Готовый перевод The Public Domain: Enclosing the Commons of the Mind / Всеобщее достояние, или Защита общин разума: Chapter 1: Why Intellectual Property? / Почему интеллектуальная собственность?

Представьте, что Вы начали выстраивать общество с нуля. Может быть Вы устроили революцию или привели компанию искателей приключений на ничьи земли, которые, предположим, не заселены никакими туземными жителями. Теперь Ваша задача организовать работу общества. Вы стремитесь достичь демократии и свободы, а также стремитесь к зарождению живой, энергичной культуры: культуры, в которой были бы представлены всевозможные направления, которая предлагала бы сотни вариантов устроить свою жизнь и тысячи идеалов прекрасного. Вы не хотите, чтобы существовала исключительно возвышенная красота, Вы хотите, чтобы можно было выпить пива, сыграть в боулинг, насладиться, так сказать, земными благами, а, кроме того, почитать блистательные репортажи в газетах, посмотреть представления авангардного театра или шокирующую скульптуру. Вы хотите отдать должное интеллектуальным СМИ, имеющим государственную поддержку и общественно-финансируемому искусству, однако Вы убеждены, что главным судьей искусству должны стать люди, которые его смотрят, слушают или читают, и которые каждый день создают его заново. И, хотя у вас вызывают сомнения причины формирования общественного вкуса, Вы предпочитаете именно его любому государственному курсу или мнению узкого круга зацикленных на искусстве ценителей.

В то же самое время, занимаясь развитием искусства, Вы стремитесь и к процветающей экономике – и не только описанной в литературе или показанной в фильме. Вы хотите инноваций и изобретений. Вы хотите, чтобы были изобретены лекарства от неизлечимых болезней, отопительная система, которая бы потребляла меньше топлива, и всякие мелкие полезные штуковины, типа мышеловок, клеящихся записок или палки для чесания спины, работающей от солнечных батарей. Короче говоря, Вы хотите, чтобы было много разных новинок и изобретений, но плохо представляете каких или даже какого рода.

В условиях недостатка времени и ресурсов должны ли мы улучшить печатные машинки или полностью заменить их на текстовые редакторы или разработать нормальные программы, распознающие голос или, в конце концов, просто сосредоточиться на тех самых палках для чесания спины? Кто бы знал, что кому-то понадобятся клеящиеся записки или хирургический катетер или специализированные устройства для посадки риса, пока их не придумали. Как устанавливать приоритеты, когда в эти приоритеты закладываются вещи, значение которых невозможно оценить, поскольку вообще-то они еще не изобретены? Как можно решить, что стоит финансировать, а что нет, и какие будут преимущества или недостатки у той или иной вещи друг относительно друга?

Социум, который Вы организовали, нормально распределяет ресурсы в зависимости от сигналов рынка. Если большое количество людей хочет, чтобы в их садах росли петунии и готовы за них хорошо заплатить, тогда какой-нибудь фермер, который раньше выращивал бобы или тыквы, отдаст свои поля под петунии. И он будет конкурировать на рынке с другими продавцами петуний, для того, чтобы продать их Вам. Вуаля! Нам не нужно составлять государственный план овощной пятилетки и выпускать декрет «Петунии принадлежат Народу!» Вместо этого продуктивное распределение ресурсов в обществе происходит «автоматически», я бы даже сказал кибернетически, благодаря тому, что сметливые продавцы и покупатели реагируют на изменения цен. Таким образом, если на рынке адекватная конкуренция, Вы сможете купить петунию по цене очень близкой к себестоимости ее выращивания и доставки. Желания покупателей удовлетворены, а ресурсы эффективно распределены. Вот он, tour de force (проявление преимуществ).

Но и тут не без проблем. Рынок измеряет стоимость товара по тому, насколько люди хотят его купить и сколько они готовы заплатить, поэтому прихоти богатых становятся более «ценными», чем потребности неимущих. Скажем на психологическую помощь травмированным пуделям с 71ой Ист Стрит может быть потрачено больше денег, чем на лекарство от сонной болезни, так как душевное благополучие этих домашних животных «ценится больше» жизней бедняков, живущих в тропиках. Но для многих продуктов во многих частях света рыночная экономика работает нормально – а это дорогого стоит.

Почему бы не использовать этот механизм, чтобы удовлетворить Ваши потребности в культуре и инновациях? Если «Мадам Бовари» или Нью-Йорк Таймс или новый вид антибиотика является востребованным, рынок должен будет удовлетворить этот спрос? Скорее всего нет. С собой Вы привезли кучу экономистов – может из ностальгических соображений, а может просто собирались в большой спешке и в последнюю минуту. Экономисты качают головами. Фермер, выращивающий петунии продает нечто, что является «конкурентным товаром». Есть у меня петунии – ты можешь их купить. Что еще важнее, петунии являются «исключаемым благом». То есть фермер отдаст их Вам, только если Вы заплатите. Именно эти факторы и дают возможность нормально функционировать рынку петуний. А что же насчет «Мадам Бовари» или антибиотика или Нью-Йорк Таймс? А тут может быть по-разному, если книги нужно издавать, переписывая от руки, то «Мадам Бовари» ничем не отличается от рынка петуний. Но если тысячи копий «Мадам Бовари» можно отпечатать на станках, ксерокопировать, или загрузить с www.flaubertsparrot.com, тогда книги становятся чем-то, что находится вне области конкуренции; если роман «Мадам Бовари» уже написан, то спрос на него читателей можно в дальнейшем удовлетворять затрачивая на это минимум средств. Соответственно, при использовании некоторых технологий копирования и распространения, исключить потребление «Мадам Бовари» теми людьми, которые за него не заплатили, будет очень сложно.

Представьте себе тогда работу Напстера (некогда популярная файлообменная сеть) посвященного французской литературе; кто угодно может прочитать «Мадам Бовари», но заплатить за него придется только первому покупателю. Издателю Флобера, в следствии «не-конкурентности» и «не-исключительности» продукта, будет куда сложнее разработать бизнес-план, чем фермеру, который выращивает петунии. Та же самая история и с фармацевтической компанией, которая тратит миллионы на отбор и тестирование самого лучшего варианта, чтобы в результате разработать безопасный, но в то же время эффективный антибиотик, производство которого стоит копейки. Кому нужно вкладывать деньги в продукт, если известно, что его цена может быть перебита конкурентом, которому не нужно будет платить за исследования. Как же тогда авторам, издателям и фармацевтическим фирмам зарабатывать деньги? И если они не могут заработать денег, как же нам стимулировать людей становится авторами или инвесторами, вкладывающими деньги в издательский или фармацевтический бизнес?

И вот тут удачный момент, чтобы взять паузу и посмотреть, насколько же соответствует реальности эта экономическая байка про «не-исключаемые» и «не-конкурентные» товары общественного потребления. Оказывается, что в жизни-то все намного сложнее. Во-первых, существуют творческие стимулы, которые никак не зависят от рыночных механизмов. Люди порой создают что-то потому что ищут славы, или из чистого альтруизма, или просто потому, что их творческий порыв настолько силен, что не может не быть реализован. Там, где действуют такие стимулы, нет необходимости в дополнительной финансовой мотивировке. Получается, что низкая себестоимость производства копий, в реальности становится не «проблемой», а благом. Во-вторых, те же технологии, которые обеспечивают низкую себестоимость производства копий, удешевляют рекламу и распространение, а так же лишают необходимости использование дорогостоящих дистрибьюторских цепочек. В-третьих, даже в случаях, когда требуется стимул и для создания, и для распространения продукта, тот факт, что он является «первым на рынке», дает достаточно возможностей для продвижения новинки в отсутствие конкуренции. В-четвертых, хотя в некоторых аспектах новинки идут вне конкуренции, это не всегда так. Программное обеспечение идет вне конкуренции, но на этом рынке трудно исключить людей, которые не платят за продукт, зато довольно легко контролировать не предоставление таким пользователям онлайн-справки и технической поддержки. Компакт-диск с музыкой можно легко скопировать на дешевую «болванку», но за билет на живой концерт скорее всего придется отдать деньги. Создатели новаций могут также получать преимущество от последствий функционирования своих продуктов. Если я знаю, что я разработал цифровую видеокамеру, я могу быстро продать принадлежащие мне акции кинокомпании, снимающей на пленку. Гарантированная подлинность, качество и удобство в использовании, также могут привлечь покупателей, даже если нелегальное копирование теоретически обойдется дешевле.

Другими словами, экономическая модель товаров общественного потребления хорошо работает в одних случаях и не работает в других – и, соответственно, увеличивается или уменьшается обоснованность государственного вмешательства. Она весьма велика, например, в сфере патентов на лекарства. Однако, в большинстве случаев, когда речь идет об инновациях в малом бизнесе, мы полагаем достаточным стимулом отсутствие конкуренции, и мы не видим необходимости создавать монополию всякий раз, когда появляется инновационный бизнес-проект – во всяком случае не видели до тех катастрофических изменений в законе о патентах, речь о которых пойдет позже. Так же не всякая индустрия в равной мере страдает от снижения себестоимости копирования. Цифровое копирование музыки угрожает музыкальному бизнесу, работающему по-старинке, но цифровое копирование книг? Тут я сомневаюсь. Эта книга будет вполне законно доступна в сети любому желающему ее скачать. Я, так же как и мой издатель, верю, что это скорее увеличит, чем снизит продажи.

Давайте на время отбросим лишнее и упростим ситуацию. Допустим, что рынок будет обваливаться всякий раз, когда товар можно дешево скопировать и невозможно избежать «неплательщиков». Вот эта книга, тот фильм и вон то лекарство просто не будут производится, если только государство каким-то образом не изменит условия этого уравнения. Это стандартный аргумент в пользу прав на интеллектуальную собственность. И, на самом деле, это очень весомый аргумент. Для того, чтобы решить потенциальную проблему обвала рынка в областях, где товары дороги в производстве и дешевы для копирования, мы используем то, что мой коллега Джерри Рейкман называет «живительным для рынка» механизмом интеллектуальной собственности. Государство создает право ограничивать использование изобретения или творения и дает это право изобретателю или автору. Самые известные виды таких прав это копирайты и патенты. (Существуют еще торговые марки, но это весьма специфические штуки и к ним я вернусь позже.) Если у вас есть возможность запретить людям копировать Ваше изобретение, Вы сможете получать деньги за доступ к нему. И вот Вы уже снова в равных условиях с фермером, выращивающим петунии.

Остановитесь на минуту и подумайте, какая это прекрасная социальная возможность – по крайней мере теоретически. Взгляните: в этом случае, помимо повышения мотивации, на рынке происходит децентрализация обработки информации и принятия решений. Вместо того, чтобы содержать министерство культуры, которое будет указывать, какая культура нужна народу в этом году, вместо того, чтобы передавать политику инноваций целиком в руки государства, интеллектуальная собственность создает множество возможных путей развития творчества и научных изысканий, причем люди будут получать деньги за свои изобретения и творения.

Копирайт гарантирует следующее: неважно кто Вы, радикальный защитник природы и хотите оповестить мир об опасностях, которыми грозят климатические изменения, или страстный защитник домашнего обучения, или мультипликатор с неповторимым видением жизни, или музыкант и можете извлекать очень странные звуки из гитары, настроенной в низком ключе, или, скажем, Вы любите делать розово-конфетные фотографии кукол и размещать их на открытках – Вы можете бросить ежедневную рутинную работу и зарабатывать своим творчеством. Если рынок работает как надо, если посредники и распространители достаточно умны и компетентны, и имеют желание продать результат Вашего творчества, так как это бросает вызов их врожденным талантам, если, наконец, Вы можете каким-то образом внедрить в общественное сознание мысль о том, что за копирование, распространение и исполнение Ваших придумок Вам должны платить. Вы рискуете своим временем, своими усилиями, своей страстью и, если рынку понравится результат, Вы будете вознаграждены. (В самом крайнем случае, продюсеры-воротилы культуры соберут многочисленные команды мультипликаторов, музыкантов и продвинутых компьютерщиков и выплавят с их помощью видео, которое успешно сможет угомонить Ваших детей на пару часов, не малое достижение, позвольте заметить, и за него люди точно захотят заплатить.)

Что важнее, если система работает, решения о том, какими должны быть компоненты нашей культуры – смесь серьезных эссе, карамельных открыток, скудно одетых певиц, и поэтических переложений норвежских мифов – будут децентрализовано приниматься людьми, которые действительно это читают, слушают или смотрят. Это и есть наша культурная политика и, частично, она реализуется за счет копирайтов.

Патент, в свою очередь, гарантирует следующее: у нас есть множество человеческих потребностей и множество лиц и фирм, которые могли бы удовлетворить эти потребности, благодаря новым технологиям. Закон о патентах предлагает нам систему децентрализации, позволяющую, в принципе, этим лицам и фирмам работать над проблемами, которые они хотели бы решить. Изобретатели и бизнесмены рискуют своим временем и своим капиталом и, если рынку придется по вкусу их продукт, смогут собрать прибыль в полном объеме, благодаря легальной монополии, которую дают их исключительные права на результаты исследований. Рынок намекает на некоторые неудовлетворенные потребности – лекарства, которые помогают бороться с ожирением или рассеянным склерозом, или клеящиеся записки или стеклоочистители у машин, которые срабатывают периодически во время легкого дождя – и новатор совместно с инвестором решают, что смогут эти потребности удовлетворить. (Не каждая из таких технологий может быть запатентована, – только те из них, которые до этого были неизвестны и являются «не очевидными», нечто, чего не делал еще ни один компетентный в соответствующей области человек.)

В обмен на легальную монополию обладатель патента должен описать технологию достаточно подробно, чтобы, после окончания срока действия патента, кто угодно мог ее воспроизвести. Закон о патентах позволяет нам избежать двух опасностей: опасности, что изобретение зачахнет, потому что у новатора нет возможности вернуть инвестированные время и средства; и опасности, что новатор уйдет в тень секретности, спрячет все детали своих изобретений за технологиями шифрования данных и ограниченными контрактами так, что общество никогда не получит знаний, вложенных в изобретение. (Это реальная опасность. Средневековые гильдии часто полагались на секретность, чтобы сохранить коммерческое преимущество, которое давали им их специальные навыки, таким образов замедляя прогресс, а порой даже останавливая его совсем. Мы до сих пор не знаем, благодаря чему так прекрасно звучат скрипки Страдивари. Патенты же, напротив, делают знание общественным достоянием, по крайней мере в теории 3; Вам необходимо описать технологию, чтобы владеть ей.) И опять же, принятие решений о направлении инновационного развития, широко, хотя и не полностью децентрализовано, благодаря людям, которые будут использовать полученный в результате продукт. В этом заключается наша инновационная политика, и по большей части она обеспечивается именно патентами.

А что насчет торговых марок – коротких слов, символов или форм, которые идентифицируются у нас с продуктом? Зачем нам нужен закон о торговых марках, этот «закон о родине английского языка»? 4 Почему просто не позволить использовать любые имена и привлекательные символы для своих продуктов, даже если кто-то их уже использовал первым? Торговая марка дает мне ограниченное право запрещать другим людям использовать мою марку, бренд или форму продукта, также как копирайты и патенты запрещают другим использовать мое творчество или изобретения. Так зачем же создавать такие права и поддерживать их силой закона?

Если верить экономистам, закон о торговых марках делает две вещи. Он сохраняет время покупателей. У нас есть причина верить, что мыло, на котором написано «Ivory» или упаковка мороженного, на котором написано «Häagen-Dazs» будет произведено той же компанией, которая произвела предыдущую партию мыла «Ivory» или мороженного Häagen-Dazs. Если товар понравился нам в прошлом, когда мы снова увидим тот же символ, мы будем знать, чего ожидать. Я могу один раз разобраться, какое мыло, мороженное или какие машины мне нравятся и, в будущем, просто искать соответствующие знаки, вместо того, чтобы каждый раз заново исследовать все продукты, когда надо идти за покупками. Это было бы расточительно, а экономисты ненавидят расточительность. В то же время торговые марки выполняют и другую функцию: они должны стимулировать производителя создавать качественные товары – или по крайней мере стабильного качества или цены – чтобы заработать хорошее имя бренду и инвестировать в устойчивость его основных преимуществ, с условием, что производитель знает, что никто другой не воспользуется его именем или символом. (Зачем производить высококачественный товар, или дешевый, но надежный товар, и создавать большой сегмент рынка, если любой халявщик может дождаться, пока люди не начнут любить продукт, и затем просто производить подделку с тем же именем, но худшего качества?) Торговая марка гарантирует, что качество и поток коммерческой информации будут регулироваться сами собой, благодаря рациональным потребителям, которые выбирают среди товаров те, что обладают стабильным качеством и изготавливаются производителями, заинтересованными в создании долгосрочной репутации.

Итак, вот перед нами идеализированное представление интеллектуальной собственности. Оно не просто должно стимулировать инновации, награждая людей с творческим подходом, хотя это жизненно важно. Интеллектуальная собственность также должна создавать механизм обратной связи, который будет направлять и очерчивать курс создания новой информации, новаций. Не будет преувеличением сказать, что права на интеллектуальную собственность должны формировать информационную основу нашего рынка. Закон о копирайтах должен давать нам саморегулирующуюся культурную политику, при которой право ограничивать использование другими оригинального акта самовыражения питает сферу энергичной общественной деятельности, опосредованно управляемой массовым спросом. В идеале он должен создавать децентрализованную и нонконформистскую закваску, в которой независимые художники, музыканты и писатели могут нести в мир свое уникальное видение, свои истории, поэмы и песни – и зарабатывать этим на жизнь, если их творчество кому-то по душе. Закон о патентах должен создавать саморегулирующуюся политику инноваций, при которой право ограничивать использование другими новых полезных начинаний создает чуткий и самостоятельно управляемый рынок новаций. Распределение социальных ресурсов на создание различных новинок, происходит на основании предположений о потребностях рынка. Закон о торговых марках должен обеспечивать нас саморегулирующейся политикой коммерческой информации, при которой право ограничивать использование торгового наименования, символа или слогана создает рынок потребительской информации, где у компаний есть стимулы создавать качественные бренды, а потребители могут рассчитывать на значимость и стабильность логотипов, которые их окружают. Мыло «Ivory» всегда будет оставаться мылом «Ivory», а Кока всегда будет Кокой, во всяком случае, до тех пор, пока их владельцы не решат изменить сущность этих продуктов.

Некоторые читатели сочтут мой способ использования термина «интеллектуальная собственность» ошибочным и оскорбительным. Они приведут довод, с которым я согласен, что использование слова «собственность» может заставить людей ошибочно объединить эти права с правами на собственность физическую. (Я обрисую этот процесс и его негативные последствия в следующей главе.) Они приведут довод, с которым я так же соглашусь, что есть большая разница между тремя областями, которые я описал. Что же, в таком случае вообще не стоит описывать специфические права, о которых мы говорили – копирайт, патент и торговые марки? Каждая из этих концепций имеет право на существование и хорошо обоснована, но, со всем уважением, я не соглашусь с заключением, что мы должны отказаться от термина «интеллектуальная собственность».

Во-первых, как я пытался показать выше, несмотря на то, что между тремя областями, которые я обсуждал, есть явственные отличия, между ними есть и принципиальное сходство – попытка законным путем разрешить «проблему общественных товаров». Сходство это может как вдохновлять, так и сбивать с толку. Действительно, авторское право очень не похоже на патент, так же как кит совсем не похож на мышь. Однако, мы не осуждаем ученого, который утверждает, что и тот, и другая являются «млекопитающими» – тоже некая придуманная сообществом категория – во всяком случае до тех пор, пока у него есть причины настаивать на этой общности. Во-вторых, существует язык интеллектуальной собственности. В мире он имеет политическое влияние. Порой язык сбивает с толку и вводит в заблуждение. Есть две возможные реакции на такое влияние. Можно ее отрицать и настаивать на другой терминологии, а можно указать на ошибки и заблуждения используя сам язык, в котором они заключены. Я не отрицаю первую тактику. Она может быть полезна. Однако, в этом случае я принимаю вторую.

Я описал идеализированную версию интеллектуальной собственности. Но является ли она правдой? Развивался ли закон таким образом в действительности? Работает ли он так сейчас? Применима ли все еще эта версия в мире интернета и Проекта Генома Человека? Если бы Вы верили в эту идеализированную версию, Вы бы знали какой закон об интеллектуальной собственности необходимо написать? Ответ на все эти вопросы – «не совсем». Как и большинство общественных институтов, интеллектуальная собственность имеет более беспорядочную и более интересную историю, чем эта смягченная версия, которая просто следует из ее функций. Предшественники закона об авторских правах, заставляли автора идентифицировать себя, для того, чтобы автор мог быть наказан, в случае если она создает нечто еретическое или революционное. Закон Анне – первый законодательный акт, посвященный авторским правам – частично был разработан благодаря спору между издателями и продавцами книг; вследствие чего, позже появилось авторское право. 5 История патентов помнит огромное количество попыток наградить друзей из правительства и ограничивать или контролировать опасные технологии. Закон о торговых марках прошел непростой путь метаний между свободным плаванием и попаданием в зону ответственности полиции, с целью запретить любые действия, которые суд сочтет «не честными» и поддержанием абсолютного права собственности на конкретные слова и символы.

Но работает ли сейчас интеллектуальная собственность, способствует ли она продвижению идеалов прогресса, прозрачного рынка, легких и дешевых способов доступа к информации, децентрализации и ниспровержению стереотипов в области культуры, созданию самокорректирующейся инновационной политики? Порой способствует, но удручающе часто она производит обратный эффект. Права, которые должны были быть ограничены во времени и области применения до минимально необходимой монополии, становятся вместо этого вечно действующими налоговыми поблажками для корпораций – и душат следующее поколение творцов, вместо того, чтобы их вдохновлять. Система, которая должна была поддерживать одновременно дух свободного рынка и демократии, порой разрушает и то, и другое. Хуже того, она работает столь неэффективно, запирая обширные пласты культуры, для того, чтобы обеспечить выгодой ничтожное меньшинство работ. Но это слишком абстрактно. Лишь один пример использования закона об авторских правах может послужить прекрасным примером того, что поставлено здесь на кон. Позже в этой книге я приведу и другие примеры.

Моя Библиотека Конгресса достанется вам когда...

Зайдите в каталог Библиотеки Конгресса. Он доступен в сети по адресу http://catalog.loc.gov/. Это поразительное хранилище материалов – не только книг и периодических изданий, но также изображений, фильмов и музыки. Большая часть этих материалов, скажем, в случае с книгами это 95 процентов, невозможно купить за деньги. 6 Их перестают продавать относительно быстро. Расчеты показывают, что всего через 28 лет после публикации 85 процентов работ уже не производятся для продажи. (Известно, что в случаях, когда срок действия авторского права в США составляет 28 лет и истекает, большинство правообладателей не дают себе труда продлить его. Это разумно, так как, грубо говоря, повышает коммерческую жизнеспособность компании.)

Тем не менее, поскольку срок действия авторского права сегодня может быть столь долгим, во многих случаях он тянется более века, большинство культурного наследия двадцатого века все еще им защищено – то есть является объектом авторского права, но не распространяется. Большая часть этого наследия, другими словами, является потерянной культурой. Никто не перепечатывает эти книги, не показывает эти фильмы и не исполняет этих песен. Никто не имеет на это права. На самом деле, нам даже может быть неизвестно, кто является правообладателем. Компании уже давно вышли из бизнеса. Записи не полны или просто отсутствуют. А в некоторых случаях, всё может быть ещё сложнее. Скажем, саундтрек фильма может быть объектом одного авторского права, видеоряд – другого, а сценарий – третьего. В общем, идея ясна. Эти работы – которые невозможно больше купить, и в то же время невозможно установить владельца авторских прав – называют «зависшими работами». Они составляют огромный процент содержимого хранилищ наших великих библиотек. Так, например, по расчетам исследователей большая часть фильмов, составляющих наследие кино – это именно зависшие работы. 8 С книгами похожая ситуация. Такие работы не только невозможно купить, но даже нельзя найти и связаться с лицом, от которого можно было бы получить разрешение оцифровать работу и сделать возможным доступ к ней в новой форме.

Давайте посмотрим самые консервативные оценки. Вычтем из общего количества те работы, которые уже совершенно точно являются общественным достоянием. В Соединенных Штатах это, в основном, работы, выпущенные до 1923-го года. По крайней мере, эти материалы мы можем свободно использовать. Вычтем также работы, на которые все еще распространяются авторские права. К этим работам мы можем получить доступ, только если мы захотим за них заплатить. И все еще остается довольно большой процент культурного наследия двадцатого и двадцать первого века, купить которое невозможно, но на которое распространяются авторские права. Как я уже говорил, в случае с книгами эта цифра составляет 95 процентов; что касается фильмов и музыки, то здесь сложнее сказать, но и здесь процент трагически высок. Основную пропорцию из общего числа здесь составляют зависшие работы. Они не могут быть перепечатаны или оцифрованы, даже если бы захотели заплатить за это правообладателю. Затем появляется интернет. Прямо сейчас Вы можете ввести эти книги в поиск и на экране появится их текущее местоположение, а также кое-какие детали о них. И если Вы живете в Вашингтоне, округ Колумбия, или неподалеку от других больших библиотек, Вы можете пойти в читальный зал, и, если нужную работу возможно найти, если ее уже кто-нибудь не взял, и если она не была испорчена временем, Вы сможете прочитать эту книгу (правда, что касается кино, то Вы сможете получить к нему доступ, если только у Вас есть официальное разрешение заниматься соответствующей научной деятельностью).

Однажды я обыскивал сетевой каталог библиотеки конгресса целую ночь, пытаясь найти одну книгу о политике и рынке семидесятилетней давности, когда мой сын пришел посмотреть, чем я занят. Ему тогда было около восми лет, но он уже был ребенком эпохи интернета. Он спросил, чем я занят и я объяснил, что я распечатываю информацию о книге, чтобы потом найти его в библиотеке моего университета. «А почему бы тебе не прочитать ее в сети?», – спросил он, заглядывая мне через плечо и кликая по названию книги, ссылка с которого просто вела на еще одну информационную страницу «Где найти и прочесть эту книгу?» Я улыбнулся предположению, что все литературные произведения могут быть не только в Библиотеке Конгресса, но и в сети: чтобы кто угодно, где бы он ни жил, при наличии соединения с интернетом, мог бы не просто его найти, но и прочитать, и даже распечатать большую часть содержимого Библиотеки. Представьте, как бы это было. Представьте маленькую подчеркнутую ссылку с любого названия – для моего сына это абсолютно нормальная картина. Название книги было в каталоге. Но ссылка с него, конечно, не вела на саму книгу. Хотя именно на нее она и должна была вести в его представлении. А почему нет? В конце концов, это старая книга, которую больше не издают. Представьте, что можно было бы читать книги, слушать музыку или смотреть фильмы – по крайней мере те из них, которые Библиотека Конгресса сочла достойными того, чтобы их оцифровать. Конечно, это смешно.

Я пытался объяснить это моему сыну. Я показал ему, что некоторые работы доступны онлайн. Я показал ему сетевую фото-библиотеку, с целью продемонстрировать огромное количество прекрасных исторических фотографий. Однако, вместо этого я завис, читая длинный список законодательных ограничений на использование фотографий, а также объяснений, что для копирования защищенных фотографий может потребоваться письменное разрешение правообладателя и это, в конечном счете, приводит к тому, что многие из этих фотографий доступны извне Библиотеки, только в виде маленьких неясных изображений для предпросмотра «в связи с потенциальной угрозой нарушения авторских прав». Та же самая история со старыми скрипящими записями фолк-песен двадцатых годов или ранними кинолентами. Материалы, конечно, присутствуют в Библиотеке – превосходные коллекции, в некоторых случаях, аккуратно хранимые и порой даже оцифрованные за общественный счет. И все же только малая часть этого доступна онлайн. (Например, восхитительный набор ранних фильмов Эдисона.)

Большинство материалов, доступных онлайн, настолько стары, что на сегодняшний день никакие права на них в принципе не могут быть в силе. Но авторское право остается в силе 70 лет после смерти автора (или 95 лет, если это была «работа по найму») и это, конечно, может быть очень и очень долгий срок. На самом деле, достаточно долгий, чтобы оставить за бортом почти всю историю кино, и всю историю записываемой на носители музыки. Достаточно долго, чтобы изолировать практически всю культуру двадцатого века.

Но разве не эту задачу, должно выполнять авторское право: давать право ограничивать доступ, чтобы автор мог извлечь выгоду от владения им? Да, конечно. И это очень хорошая идея. Но, как я буду показывать в этой книге, цель системы – давать монополию только на срок, который необходим, чтобы обеспечить стимул. После этого, работа должна становится достоянием общественности, и любой из нас может использовать ее, трансформировать, адаптировать, создавать что-то на ее основе, перепечатывать ее любым способом. С большинства работ, владельцы ожидают собрать все планируемые деньги за пять – десять лет обладания исключительными правами. Все остальное время авторское право не представляет для них большой пользы, разве что в качестве чего-то типа лотерейного билета, на случай, если вдруг работа окажется многолетней фавориткой, одной среди миллионов. Один из миллионов, конечно, получит выгоду, если выпадет его билет. И, если этот билет достается бесплатно, кто же от него откажется? Но за этот билет приходится платить публике. Люди платят завышенную цену за работы, которые все еще доступны на рынке, а порой цена – это полная невозможность получить доступ к работе, которую уже нигде не купишь.

Представьте себе такого одного на миллион многолетнего фаворита, скажем, Гарри Поттера. Долгое время после того, как Дж. К. Роулинг превратится в прах, людям будет запрещено создавать что-либо на основе ее работ, публиковать дешевые издания, сокращенные версии или просто воспроизводить его для собственного удовольствия. Я большой поклонник творчества мисс Роулинг, но я предполагаю, что мысль о том, что ее авторские права продлятся семьдесят, вместо, скажем, пятидесяти лет после ее смерти, может стать для нее, ну разве что очень маленьким дополнительным стимулом. Нечто очень ценное здесь приносится в жертву ради очень малой выгоды. И эта цена гораздо выше, когда речь идет обо всех остальных книгах, которые можно найти разве что в затерянных и рассыпающихся книгохранилищах. Другими словами, если бы правообладателям пришлось бы покупать каждые дополнительные пять лет действия их прав отдельно, так же как мы, например, покупаем гарантию на бытовую технику, права на экономически оправданные работы, в основном, действовали бы разумно короткий период времени.

Конечно, есть работы, которые до сих пор успешно используются в коммерческих целях, хотя со дня их публикации прошло очень много времени. Естественно, что владельцы прав на них не желают, чтобы эти работы были бесплатно доступны в сети. Это, похоже, разумно, однако, даже на такие работы срок действия авторских прав должен в конце концов истекать. Но вспомните, что в Библиотеке Конгресса находится огромный пудинг из песен, картин, фильмов, книг, журналов и газет, и среди них, пожалуй, найдется пригоршня работ-изюминок, благодаря которым никто уже не зарабатывает никаких денег и подавляющее большинство из них относится к последнему десятку лет. Заглянем на двадцать лет назад, и все ещё можно будет найти немало изюминок. На пятьдесят лет? Легкий аромат изюма, все еще остается. Получается, что мы ограничиваем доступ к целому пудингу, чтобы владельцы изюминок имели возможность отрезать свой ломоть. Но этот пудинг – это практически все культурное наследие двадцатого века, и мы изолируем его, хотя он мог бы быть доступен практически полностью.

Если Вы не слишком хорошо знакомы с авторским правом, Вы можете подумать, что я преувеличиваю. В конце концов, если никто не получает выгоды от этих работ или мы даже не можем установить правообладателей, разве не естественно, что библиотека может бесплатно выложить такие работы в сети? Разве принцип «разрешено, поскольку ни для кого не вредно» не работает в мире авторских прав? Одним словом, нет. Копирайт – это то, что юристы называют системой «строгой ответственности». Это значит, что в общем по закону не будет являться оправданием, если Вы утверждаете, что не понимали, что нарушаете авторские права, или сделали это случайно, или сделали это, поскольку ни для кого это уже не имеет значения и что Ваши действия шли на пользу обществу. Невежество или ошибка не избавят Вас от наказания, хотя и помогут смягчить приговор. Поскольку так трудно определить владельца авторского права (или прав) на некоторые работы, библиотеки просто не станут воспроизводить материал или выкладывать его в сеть до тех пор, пока нельзя будет точно сказать, что срок действия прав на них закончен, а это может означать ожидание более века. Они просто не могут себе позволить так рисковать.

Что же не так во всей этой картине? Копирайт свою задачу выполняет и мотивирует творчество. Но теперь он уже работает в качестве забора, ограждая нас и давая доступ только тем, у кого достанет времени и сил на поиски в огромных национальных архивах. В некоторых случаях, как, например, для фильмов, это делает материалы полностью недоступными.

До сих пор я говорил так, как будто копирайты являются единственной причиной, почему эти материалы не могут быть доступны в сети. Но это, конечно же, не правда. Перевод в цифровой формат стоит денег (хотя с каждым годом все меньше), к тому же, там полно хлама, который попросту никому в цифровом виде не понадобится (хотя, стоит отметить, что то, что для одного человека – хлам, для другого – сокровище). Но все еще остается огромное количество работ, к цифровым копиям которых нам хотелось бы иметь доступ, пусть даже платный. Не забывайте, что если материал может распространятся бесплатно, кто угодно может взять на себя труд по его переводу в цифровой формат и публикации. У всех на слуху усилия Google по сканированию книг из основных библиотек, и это как раз пример того, что я имею ввиду. Но на Google подали в суд за нарушение авторских прав, даже несмотря на то, что любой автор может запретить публикацию своего произведения в проекте и, не смотря на то, что система не дает возможности получить произведение, все еще являющееся объектом авторского права, полностью – только небольшой, длиной в несколько предложений, отрывок из него.

Если вы качаете головой, читая это, и думаете, что никому попросту не нужно в цифровом виде большинство материалов, содержащихся в архивах, взгляните на интернет и подумайте, откуда поступила информация в последний раз, когда вы что-то там искали. Это было какое-то официальное и престижное заведение? Университет, музей или правительство? Порой, конечно, именно они являются источниками информации. Но разве Вы не находите большую часть необходимой Вам информации, путешествуя странными путями от ссылки к ссылке по профессиональным и любительским сайтам, коммерческим и бесплатным, сделанным энтузиастами и предпринимателями, самоорганизованными с помощью внутренних ссылок и алгоритмов поисковых машин. Даже если бы Google не задался целью переводить книги в цифровой формат, нашлись бы сотни, тысячи и даже миллионы других, кто бы за это взялся, не обладая при этом ресурсами Google. В процессе они бы создали нечто весьма значительное.

Самые лучшие доказательства, – это доказательства существующие. Утконос – это существующее доказательство того, что млекопитающие способны откладывать яйца. Интернет – это существующее доказательство того, какой потрясающей мощностью обработки информации может обладать децентрализованная сеть, состоящая из любителей, университетов, компаний, групп волонтеров, профессионалов, экспертов на пенсии и кто знает кого еще. Именно объединенная сеть поставляет полезные услуги и информацию. И очень часто она делает это совершенно бесплатно для пользователя, хотя никто и не руководит этим процессом. Представьте себе энергию, подпитываемую богатым разнообразием независимых интересов, которая вырвется на волю, если получит полный доступ к наследию двадцатого века. Теперь представьте, вместе с этим, усилия архивов и музеев, которые получат такие же права. Подумайте о людях, которые бы занялись фильмами Бастера Китона, литературной классикой тридцатых годов, фильмами о Второй Мировой Войне, пленками, запечатлевшими ежедневную жизнь афро-американцев во время сегрегации, музыкой Великой Депрессии, записями Терменвокса или лучшими из водевилей. Представьте, на что бы были похожи результаты поиска в Google в таком мире. Представьте себе Библиотеку Конгресса. Один писатель-фантаст попробовал это описать. Его персонаж произносит бессмертную фразу «Парень, ты получишь мою Библиотеку Конгресса, только когда сможешь оторвать от нее мои холодные мертвые пальцы!».

Мой сын, которому известно, насколько могут увлечь отца его собственные мысли, уже давно слинял, чтобы посмотреть какую-нибудь баскетбольную игру. Но я должен признаться, что его вопрос стал для меня откровением: Где можно найти ссылку, ведущую на саму кигу?

Многие люди отреагировали на мое описание того, как я вижу Библиотеку Конгресса, просто – это коммунизм в чистом виде. Для таких людей попытка Google оцифровать книги – это обычное воровство. Неужели это действительно может зарезать на корню мотивацию написать очередной любовный роман, академическую монографию, альбом подростковой группы, или фильм за-сто-миллионов-долларов? Но это ошибочное понимание моего предположения. Смоделируем, скажем, довольно консервативную систему. Для начала, давайте заставим людей продемонстрировать, что авторское право им необходимо, самый первый трудный шаг к этому – это, собственно, писать на своих работах «защищено авторским правом» или ставить маленький значок ©. (в данный момент, любой человек получает авторское право в момент, когда работа написана или каким-то другим образом закреплена, причем не важно, хочет он этого или нет.) Но на какой срок даются эти права? Мы знаем, что большинство работ имеют ценность только пять-десять лет. Давайте дадим владельцам авторских прав срок более чем в два раза больший, скажем, двадцать восемь лет исключительных прав. Если предшествующий опыт хоть чего-то стоит, то после этого срока работы станут общественным достоянием. Если этого не достаточно, предположим, что небольшое количество правообладателей, которые сочтут, что их работы имеют для них ценность, смогут продлить срок еще на двадцать восемь лет. Работы, срок действия прав на которые не продлен, немедленно становятся общественным достоянием. Если через двадцать восемь лет Вы проверите регистр и увидите, что права на работу не были обновлены, значит она принадлежит общественному достоянию. Если же права были обновлены, значит работа получает дополнительный срок.

Что ж, это довольно консервативное устройство, слишком консервативное, я бы сказал, но все же лучше, чем та система, которая работает сейчас. Это выполнимо? Вряд ли кто-нибудь возьмется доказывать, что нет. Собственно говоря, таким и был закон Соединенных Штатов до 1978-го года. (Моя система, может быть, несколько проще, но основные черты у них весьма похожи.) С тех пор, в два больших этапа, мы ушли от этой системы, причем в тот самый момент истории, когда появление интернета лишило эти перемены всякого смысла.

Как же мы изменили систему? Мы дали авторские права создателю любой уникальной работы, на момент ее создания, так что Вы, читатель, являетесь автором и правообладателем тысяч работ, защищенных копирайтом. Практически вся информация, содержащаяся в интернете, защищена авторскими правами, даже ее создатели об этом не догадываются и предпочли бы, чтобы эта информация принадлежала общественному достоянию. Представьте, что Вы решили снять документальный фильм и использовали в нем клип, который студент кинематографист выложил на своей домашней странице. Или, предположим, Вы решили адаптировать стильную графику, которую нарисовала учительница гавайской средней школы, чтобы обучать свой класс арифметике, решив, что с несколькими изменениями Вы сможете использовать этот материал в государственной программе обучения физике К-12. Ил,и скажем, вы учитесь в художественном колледже и решили использовать рисунки, которые художники-любители выложили в сеть. Ни одна из этих работ не помечена символом копирайта. Их, конечно, можно посмотреть в сети, но разве это значит, что их также можно перепечатывать, адаптировать или использовать в новых работах?

В каждом из этих случаев Вы попросту не знаете, являются ли Ваши действия законными или нет. Вы, конечно, можете рискнуть, хотя это будет не слишком разумно, если Вы собираетесь показывать свою работу кому-то еще. Каждый раз, когда расширяется круг людей, которые имеют доступ к работе, увеличивается ее ценность для общества, но так же и опасность для Вас, быть преследуемым по закону. Что если Вы захотите выложить в сеть материалы курса, или опубликовать антологию, или продемонстрировать фильм? Допустим, Вам удастся уговорит Вашего издателя или работодателя, или агента рискнуть. Допустим даже, что Вам удастся определить авторов каждого фрагмента, который Вы собираетесь использовать, и найти хитрый способ получить от них разрешение использовать их работы, защищенные авторским правом, про которое сами авторы не знают. Или Вы можете сдаться. Как бы не вышло в конечном итоге, вы потратите массу времени и сил на то, чтобы обойти систему, которая не отвечает ни Вашим потребностям, ни потребностям людей, чьи работы Вы собираетесь использовать.

Кроме того, что мы отбросили необходимость показывать, что мы хотим, чтобы наша работа была защищена авторским правом, мы еще и продлили срок действия этого права. И сделали это, не имея на руках никаких веских доказательств, что это будет стимулировать инновации. Мы продлили срок прав ныне живущих, и даже уже мертвых авторов, на работы, которые уже были созданы. (Сложно будет доказать, что это было необходимо для стимулирования к созданию уже созданных работ, авторы которых, к тому же, зачастую уже мертвы.) Кроме того, мы отбросили необходимость обновлять права. Каждый автор получает пожизненное авторское право, плюс еще семьдесят лет, или девяносто пять, в случае работы «по найму». И все это защищено системой «строгой ответственности», предусматривающей жуткие меры пресечения. И, как я уже упоминал, мы ввели все эти изменения как раз в тот момент, когда интернет сделал катастрофической цену, которую за них придется заплатить.

В итоге, мы отказались от модели Библиотеки Конгреса, которую я описал, не осознавая даже отчасти, от чего отказываемся. Мы изолировали практически полностью культурное наследие двадцатого века и сделали это бессмысленным и неэффективным способом, жертвуя слишком многим и получая взамен относительно мало. (И при этом никто из тех, кто обычно активно протестует против неэффективных государственных программ по субсидированию, не сказал ни слова.) Хуже всего, что мы поставили систему с ног на голову. Копирайт должен был стать слугой творчества и облегчить доступ к информации, а стал препятствием и тому, и другому.

Это один из примеров того, насколько важна дискуссия о политике интеллектуальной собственности. К сожалению, проблема авторских прав – это только один пример, один фрагмент большой мозаики. Как я постараюсь продемонстрировать далее, эта же мозаика повторяется в сфере патентов, торговых марок и в других местах применения закона об авторских правах. Это не просто один единственный «глюк». Эта сложная и непреклонная тенденция привела к чрезмерному увеличению сферы прав на интеллектуальную собственность и атаке на публичное достояние. Эту область, которая лежит за пределами собственности, ее другую сторону, ждет быстрая расправа.

Перефразируя песню моей молодости, «как же так вышло»? Как же нам понять роль интеллектуальной собственности в эру интернета и расшифровки генома человека? Мы можем искать в сфере новейших технологий, экономики или теории информации. Но все это будет лежать очень далеко от исчерпывающего ответа, так же, как было далеко до мира цифровых технологий, от первой буквы, написанной две тысячи лет назад высокотехнологичным птичьим пером.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/902/4032

Переводчики: holzweg