Готовый перевод RUNNING A THOUSAND MILES FOR FREEDOM / К свободе за тысячу миль: RUNNING A THOUSAND MILES FOR FREEDOM P2

Часть II

-- -- -- -- -- -- --

Немного придя в себя, жена сбросила маскарад и приняла наконец свой нормальный вид. Мы вышли в гостиную и попросили позвать владельца. Тот вошёл и замер, будто громом поражённый. Он ожидал увидеть «молодого владельца хлопковой плантации с негром», а увидел беглого раба и его жену. Он оглядел комнату и спросил:
— А где твой хозяин?
Я показал.
— Мне не до шуток, — сурово ответил владелец. — Я правда хотел бы видеть твоего хозяина.
Я показал опять. Он не поверил глазам.
— Ты пришёл с джентльменом. Это не он.

После недолгого объяснения мужчина понял, кто мы и каким образом сбежали из рабства. Как думаете, спросили мы, здесь, в Филадельфии, нам безопасно? Владельцу так не казалось, но он обещал связаться кое с кем, кто разбирается в законах получше. Потом он ушёл и вернулся с несколькими самыми видными аболиционистами города, которые сердечно приняли нас в свой круг.
Стоял декабрь, к тому же мы только что приехали из очень тёплых краёв, поэтому нам посоветовали не ехать в Канаду, как мы сначала хотели, а осесть в американском Бостоне. Конституция Республики гарантирует рабовладельцу право приехать в любой так называемый свободный штат и забрать беглеца обратно в Египет южных штатов. Но неустанные, бескомпромиссные, мужественные усилия мистера Гаррисона, Уэнделла Филлипса, Теодора Паркера и множества прочих благородных аболиционистов Бостона и окрестностей так настроили общественное мнение против рабства и похищений рабов, что вытащить беглеца из этого штата почти невозможно.

Мы воспользовались советом наших добрых друзей из Филадельфии и поселились в Бостоне. Кое-что о пребывании там я сейчас расскажу.

Одним из наших новых филадельфийских друзей оказался Роберт Пурвс, эсквайр. Он познакомил нас с мистером Баркли Айвенсом, членом Общества Друзей, благородным, добросердечным фермером, жившим вдали от города.

Добрый самаритянин тут же пригласил нас поехать спокойно пожить с его семьёй, пока Эллен не оправится от ужасов путешествия. С огромной благодарностью приняв приглашение, мы отправились на пароходе в условленное место вверх по реке Делавер. Откуда наш новый дорогой друг отвёз нас на небольшой коляске в свой счастливый дом. Впервые в жизни белый человек проявил к нам такую огромную, бескорыстную доброту.

Лицо этого джентльмена было не совсем белым, а когда мне рассказывали о нём и его антирабовладельческих убеждениях, жена выходила из комнаты. Отсюда ее уверенность, что он, как она сама, — квартерон. Подъехав к дому и осознав ошибку, она совсем заволновалась и оробела.

Экипаж заехал во двор. У порога нас встречали почтенная пожилая леди и три ее очаровательные приветливые дочки. Мы вышли.
— Заходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, — сказал хозяин. — Я займусь багажом.
Жена застыла посреди двора, не смея подойти к женщинам.
— Уильям, я думала, нас примут цветные.
— Все хорошо, — ответил я. — Цветные, белые — какая разница.
— Нет, не хорошо. Я не собираюсь здесь оставаться. Не верю я белым, они только и думают, как нас в рабство загнать.
Она повернулась.
— Я ухожу, прямо сейчас.
Но тут к ней подошла леди и с мягкой, сердечной, располагающей улыбкой сказала:
— Здравствуй, дорогая. Мы так рады видеть вашу семью. Проходи к огню. Наверняка в пути ты продрогла и проголодалась.

Мы вошли. Девушки спросили жену, не надо ли ей подняться и привести себя в порядок.
— Нет, благодарю. Я надолго не задержусь.
— Но куда ты пойдёшь в такую холодную ночь? — спросил, входя в дом, мистер Айвенс.
— Не знаю.
— Ладно. Но пока лучше разденься и сядь к огню. Чай скоро будет.
— Да, Эллен, — сказала миссис Айвенс. — Давай помогу. — Она принялась развязывать шнурок на шляпке жены. — Не бойся, Эллен, тут с твоей головы и волос не упадёт. Мы наслышаны о вашем чудесном спасении и ужасно сочувствуем, что вам все это пришлось пережить. Неудивительно, что ты, бедняжка, так оробела. Но здесь тебе некого бояться. Отдать тебя в рабство нам все равно как отдать собственную дочь. Так что можешь совершенно не волноваться.
Мягкие слова утешения пролились бальзамом на натянутые нервы жены, растрогав ее до слёз. Страхи и предубеждения исчезли. С этого дня в душе Эллен поселилась прочная уверенность, что плохие и хорошие люди бывают любого цвета.

Познакомившись с Энн и Джейкобом, цветными домашними слугами, она почувствовала себя совсем как дома. Накормив нас, как у миссис Стоу выражаются Моуз и Пит, «до отвала», леди захотели узнать, умеем ли мы читать. Получив отрицательный ответ, они пообещали научить нас, если пожелаем. Мы, само собой, ничего не имели против столь доброго предложения. Но переглянулись, хорошо понимая, что в наши взрослые твёрдые лбы будет трудновато вбить новую науку.

Тем не менее, мы быстро всей компанией убрали со стола, и хозяева принесли учебники, тетради, грифельную доску и прочее. Ученики приступили к обучению.
В рабстве мы исподволь освоили азбуку, но не рукописные буквы. Так мало выучив за целую жизнь, мы не сомневались поначалу, что пытаться в нашем возрасте одолеть чтение и письмо — пустая трата времени. Но охотное, живое участие женщин в нашем обучении убедило нас отдаться делу всерьёз и посмотреть, как оно пойдёт.
В итоге после трёх недель проживания в этой доброй семье мы уже вполне разборчиво могли написать и прочитать собственные имена.
Нас умоляли задержаться подольше. Но оставаться в Пенсильвании было небезопасно, да к тому же нам хотелось начать как-то зарабатывать на жизнь, поэтому мы решили уехать.

Когда настала пора отправляться в Бостон, мы словно разлучались с родственниками. С тех пор мы встречали множество друзей, как в Америке, так и в Англии. Но ни под одной крышей не чувствовали себя настолько дома, нигде хозяева не проявляли такого к нам участия, как в чудесной семье мистера Баркли Айвенса. Да благословит их Господь! Да сохранит каждого из них от всяких превратностей судьбы!

В конце концов, как я уже отмечал, мы поселились в Бостоне. Мы прожили там почти два года. Я делал и продавал мебель, жена шила. Наш скромный рабский заработок не весь ушёл на дорогу, поэтому устроились мы неплохо. Могли бы ещё преуспеть, если бы подстрекаемое рабовладельцами правительство не вынудило нас свернуть дело и бежать из-под сени звездно-полосатого флага, дабы спасти свободу и жизнь.

В 1850-м конгресс принял закон о беглых рабах. Чудовищный акт, о котором не помыслит, который не потерпит никто в здравом уме, разве только беспринципные, деспотичные янки. Вот общие черты этого закона.
Населению свободных штатов под страхом сурового наказания предписывается не только отказывать голодным, загнанным людям в еде и убежище, но по требованию властей оказывать помощь в поимке и возвращении хозяевам несчастных беглецов.

Арестованное на основании этого закона лицо ни в коем случае не имеет права давать показания в свою защиту.

В случае признания заключённого рабом судья получает десять долларов. Отпуская того на свободу — только пять.

Приговорённого к рабству заключённого передают маршалам Соединённых Штатов. Они вправе за счёт федерального правительства нанимать дополнительную силу, чтобы вернуть несчастное создание в рабство, под плети, от которых оно бежало.

Наши старые хозяева отправили за нами в Бостон сыщиков. Те вручили службе маршалов ордер к исполнению. Но ниже я приведу письмо от нашего высокочтимого, верного друга, преподобного Сэмюэля Мэя не менее ценимому и глубоко оплакиваемому нами доктору Эстлину из Бристоля. Оно объяснит, почему нас не взяли под стражу.

21, Корнхилл, Бостон

6-е ноября 1850г.

Дорогой мистер Эстлин!

Уверен, с Божьим провидением это письмо будет благополучно доставлено Вам нашими добрыми друзьями, Уильямом и Эллен Крафт. Они провели в нашем обществе два года и доказали, что во всех отношениях достойны доверия и уважения. С точки зрения законов сего республиканского, христианского государства (не рассказывайте этого ни в Москве, ни в Константинополе) Крафты — не более чем рабы, движимое личное имущество. Но два года назад они с благородством завоевали и отстояли своё право на свободу. По крайней мере, они считают именно так.
Но теперь рабовладельческая власть с помощью Дэниэла Вебстера и целой банды мерзавцев помельче выпустила закон, подвергающий купленную столь дорого свободу неминуемой смертельной опасности. Дающий каждому наёмнику, каждому беспринципному негодяю большой соблазн похитить человека. И вообще побуждающий рабовладельцев к столь отчаянным мерам для возвращения беглой собственности, какие никогда в истории этого правительства не применялись.

Пару недель назад из Масона, Джорджия, прибыло двое парней с целью арестовать наших друзей, Уильяма и Эллен. Судебное решение вынес окружной суд Соединённых Штатов, но служба маршалов его не предъявила. Почему так, сказать трудно. Может, из страха: весь город охватило возмущение и ясная решимость не допустить похищения из Бостона и водворения в рабство молодой пары.
Один из судей, очевидно, сказал маршалу — разрешения вламываться к Крафтам он не даст. Сам Крафт вооружился, заперся в доме и с поразительным хладнокровием ожидал развития событий. Эллен же приютили в тихом месте за городом.
Комитет Бдительности (утвержденный на последнем заседании Фэнюэль-Холла) расширил состав, заседал почти беспрерывно и назначил множество подкомитетов, действующих в разных направлениях. Один из них, быстро связавшись с господами Хьюджесом и Найтом, охотниками за рабами, настоятельно попросил их покинуть город.

Те поначалу категорически отказывались, «пока не изловят негров». По заявлениям от разных людей этих двоих несколько раз арестовывали, препровождали в суд и сажали в камеру по обвинениям в «заговоре с целью похищения» и «диффамации» — они называли Уильяма и Эллен «рабами».
В конце концов они так занервничали, что покинули город. Окольными путями, дабы избежать направленных на них внимательных взглядов многих и многих глаз. Хьюждес однажды едва не лишился жизни от рук рассвирепевших цветных.
Когда охотники ещё были в городе, некий высокопоставленный виг отправил Уильяму Крафту такое сообщение: если тот мирно сдастся, его с женой выкупят у владельцев, сколько бы это ни стоило. В двух словах ответ Крафта заключался в том, что он в каком-то смысле представляет всех беглецов Бостона, а это двести-триста человек. Если он сдастся, всех их отдаст на милость охотников, всех заставит бежать из города любыми средствами. Он не пойдёт на такие уступки, даже если его свободу можно будет выкупить за пару центов.

События всколыхнули дух рабов как на Севере, так и на Юге. Правительство Соединённых Штатов намерено продвигать закон о беглых рабах всеми силами, а Уильям и Эллен Крафты — прекрасная мишень для ненависти рабовладельцев.
Ближайшие друзья Крафтов практически единодушно полагают, что в подобных обстоятельствах тем стоит покинуть Америку и искать пристанища в Англии.
Позор, позор нам, американцам, чьи отцы бились против Великобритании за СВОБОДУ, осознавать столь постыдный факт.
Господь благословил нас добрым, достойным наследием на этой земле, но человек принёс на неё проклятие коварства, преступлений против человеческих душ и человеческих прав. Правда ли Америка есть «страна свободных, дом сильных»? Господь свидетель, нет. Известно это и нам. Храбрый юноша и благочестивая молодая женщина должны покинуть американский берег и под сенью британского трона искать «жизнь, свободу и стремление к счастью».

Но вернёмся к моей простой, печальной истории. Весь день я придумывал для Уильяма и Эллен безопасный путь из Бостона. Мы не можем позволить им просто пойти в порт и сесть на судно, даже здесь, в Бостоне. Судебное решение у маршала, и он наверняка ждёт возможности его предъявить. Поэтому я собираюсь проводить их до Портленда в Мэне, где у маршала нет власти. А там, надеюсь, увижу, как они садятся на британский пароход.

Это письмо пишу, чтобы вас познакомить. Помню о Вашем слабом здоровье, но уверен, даже лёжа на смертном одре и имея сил только поднять руку, вы протянули бы ее этим несчастным загнанным созданиям.
Отныне Англия их земля и их дом. С болью от расставания с друзьями и со жгучим стыдом за недостойную их страну мы отправляем этих людей прочь. Вернее, отпускаем. Хоть в пути они и проявили недюжинную храбрость, все же сами понимают — оставаться здесь будет безрассудной глупостью.

На сём позвольте закончить, и вновь выразить огромную благодарность за все Ваши добрые слова и поступки.

Искренне Ваш

Сэмюэль Мэй мл.

Бывшие хозяева, прослышав, как в Бостоне обошлись с их агентами, написали мистеру Филмору, тогдашнему президенту Штатов. Их интересовало, может ли тот что-нибудь сделать для водворения нас обратно в рабство. Мистер Филмор ответил, что нас вернут. Он отдал распоряжение вооружённым силам направить бостонской администрации помощь для ареста.
Поэтому мы с друзьями (в том числе Джорджем Томпсоном, эсквайром, бывшим членом парламента от Тауэр-Хэмлетс — испытанным, самоотверженным другом рабов и их неутомимым защитником), сочли за лучшее любой ценой покинуть эту землю мнимой свободы и уплыть в страну, где мы с нашими малышами сможем быть свободны по-настоящему.
«Никто не смел ни досаждать нам, ни запугивать»*. Но полиция, чтобы не дать нам сбежать, не выпускала из виду ни одно выходящее из порта судно. Пришлось пуститься в затратную и утомительную сухопутную дорогу в Галифакс.

Journal of Discourses by Ezra T. Benson

Навсегда останется с нами чувство глубочайшей признательности к Комитету Бдительности Бостона, куда входит немало выдающихся аболиционистов. Равно как ко множеству друзей, с чьей доброй, благородной помощью удалось нам сохранить свободу и убежать из Бостона, как Лот из Содома, сначала в убежище, а после в эту по-настоящему свободную, чудесную страну. Пусть там, у себя дома тиран обладает безграничной властью над дрожащей жертвой. Здесь он не посмеет наложить когтистую лапу на наших мальчиков (которым повезло родиться на британской земле) и на законном основании низвести их до положения безмолвного зверя.
Да благословит Господь тысячи непоколебимых, бескорыстных американских аболиционистов. Трудятся они, выявляя как злое, так и доброе, дабы очистить образ родины от грязного, разъедающего пятна рабства, дабы каждому невольнику вернуть Богом данные права. Да не отвратит Он улыбки от Англии с ее доброй, горячо любимой, заслужено почитаемой королевой, чью щедрую защиту получает несчастный беженец любого происхождения, любого цвета кожи, из любого конца света.

После принятия закона о беглых рабах на его защиту, наравне с целой толпой мелких предателей, встали следующие учёные мужи.

Преп. доктор Гардинер Спринг, видный пресвитерианский проповедник из Нью-Йорка, хорошо известный в стране благодаря своим религиозным статьям, заявил с кафедры, что «знай он одну молитву, какой можно освободить всех рабов в мире, не посмел бы ее вознести».

Преп. доктор Джоэль Паркер из Филадельфии в ходе дискуссии о природе рабства сказал:
«Какое же зло неотделимо присуще именно рабству? Ровно то же, что присуще несовершенной человеческой натуре в любых других законных отношениях».

Преп. Моисей Стюарт, доктор философии (бывший профессор теологического колледжа в Эндовере), выступая в защиту закона, напоминает читателям, что «многие южные рабовладельцы — истинные христиане». Что «возвращая им беглеца, отдаёшь его не в племя идолопоклонников». Что «можно жалеть беглеца, но отвергать притязания рабовладельца на его украденное либо заблудшее имущество не позволяют Законы Моисеевы».

Преп. доктор Спенсер из Бруклина, Нью-Йорк, выступил в поддержку закона о беглых рабах, опубликовав проповедь под названием «Религиозный долг повиновения законам». Она снискала самые высокие похвалы доктора Сэмюэля Х. Кокса, бруклинского пресвитерианского священника. Печально известного как в Англии, так и в Америке своими симпатиями к рабовладению.

Преп. У. М. Роджерс, православный священник из Бостона, проповедовал следующее:
«Когда раб просит меня встать меж ним и хозяином, о чем он на самом деле просит? Разрушить жизнь целой нации, вот о чем! И я не встану, ибо у меня есть совесть, а на небе есть Господь».
Далее он утверждает, что если из-за сопротивления закону о беглых рабах дело дойдёт до призыва граждан к оружию, их долг — повиноваться и «коль прикажут отнять человеческую жизнь, то во имя Господне так и поступить». В заключении он увещевает рабов «внять Слову Божьему и почитать хозяев своих достойными всяческих почестей».

Преп. Уильям Кроувелл из Уотерфилда, штат Мэн, написал благодарственную проповедь того же толка. В ней он призвал слушателей не позволять «чрезмерному сочувствию к паре сотен беглецов застить себе взор, рискуя тем самым обречь на ещё большие страдания миллионы, которые уже в цепях».

Преп. доктор Тейлор, священник епископальной церкви Нью-Хейвена, Коннектикут, на объединённом собрании выступил с речью. В ней он осудил волнения вокруг закона и призвал к повиновению. «Чем, — вопрошал он, — противоречит эта конституционная статья законам природы, страны или воле Божьей? Чем? Есть хоть призрачная причина утверждать это? Я ничего подобного не обнаружил. Неужели не показал я вам, что выдавать, как того требует закон, беглых рабов — просто необходимо ради высших, величайших, важнейших интересов этих (южных) штатов?»

Преп. епископ Хопкинс из Вермонта в «Локпортской лекции» говорит: «Так было заповедано Ветхим Заветом» и спрашивает: «Что говорится в Евангелии насчёт избавления от рабства? Вообще ничего».
На этом основании он утверждает: раз Библия разрешает рабство, нет в нём никакого греха. Напротив, каждому христианину Божьим законом дозволено иметь рабов, только обращаться с ними до́лжно без лишней жестокости.

Преп. Орвилл Дьюи, доктор философии из Унитарианского союза, в своих лекциях утверждал, что безопасность государства недопустимо подвергать опасности ради африканской расы. Он объявил, что по собственной инициативе отдал бы в рабство брата или сына, если бы того требовало сохранение общности свободных и рабовладельческих штатов. Призывая раба к такому же великодушию, увещевает того следующими словами: «Твоё право на свободу не является абсолютным, безоговорочным, независимым ни от каких обстоятельств. Если, поддерживая твои требования, я навлеку на обе наши расы бедствия, много большие, чем твоё личное рабство — ты не заслуживаешь воли. Мы обязаны приносить личные свободы в жертву общему благу. Ты сам должен это понимать, сам, добровольно, должен принимать страдания — один ради многих».

Если доктор так хочет, он вполне волен «принести личные свободы в жертву общему благу». Но мне, так долго страдавшему в рабстве, совет доктора вернуться к хозяину вовсе не кажется справедливым. В соответствии с его заявлением, он обязан занять моё место. Делом доказать состоятельность логики «принятия страданий — одному ради многих».

Но фактически все они лишь стремились пасть ниц перед великим идолом рабства. Подобно Балааму не благословить, а проклянуть народ, избавленный Господом от рабства. В попытках оправдать собственное падение они приводят устаревшие обрывки Ветхого Завета, не видя или не желая видеть, что в других его стихах (согласно написанному самим же доктором учебнику) говорится вполне ясно: раб имеет право убежать, и возвращать его в рабство — не по-божески.

В главе 23 Второзакония, в стихах 15 и 16 написано:
«15 Не выдавай раба господину его, когда он прибежит к тебе от господина своего;
16 пусть он у тебя живет, среди вас, на месте, которое он изберет в каком‐нибудь из жилищ твоих, где ему понравится; не притесняй его».

«Укрой изгнанных, не выдай скитающихся. Пусть поживут у тебя мои изгнанные; будь им покровом от грабителя». (Исаия 16:3-4)

Подавляющее большинство американских священников не останавливаются лишь на высказываниях вроде приведённых выше, не просто остаются глухи к рыданиям несчастных невольников. Они делают все возможное, чтобы уничтожить репутацию и заткнуть рты тем немногим добрым людям, кто смеет молить Господа милосердного «разрешить оковы неправды, развязать узы ярма, и угнетенных отпустить на свободу».
Эти почтенные джентльмены обрушивают на головы новых «Ион» огонь из всех орудий, говоря, что те отказываются нести весть Божию Ниневии и рассказывая о китах, во чреве которых те заточены. Притом не видят бороздящих их собственные республиканские воды китов. Не понимают, что сами и есть «Ионы», грозящие потопить государственный корабль, направив его неверным курсом. Нам говорят, кит изверг беглого пророка. Это показалось бы естественнее, проглоти кит какого-нибудь равнодушного доктора богословия, ибо даже китовому нутру оказался бы не по силам этакий кусочек.

Я почитаю тех, кто сердцем добр

Чьи чисты руки, у кого вся жизнь

Показывает нам яснее дня,

Как честен он и как благочестив».

«На лживой благости лишь грех растёт свободно

Подобно сорняку на почве плодородной».

The Task by William Cowper

Но оставим благочестивых джентльменов в руках Того, кто лучше знает, как поступать с лживыми священниками.

Не хочу, чтобы показалось, будто всех американских священников я считаю отмеченными печатью Балаама. Есть и те, кто так же непримирим к рабовладельцам, как Моисей к фараону. Кто подобно Даниилу никогда не преклонит колен перед великим фальшивым рукотворным богом.

В Портленде мы обнаружили, что пароход, на какой мы собирались сесть, прошлой ночью столкнулся со шхуной и встал на ремонт. То есть пару-тройку дней приходилось ждать, в напряжении и страхе. Это время мы имели честь провести в гостях ныне глубоко оплакиваемого Дэниэля Оливера, эсквайра, одного из добрейших, гостеприимнейших людей штата. Просто исполняя начертанное в писании (странника прими и т.д.), он рисковал получить штраф в две тысячи долларов и двенадцать месяцев тюрьмы.

Но ни закон о беглых рабах, ни любой другой, столь же сатанинский, не изгонят дух свободы и человечности из подобных благородных, широких сердцем людей.

Да благословит Господь его вдову, и да соединит их на Высшем Суде.

Наконец мы добрались до Сент-Джонса, Нью-Брансуик, где пришлось два дня ждать парохода, который должен был доставить нас в Виндзор, Новая Шотландия.

В отеле Сент-Джонса я сказал дворецкому:
— Мы хотим остановиться на ночь.
Он повернулся и почесал в затылке, явно смущённый. Увидев мою жену и посчитав ее белой, сказал:
— У нас полно комнат для леди, но насчёт вас не уверен. Мы не принимаем цветной народ.
— О, обо мне не беспокойтесь. Если найдётся комната для леди, этого достаточно. Отнесите, пожалуйста, вещи в номер.
Это было немедленно исполнено, и жена моя поднялась наверх, в свои апартаменты

Немного прогулявшись по городу, я вернулся и попросил повидаться с «леди». Меня провели в небольшую гостиную, где отдыхала жена, и куда я, к изумлению всего дома, вошёл без стука. «Леди» позвонила в колокольчик и заказала ужин на двоих.
— На двоих, мэм? — пятясь к двери, воскликнул официант.
— На двоих.
Чуть погодя в дверь постучали.
— Войдите, — сказал я.
На пороге стоял тот самый большой, красноносый дворецкий. Переводя взгляд светлых карих глаз с меня на жену, он важно поинтересовался:
— Вы заказали ужин на двоих, мэм?
— Да, на двоих.
Пухлый дворецкий, казалось, совсем смутился. Видимо, не знал, что и делать, поскольку хозяина не было дома.

Когда приготовили ужин, вошла служанка.
— Мэм, хозяйка желает знать, вам подать ужин прямо сейчас, или вы дождётесь вашего друга?
— Подавайте прямо сейчас, если можно.
— Благодарю, мэм.
Служанка удалилась.

Кто-то в коридоре, вдоволь насмеявшись, сказал:
— Ну что, влип ты, дворецкий. Начинай привыкать к грязной работе.
Но не успели принести ужин, как вернулся хозяин гостиницы. Стюард нашего парохода сказал ему, что мы направляемся в Англию, на родину владельца. Поэтому тот обошёлся с нами в высшей степени уважительно.

Чистильщиком обуви в гостинице служил беглый раб. Не помню его имя. Очень умный, подвижный мужчина лет сорока пяти. Он женился в рабстве. Но вскоре его бедную супругу продали, а он так и не сумел выяснить, куда. Он оставался один многие годы, как до побега, так и после. В конце концов, отчаявшись встретиться с ней вновь или хоть что-то узнать, он взял жену из Сент-Джонса.
Как-то раз этот бедняга шёл по улице и увидел женщину. С первого взгляда они едва узнали друг друга. Оба остановились, обернулись и бессознательно начали сближаться. Вдруг она вскрикнула и бросилась ему в объятия. Ее первые слова были:
— Милый, ты женился?
После утвердительного ответа она отшатнулась, повесила голову и зарыдала. Видевший это человек говорит, сцена была душераздирающая.

Один ничего не знал ни о побеге другого, ни о местонахождении. Женщина за несколько лет до того сбежала в свободные штаты, спрятавшись в трюме. Когда ее попытались вернуть в рабство, она сбежала в Нью-Брансуик за защитой, которую родная страна позволить себе не могла.

Чистильщик сейчас же отвёл старую жену к новой, такой же беглой рабыне. Все трое прекрасно понимали, как работает злосчастная система рабства, все трое могли, как никто другой, проявить взаимное сочувствие.

Мужчина считался разведённым с первой женой по законам рабства, но не по законам морали. Втроём они решили, что жить он должен с последней женой, а первой уделять время только когда она попросит о помощи.

Через два дня в Сент-Джонс прибыл пароход и отвёз нас в Виндзор, где мы нашли дилижанс до Галифакса. Из-за предубеждения против цветных я ехал на крыше под дождём. Не доехав до города семи миль, экипаж сломался и опрокинулся. Я свалился на здорового сердитого кучера, а он головой уткнулся в грязь. Ну и раз он «всегда был против, чтобы негры ездили наравне с белым народом», я не особенно расстроился, видя его погрязшим глубже меня. Все получили свою долю царапин и синяков. Пассажиры выкарабкались кто как мог, и мы побрели в Галифакс по колено в жиже, под ледяным дождём.

Покидая Бостон, мы думали оказаться в Галифаксе как минимум за два-три дня до прибытия туда парохода до Ливерпуля. Но после столь долгих задержек в Портленде и Сент-Джонсе мы имели несчастье добраться до Галифакса уже затемно, ровно через два часа после отправления парохода. Соответственно, приходилось две недели ждать «Камбрию».

Дилижанс починили, и он с багажом доехал до Галифакса вслед за пассажирами. Единственный в то время приличный отель в городе прекратил работу и закрылся. Пришлось идти в гостиницу напротив рынка, куда направлялся и дилижанс. Грязнейшая, жалкая дыра.

Зная, что и здесь мы вызываем самые низменные предубеждения, я отправил жену заказать ночлег для себя и мужа, а сам задержался на улице под дождём, пока не появился дилижанс. Зайди я и попроси кровать, они все обязательно оказались бы заняты. Но мою жену приняли за белую, так что она без труда сняла комнату, куда потом занесли и багаж.
Хозяйка, заметив мой интерес к чемоданам, забеспокоилась, подошла к жене и спросила:
— Вы знаете этого тёмного человека перед крыльцом?
— Да. Это мой муж.
— Нет, я имею в виду чёрного. Негра.
— Я вас прекрасно поняла. Он мой муж.
— Господи! — воскликнула женщина, выскочила и хлопнула дверью.
Поднимаясь по лестнице, я слышал все. Но мы уже заехали, уходить не собирались, потому и беспокоиться не стали.
Когда мы заказали чай, хозяйка ответила, что нам придётся пить его или на кухне, или у себя в номере, ибо других помещений для «ниггеров» у неё нет. Мы ответили, что не привередливы, и пусть чай пришлют нам в комнату. Так они и поступили.

Прознав о нашем заселении, жившие по соседству сторонники рабства пришли в дикое возбуждение. На «чёртовых негров» посыпались ругательства и угрозы за то, что «посмели появиться среди белых людей». Некоторые кричали, что ни минуты не остались бы здесь, будь в городе ещё куда пойти.

Хозяйка явилась утром и поинтересовались, на сколько мы намерены задержаться. Мы рассказали про две недели.
— Боже! Мы не можем вас разместить. Думаю, вам лучше уйти. Поймите, лично у меня никаких предубеждений нет. Я прекрасно отношусь к цветным, и всегда считала их друзьями. Но из-за вас мы растеряем всех постояльцев, а на это мы пойти никак не можем.
Очень радостно, ответили мы, слышать, что у неё нет «никаких предубеждений», а сама она — такой верный друг цветного народа. Также, сообщили мы, нам будет крайне неловко, если ее «постояльцы» разбегутся из-за нас. Но поскольку в наши намерения не входит вторгаться в чью-то жизнь, с их стороны будет глупо так уж пугаться. Тем не менее, если она найдёт нам удобное жильё, мы с радостью съедем. Хозяйка сказала, она попробует.
Целое утро она носилась по городу, после чего пришла к нам и сказала:
— Я обошла город из конца в конец, но мест нигде нет.
Немного знакомые с местными грубыми предрассудками, результату мы не удивились. Зато хозяйка дала адреса нескольких респектабельных цветных семейств, где, по ее разумению, нас могли принять «в сложившихся обстоятельствах». Здесь мы все равно не чувствовали такого уж комфорта, — в одной и той же маленькой комнатке приходилось и спать, и есть, и сидеть целый день — поэтому сменили жильё с радостью.

Я нанёс визит преподобному мистеру Кеннеди. Настоящий добросердечный христианин, он принял нас с полуслова. Они с супругой чудесно нас разместили за совершенно символическую плату.

По выезду из Бостона нам уже было нехорошо. Подхватив по дороге в Галифакс ещё простуду, почти две недели пролежали под наблюдением врача.
Я волновался насчёт билетов, потому что в офисе «Кунарда» нас совершенно сбили с толку. Сначала сказали, они не продают места до прихода судна, что было неправдой. Когда я зашёл опять, сказали, что знают — пароход придёт полным, поэтому нам «лучше попробовать добраться до Ливерпуля как-то по-другому». Напридумывали и других янки-отговорок. Только когда их привёл в чувство один влиятельный джентльмен, к которому нам любезно дал письмо мистер Френсис Джексон из Бостона, лишь тогда мы смогли приобрести билеты.
В итоге, входя на борт, и я, и жена чувствовали себя так плохо, что уж и не надеялись увидеть Ливерпуль.

Рад, однако, сообщить, что она доехала. Пролежав в Ливерпуле две с лишним недели в очень тяжёлом состоянии, она понемногу пришла в себя.

Только ступив на ливерпульский берег, освободились мы от всех рабских страхов.

С полными благодарностью сердцами восхвалили мы Небеса. Как неаполитанские изгнанники, готовы были пасть на колени и целовать землю. Ибо не сомневались, от рабства

Свободен сей клочок земли, не тронут его скверной

Каким был создан этот мир, здесь видно без прикрас.

The Battle of the Summer Islands by Edmund Waller

Через несколько дней после нашего прибытия нас посетили преподобный Фрэнсис Бишоп с женой и попросили быть их гостями. В немалой степени именно их безграничной доброте и неусыпной заботе жена обязана своим выздоровлением.

Прилагаем здесь письмо преподобного мистера Мэя мистеру Эстлину, который тут же пригласил нас в свой дом в Бристоле, где чета Эстлин приняла нас не менее сердечно, чем наши первые добрые друзья-квакеры в Пенсильвании. С прискорбием должен сообщить, что мистера Эстлина больше нет. Всякий, кто знал его, может с полным основанием сказать:

Мир памяти достойного мужа

Мужа наук, искусства, слова и манер!

Манер светлее Добродетели одежд

Что на неё надел ликующий Господь

Только благодаря безграничной доброте мистера Эстлина, достопочтенной леди Ноэль Байрон, мисс Гарриэт Мартиню, миссис Рейд, мисс Старч и ещё нескольких хороших друзей мы с женой смогли посвятить немного времени учёбе в школе, получить хотя бы крохи недоступного в рабской юдоли образования. Школу вела мисс Лашингтон, доктор гражданского права.
В школе все относились к нам с огромным вниманием. Я в особом долгу перед Томасом Уилсоном, эсквайром из Бредмор-Хаус, Чизвик (тогда он владел заведением), за глубочайшее участие, которое он принимал в моей учёбе. Мы вечно с любовью и благодарностью будем хранить память об ушедшем дорогом друге, мистере Эстлине. И мы, и движение против рабства потеряли в его лице доброго, преданного товарища.
Но если вознесшиеся на небеса духи помнят о несовершенстве этого мира, если позволено им говорить, мистер Эстлин не устанет молить за попранное, оскорблённое человечество ни пред сонмом ангелов, ни пред Судьёй, великим и справедливым.

Но нет, не верю я, что ты ушёл бесследно

Ты лучшее в себе навек оставил нам

Твой дух отринул плоть, как лишнюю помеху

И лишь свободнее с пороком бьётся он

Ты всех живей, и жизнь твоя бесценна

И все слова твои вовеки не умрут

Не спишь, ведь у твоей Любви есть крылья —

Куда ты и мечтать не мог, тебя несут

И часто из того, другого мира

Великих душ сияет нам огонь

Джеймс Рассел Лоуэлл

-- -- -- -- -- -- -- -- -- --

На предыдущих страницах я не уделял большого внимания творимым по отношению к рабам варварствам. Я хотел изобразить систему в самой мягкой ее форме, показать, что «сердце нечестивых жестоко». Но сейчас я категорически заявляю: подавляющее большинство американских рабов работают как каторжные, недоедают, и часто их немилосердно лупят.

Мне много раз приходилось видеть, как над рабами издеваются всеми мыслимыми способами. Как загоняют и рвут на части собаками. Как избивают и клеймят раскалённым железом. Как устраивают на них охоту и сжигают заживо, порой за проступки, которые вызвали бы только одобрение, будь совершены белым.

Коротко говоря, если не во всем мире, то по меньшей мере в Англии хорошо знают — американский народ, к сожалению, груб и жесток к любым цветным, что к рабам, что к свободным.

О деспот, на вулкане спящий,

Где стиснутый давленьем тяжкий гнев

Уж прорывается багровыми огнями

Ты берегись!

-- -- -- -- -- -- -- -- -- --

Ричард Барретт, издатель, Марк Лейн, Лондон

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/87625/581990

Переводчики: M0nt