерве, если обстоятельства потребуют их развертывания.

Месяц спустя Ридель и его команда завершили работу над своим отчетом. Их оценка не стала неожиданностью, но помогла сформулировать нашу главную цель: “разрушить, ликвидировать и разгромить ”Аль-Каиду" в Пакистане и Афганистане и предотвратить их возвращение в любую из этих стран в будущем".

Ключевое значение в докладе придается Пакистану: Пакистанские военные (и в особенности их разведывательное подразделение ISI) не только терпели присутствие штаб-квартиры и руководства талибов в Кветте, недалеко от пакистанской границы, но и тихо помогали талибам в качестве средства поддержания слабости афганского правительства и подстраховки на случай потенциального союза Кабула с заклятым врагом Пакистана - Индией. То, что американское правительство долгое время терпело такое поведение предполагаемого союзника - поддерживая его миллиардами долларов военной и экономической помощи, несмотря на его пособничество воинствующим экстремистам и его послужной список как значительного и безответственного распространителя технологий ядерного оружия в мире, - говорит кое-что о логике американской внешней политики. По крайней мере, в краткосрочной перспективе полное прекращение военной помощи Пакистану было невозможным, поскольку мы не только полагались на сухопутные маршруты через Пакистан для снабжения наших афганских операций, но пакистанское правительство также негласно содействовало нашим антитеррористическим усилиям против лагерей «Аль-Каиды» на своей территории. Однако доклад Риделя ясно дал понять одно: если Пакистан не прекратит укрывать талибов, наши усилия по достижению долгосрочной стабильности в Афганистане будут обречены на провал.

Остальные рекомендации доклада касались наращивания потенциала. Нам нужно было радикально улучшить способность правительства Карзая управлять страной и предоставлять основные услуги. Нам нужно было обучить афганскую армию и полицию, чтобы они были достаточно компетентными и многочисленными, чтобы поддерживать безопасность внутри страны без помощи американских сил. Как именно мы собирались все это сделать, оставалось неясным. Однако было ясно, что обязательства США, к которым призывал доклад Риделя, выходят далеко за рамки простой стратегии борьбы с терроризмом и направлены на строительство государства, которое, вероятно, имело бы смысл, если бы мы начали семь лет назад, в тот момент, когда мы вытеснили талибов из Кабула.

Однажды днём, через пару месяцев после объявления по Афганистану и Пакистану, я один шел по Южной лужайке — за мной следовал военный помощник с «ядерным чемоданчиком» и мой сотрудник по делам ветеранов, Мэтт Флавин, — чтобы сесть в вертолёт Marine One и совершить короткий перелёт в Мэриленд для первого из регулярных визитов в Военно-морской госпиталь Бетесды и Армейский медицинский центр Уолтера Рида. По прибытии меня встретили командующие госпиталем, которые кратко рассказали о количестве и состоянии находящихся там раненых военнослужащих, прежде чем провести меня через лабиринт лестниц, лифтов и коридоров в основное отделение для пациентов.

В течение следующего часа я переходил из палаты в палату, при необходимости протирая руки и надевая хирургические перчатки, останавливаясь в коридоре, чтобы расспросить сотрудников больницы о выздоравливающем военнослужащем, прежде чем тихонько постучать в дверь.

Хотя пациенты в госпиталях были из всех родов войск, многие из тех, кто находился там в первые годы моего пребывания на посту, были солдатами армии США и Корпуса морской пехоты, патрулировавшими районы Ирака и Афганистана, контролируемые повстанцами, и получившими ранения от огнестрельного оружия или самодельных взрывных устройств. Почти все они были мужчинами и выходцами из рабочего класса: белыми из маленьких сельских городков или угасающих промышленных центров, чернокожими и латиноамериканцами из городов, таких как Хьюстон или Трентон, азиатами и жителями островов Тихого океана из Калифорнии. Обычно рядом с ними сидели члены семьи — в основном родители, бабушки и дедушки, братья и сестры, а если военнослужащий был постарше, то и жена с детьми — малыши ёрзали на коленях, пятилетние играли с машинками, подростки в видеоигры. Как только я входил в комнату, все начинали суетиться, робко улыбаться, не зная точно, как себя вести. Для меня это было одной из особенностей работы — тот факт, что моё присутствие всегда нарушало привычный уклад и вызывало некоторую нервозность у тех, с кем я встречался. Я всегда старался разрядить обстановку, делая всё, что мог, чтобы люди чувствовали себя непринуждённо.

Если военнослужащие не были полностью обездвижены, они обычно поднимали спинку кровати, иногда подтягиваясь за прочную металлическую ручку на изголовье, чтобы сесть. Многие настаивали на том, чтобы встать с постели, часто балансируя на здоровой ноге, чтобы отдать честь и пожать мне руку. Я спрашивал их о родном городе и о том, как долго они служат. Спрашивал, как они получили своё ранение и когда планируют начать реабилитацию или примерку протеза. Мы часто разговаривали о спорте, и некоторые просили меня подписать знамя подразделения, которое висело на стене. Я дарил каждому из военнослужащих памятную монету «Challenge Coin». Затем мы все выстраивались вокруг кровати, пока Пит Соуз делал фотографии на свою камеру и на их телефоны, а Мэтт раздавал визитки, чтобы они могли связаться с ним лично в Белом доме, если им что-либо потребуется.

Как же эти люди вдохновляли меня! Их мужество и решимость, их уверенность в том, что они скоро вернутся в строй, их отсутствие жалоб. Это заставляло многое из того, что обычно называется патриотизмом — пышные ритуалы на футбольных матчах, вялое размахивание флагами на парадах, болтовню политиков — казаться пустым и банальным. Пациенты, с которыми я встречался, не уставали хвалить команды госпиталей, ответственные за их лечение — врачей, медсестёр, санитаров, большинство из которых сами были военнослужащими, но некоторые — гражданскими, и удивительно большое число из них были выходцами из других стран, таких как Нигерия, Сальвадор или Филиппины. В самом деле, было обнадёживающе видеть, как хорошо заботились об этих раненых бойцах, начиная с безупречной, оперативной цепочки, которая позволяла раненому морпеху в пыльной афганской деревне быть эвакуированным на ближайшую базу, стабилизированным, затем перевезённым в Германию, а потом в Бетесду или Уолтер Рид для проведения новейших операций — и всё это за считанные дни.

Благодаря этой системе — сочетанию передовых технологий, точной логистики и высококвалифицированных, преданных своему делу людей, того самого, что вооружённые силы США делают лучше любой другой организации на земле — многие солдаты, которые бы погибли от подобных ранений во времена войны во Вьетнаме, теперь могли сидеть рядом со мной у своей постели, обсуждая достоинства «Беарз» против «Пэкерс». Тем не менее, никакой уровень точности или ухода не мог стереть жестокий, изменяющий жизнь характер ранений, которые перенесли эти люди. Те, кто потерял только одну ногу, особенно если ампутация была ниже колена, часто называли себя удачливыми. Двойные или даже тройные ампутации были не редкостью, как и тяжёлые черепно-мозговые травмы, травмы позвоночника, обезображивающие ранения лица, потеря зрения, слуха или множества других основных функций организма. Военнослужащие, с которыми я встречался, были твёрдо уверены в том, что они не жалеют о том, что пожертвовали так многим ради своей страны, и вполне естественно, что они были оскорблены, когда кто-то проявлял хоть малейшую жалость к ним. Следуя примеру своих раненых сыновей, родители, с которыми я встречался, осторожно выражали лишь уверенность в их выздоровлении и испытывали глубокую гордость за своих детей.

И всё же каждый раз, когда я заходил в палату, каждый раз, когда я жал руку, я не мог не заметить, насколько невероятно молоды были большинство этих военнослужащих, многие из них едва закончили школу. Я не мог не заметить следы страдания в глазах их родителей, которые сами были часто моложе меня. Я не забуду едва сдерживаемую злость в голосе одного отца, с которым я встретился в тот момент, когда он рассказывал, что его красивому сыну, который лежал перед нами, вероятно, парализованному на всю жизнь, в тот день исполнился двадцать один год. Или пустое выражение на лице молодой матери, сидевшей с весело булькающим младенцем на руках, обдумывая жизнь с мужем, который, вероятно, выживет, но больше не сможет осознанно мыслить.

Позднее, под конец моего президентского срока, в The New York Times вышла статья о моих визитах в военные госпитали. В ней один из сотрудников по вопросам национальной безопасности из предыдущей администрации выразил мнение, что такая практика, как бы благородно она ни была задумана, не является тем, чем должен заниматься главнокомандующий — визиты к раненым неизбежно затуманивают способность президента принимать взвешенные стратегические решения. Мне хотелось позвонить этому человеку и объяснить, что никогда я не был более ясным в своих мыслях, чем во время полётов обратно из Уолтера Рида и Бетесды. Ясным в отношении истинной цены войны и того, кто платит эту цену. Ясным в осознании безумия войны, тех печальных историй, которые человечество коллективно хранит в своих головах и передаёт из поколения в поколение — абстракций, разжигающих ненависть и оправдывающих жестокость, и заставляющих даже самых праведных из нас участвовать в кровопролитии. Ясным в том, что по своей должности я не могу избежать ответственности за потерянные или искалеченные жизни, даже если я как-то оправдывал свои решения тем, что считал это во имя большего блага.

Глядя в окно вертолёта на аккуратный зелёный пейзаж внизу, я думал о Линкольне во времена Гражданской войны, о его привычке бродить по импровизированным лазаретам неподалёку от того места, над которым мы сейчас пролетали, тихо разговаривая с солдатами, лежавшими на хлипких койках, лишённые антисептиков для остановки инфекций или лекарств для снятия боли, везде витал запах гангрены, повсюду раздавался лязг и хрип, предвещавший скорую смерть.

Я задавался вопросом, как Линкольн справлялся с этим, какие молитвы он произносил после. Он, должно быть, понимал, что это была необходимая епитимья. Епитимья, которую и мне предстояло искупить.

—

Насколько всеобъемлющими ни казались война и угроза терроризма, другие вопросы внешней политики также требовали моего внимания — в том числе необходимость справляться с международными последствиями финансового кризиса. Это стало главной темой моего первого длительного зарубежного визита, когда я отправился в Лондон на саммит лидеров «Большой двадцатки» в апреле, а затем посетил страны континентальной Европы, Турцию и Ирак в течение восьми дней.

До 2008 года G20 представлял собой лишь ежегодную встречу министров финансов и управляющих центральных банков, представляющих двадцать крупнейших экономик мира, для обмена информацией и решения рутинных вопросов глобализации. Президенты США ограничивали своё участие более узким кругом G8 — ежегодной встречей лидеров семи крупнейших экономик мира (США, Японии, Германии, Великобритании, Франции, Италии и Канады), плюс Россия (которую по геополитическим причинам Билл Клинтон и британский премьер-министр Тони Блэр настояли на включении в 1997 году). Эта ситуация изменилась, когда после краха Lehman Brothers президент Буш и Генри Полсон мудро пригласили лидеров всех стран G20 на экстренное заседание в Вашингтоне — признание того, что в нашем взаимосвязанном мире крупный финансовый кризис требует максимально широкой координации.

Помимо неопределённого обещания «предпринять все необходимые дальнейшие действия» и соглашения снова собраться в 2009 году, саммит G20 в Вашингтоне дал мало конкретных результатов. Однако, когда практически каждая нация была на грани рецессии, а глобальная торговля, как прогнозировалось, должна была сократиться на 9 процентов, моя задача на саммите в Лондоне заключалась в том, чтобы объединить разнообразные страны G20 вокруг быстрой и агрессивной совместной реакции. Экономическая логика была проста: в течение многих лет потребительские расходы в США — разогнанные кредитными картами и кредитами под залог жилья — были основным двигателем глобального экономического роста. Американцы покупали автомобили из Германии, электронику из Южной Кореи и практически всё остальное из Китая; эти страны, в свою очередь, закупали сырьё у стран, находящихся ниже по цепочке глобальных поставок. Теперь праздник закончился. Как бы хорошо ни сработали Акт восстановления и стресс-тесты, американские потребители и предприятия предстояло долго выбираться из долгов. Если другие страны хотели избежать продолжения спирали вниз, им нужно было активизироваться — реализовать собственные пакеты стимулирования; внести вклад в экстренный фонд Международного валютного фонда (МВФ) в размере 500 миллиардов долларов, который можно было бы использовать по мере необходимости для экономик, находящихся в тяжёлых условиях; и пообещать избежать повторения протекционистских мер и политики, основанной на принципе «кто не работает, тот не ест», которые затянули Великую депрессию.

Это всё имело смысл, по крайней мере на бумаге. Однако перед саммитом Тим Гайтнер предупредил, что для того, чтобы заставить моих иностранных коллег согласиться на эти шаги, может потребоваться определённая тактика. «Плохая новость в том, что они все злы на нас за то, что мы разрушили глобальную экономику», — сказал он. «Хорошая новость в том, что они боятся, что произойдёт, если мы ничего не сделаем».

Мишель решила сопровождать меня в первой половине поездки, что сделало меня счастливым. Её меньше волновало, как я выступлю на саммите — «У тебя всё будет хорошо», — чем то, как одеться для запланированной встречи с её Величеством, королевой Англии.

«Тебе стоит надеть одну из тех маленьких шляпок», — сказал я. «И взять с собой маленькую сумочку».

Она притворно нахмурилась. "Это бесполезно."

К тому времени я уже летал на Air Force One почти два десятка раз, но только во время этого первого трансатлантического рейса я по-настоящему оценил, насколько этот самолет служит символом американской власти. Самолеты (две кастомизированные Boeing 747 выполняют эту роль) были двадцати двух лет, и это было заметно. Интерьеры — тяжелые обитые кожей кресла, столы и панели из ореха, ковровое покрытие цвета ржавчины с узором из золотых звезд — напоминали корпоративный зал заседаний 1980-х или лаунж в загородном клубе. Система связи для пассажиров могла быть ненадежной; лишь к концу моего второго срока мы получили Wi-Fi на борту, и даже тогда он часто работал медленнее, чем на большинстве частных самолетов.

Тем не менее, всё на Air Force One производило впечатление прочности, компетентности и чуть-чуть величия — начиная от удобств (спальня, кабинет и душ для президента спереди; просторные места, конференц-зал и ряд компьютерных терминалов для моей команды), заканчивая образцовым обслуживанием персонала (около тридцати человек на борту, готовых с радостью удовлетворить самые неожиданные запросы), высокоуровневыми мерами безопасности (лучшие пилоты в мире, бронезащищенные окна, возможность дозаправки в воздухе и медицинский блок с раскладным операционным столом), и интерьером площадь. в четыре тысячи квадратных футов, разбросанным по трём уровням, способным разместить пресс-пул из четырнадцати человек, а также несколько агентов Секретной службы.

Уникально среди мировых лидеров, американский президент путешествует полностью оснащённым, чтобы не полагаться на услуги или силы безопасности другого правительства. Это означало, что армада «Зверей», охранных автомобилей, машин скорой помощи, тактических групп и, когда это необходимо, вертолётов Marine One отправлялась на военно-воздушных транспортных самолётах C-17 заранее и располагалась на взлётно-посадочной полосе для моего приезда. Такой массивный след — и его контраст с более скромными условиями, требуемыми для других глав государств — иногда вызывал недоумение у официальных лиц принимающей страны. Но военнослужащие США и Секретная служба не оставляли места для переговоров, и в конечном итоге принимающая страна уступала, отчасти потому, что её собственная публика и пресс-корпус ожидали, что приезд американского президента на их землю будет выглядеть как важное событие.

Так оно и было. Где бы мы ни приземлялись, я видел людей, прижимавшихся лицами к окнам терминалов аэропортов или собирающихся за оградой. Даже наземные группы останавливались, чтобы посмотреть, как Air Force One медленно катится по взлётной полосе с его элегантным синим подбрюшием, слова UNITED STATES OF AMERICA чётко и скромно написаны на его фюзеляже, а американский флаг аккуратно расположен по центру на хвосте. Выходя из самолета, я делал обязательный жест приветствия с верхней ступеньки среди быстрых щелчков затворов камер и восторженных улыбок делегации, выстроившейся у основания ступенек, чтобы приветствовать нас, иногда с букетом, вручённым женщиной или ребёнком в традиционной одежде, а в других случаях с полным почётным караулом или военным оркестром, выстроившимся по обе стороны от красной дорожки, ведущей меня к моему автомобилю. Во всем этом ощущался едва заметный, но незабываемый след древних ритуалов — ритуалов дипломатии, но также и ритуалов дани империи.

—

АМЕРИКА ЗАНИМАЛА доминирующее положение на мировой арене на протяжении большей части последних семи десятилетий. После Второй мировой войны, когда остальная часть мира либо была обессилена, либо разрушена, мы стали на переднем крае создания взаимосвязанной системы инициатив, договоров и новых институтов, которые эффективно преобразовали международный порядок и создали стабильный путь вперед: План Маршалла для восстановления Западной Европы. Североатлантический договор (НАТО) и Тихоокеанские альянсы, чтобы служить оплотом против Советского Союза и связывать бывших врагов в альянсе с Западом. Бреттон-Вудская система, Международный валютный фонд, Всемирный банк и Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) для регулирования глобальных финансов и торговли. Организация Объединенных Наций и сопутствующие многосторонние агентства для содействия мирному разрешению конфликтов и сотрудничеству по всем вопросам — от искоренения болезней до охраны океанов.

Наши мотивы для создания этой архитектуры едва ли были бескорыстными. Кроме того, чтобы обеспечить нашу безопасность, она открывала рынки для продажи наших товаров, поддерживала доступность морских путей для наших судов и обеспечивала стабильный поток нефти для наших фабрик и автомобилей. Она гарантировала, что наши банки получали свои деньги в долларах, фабрики наших транснациональных корпораций не были национализированы, наши туристы могли обналичивать свои дорожные чеки, а международные звонки проходили. Временами мы использовали глобальные институты для достижения целей Холодной войны или игнорировали их вовсе; мы вмешивались в дела других стран, иногда с катастрофическими последствиями; наши действия часто противоречили идеалам демократии, самоопределения и прав человека, которые мы заявляли, что олицетворяем.

Тем не менее, в той степени, которая не имела аналогов среди любых супердержав в истории, Америка решила связать себя с набором международных законов, правил и норм. Чаще всего мы проявляли определённую сдержанность в наших отношениях с меньшими, более слабыми нациями, полагаясь меньше на угрозы и принуждение для поддержания глобального соглашения. Со временем эта готовность действовать ради общего блага — даже если и не идеально — укрепила, а не ослабила наше влияние, способствуя общей устойчивости системы. И если Америка не всегда была универсально любимой, то, по крайней мере, мы пользовались уважением, а не только страхом.

Какое бы сопротивление ни существовало к глобальному видению Америки, оно, похоже, рухнуло с падением Советского Союза в 1991 году. В течение поразительно короткого времени, чуть более десяти лет, Германия и затем Европа объединились; страны бывшего восточного блока стремительно начали вступать в НАТО и Европейский Союз; капитализм в Китае начал развиваться; множество стран в Азии, Африке и Латинской Америке перешли от авторитарного правления к демократии; и апартеид в Южной Африке был отменен. Комментаторы провозгласили окончательную победу либеральной, плюралистической, капиталистической, западной демократии, утверждая, что оставшиеся пережитки тирании, невежества и неэффективности вскоре будут сметены с лица земли, с окончанием истории и выравниванием мира. Даже в то время такой энтузиазм было легко высмеять. Тем не менее, это было верно: на заре двадцать первого века Соединенные Штаты могли законно утверждать, что международный порядок, который мы создали, и принципы, которые мы продвигали — Американский мир — помогли создать мир, в котором миллиарды людей стали свободнее, безопаснее и более процветающими, чем когда-либо прежде.

Этот международный порядок все еще действовал весной 2009 года, когда я приземлился в Лондоне. Но вера в американское лидерство пошатнулась — не из-за терактов 11 сентября, а из-за действий в Ираке, из-за изображений трупов, разбросанных по улицам Нового Орлеана после урагана "Катрина", и, прежде всего, из-за кризиса на Уолл-стрит. Серия более мелких финансовых кризисов в 1990-х годах указывала на структурные слабости глобальной системы: то, как триллионы долларов частного капитала, движущиеся со скоростью света, без значительного международного регулирования или контроля, могли взять экономическое потрясение в одной стране и быстро произвести цунами на рынках всего мира. Поскольку многие из этих колебаний начинались на том, что считалось периферией капитализма — в таких местах, как Таиланд, Мексика и все еще слабая Россия — и поскольку Соединенные Штаты и другие развитые экономики в тот момент процветали, было легко думать о этих проблемах как о разовых случаях, вызванных плохими решениями неопытных правительств. В почти каждом случае Соединенные Штаты вмешивались, чтобы спасти положение, но в обмен на экстренное финансирование и продолжение доступа к мировым рынкам капитала такие люди, как Боб Рубин и Алан Гринспен (не говоря уже о помощниках Рубина того времени, Ларри Саммерсе и Тиме Гейтнере), заставляли страдающие страны принимать жесткие меры, включая девальвацию валюты, глубокие сокращения государственных расходов и ряд других мер жесткой экономии, которые поддерживали их международные кредитные рейтинги, но приносили огромные лишения их народу.

Представьте же себе ужас тех же самых стран, когда они узнали, что, несмотря на то, что Америка читала им лекции о благоразумном регулировании и ответственном управлении финансами, наши собственные первосвященники финансов спали у выключателя, терпя пузыри активов и спекулятивное безумие на Уолл-стрит, которые были такими же безрассудными, как и все, что происходит в Латинской Америке или в других странах Азии. Единственными различиями были суммы, о которых шла речь, и потенциальный ущерб. В конце концов, если предположить, что регулирующие органы США знали, что делают, инвесторы от Шанхая до Дубая вложили огромные суммы в низкокачественные ценные бумаги и другие активы США. Экспортеры, такие крупные, как Китай, и такие маленькие, как Лесото, основывали свой рост на стабильной и расширяющейся экономике США. Другими словами, мы манили мир следовать за нами в райскую страну свободных рынков, глобальных цепочек поставок, подключения к интернету, легкого кредитования и демократического правления. И, по крайней мере, на данный момент им казалось, что они, возможно, последовали за нами в пропасть.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87238/575163

Переводчики: Andersen1313