Aut: переводы
Jeff VanderMeer, Shriek: An Afterword (Ambergris #2) / Джефф Вандермеер, Шрик: Послесловие (Амбра - 2)
→Of course, I did not understand this until much later. At the time, I believed his shyness had led him to squander perhaps his only opportunity to take up a permanent place in the public imagination. On this, I turned out to be wrong. Debate raged on for a while regardless, perhaps fed by Duncan’s very absence.
0 Конечно, я понял это гораздо позже. В то время я полагал, что его застенчивость привела к тому, что он упустил, возможно, свою единственную возможность занять постоянное место в общественном воображении. В этом я, как оказалось, ошибался. Несмотря на это, дебаты продолжались еще некоторое время, возможно, подпитываемые самим отсутствием Дункана.
→What made him reluctant to savor his new-found notoriety? The fear of the consequences of the ban did not make him a recluse, nor did his innate distress in social situations. The true answer is hinted at in his journal, which I have beside me now for verification purposes. Scrawled in the margin of an entry from this era, we find the words “Is this how Dad felt?” Remembering the fate of our father, dead at the zenith of his happiness, Duncan truly believed he too would die if he partook of too much joy—if not by heart attack, then by some other means. {Your theory may be correct on a subconscious level, but on the conscious level, I was merely obsessed and somewhat paranoid. Obsessed with the possibilities of the next book. Paranoid about how people would continue to receive my studies. Worried about how I would do on my own, so to speak, without Dad’s research notes to prop me up.}
0 Что заставляло его неохотно наслаждаться своей новообретенной известностью? Страх перед последствиями запрета не сделал его затворником, как и его врожденное неблагополучие в социальных ситуациях. На истинный ответ намекает его дневник, который я сейчас держу рядом с собой в целях проверки. Нацарапанные на полях записи из этой эпохи, мы находим слова “Это то, что чувствовал папа?” Вспоминая судьбу нашего отца, умершего в зените своего счастья, Дункан искренне верил, что он тоже умрет, если отведает слишком много радости — если не от сердечного приступа, то от чего-то другого. {Ваша теория может быть верна на подсознательном уровне, но на сознательном уровне я был просто одержим и несколько параноидален. Одержим возможностями следующей книги. Параноик по поводу того, как люди будут продолжать получать мои знания. Беспокоился о том, как бы я справился сам, так сказать, без папиных исследовательских заметок, которые поддерживали бы меня.}
→But no matter what position a particular commentator took, it was always with the underlying assumption that On the Refraction of Light in a Prison contained ideas of substance and scholarship. Duncan was asked to contribute articles to several major and minor historical journals. Inasmuch as the fate of the monks had become a political issue, and thus one of interest to many people, he was invited to more parties peopled by the Important than he could have stomached on his most extroverted day…and yet did not reply to a single invitation.
0 Но независимо от того, какую позицию занимал тот или иной комментатор, в основе его всегда лежало предположение, что в "Преломлении света в тюрьме" изложены содержательные научные идеи. Дункана попросили опубликовать статьи в нескольких крупных и второстепенных исторических журналах. Поскольку судьба монахов стала политическим вопросом и, следовательно, представляла интерес для многих людей, его пригласили на большее количество вечеринок, заполненных Важными людьми, чем он мог бы проглотить в свой самый экстравертный день ... и все же он не ответил ни на одно приглашение.
→Suddenly, Duncan had something of a reputation. Newspapers and broadsheets, historians and philosophers, decried and debated, lauded and vilified both the book and Duncan—on unusually obscure elements of Duncan’s argument {for example, whether or not the Water People of the Lower Moth Delta had ever been exposed to the teachings of Truff}. Meanwhile, the Court of the Kalif denied it still held the monks who had written the original The Refraction of Light in a Prison and declared the new book to consist of a vast, sprawling fiction built on the foundation of another vast, sprawling fiction. {The Kalif also revoked father’s prize, an action I never forgave.}
0 Внезапно у Дункана появилась определенная репутация. Газеты и журналы, историки и философы осуждали и обсуждали, восхваляли и поносили как книгу, так и Дункана — по непривычно мутным элементам аргументации Дункана {например, исповедовали ли когда-либо учению Труффа водяные из Нижней части дельты реки Мот}. Тем временем Суд Калифа отрицал, что монахи, написавшие оригинал "Преломления света", все еще содержатся в тюрьме, и объявил, что новая книга состоит сплошь из огромной разрастающейся фикции, построенной на фундаменте другой огромной разрастающейся фикции. {Калиф также отозвал приз отца, чего я никогда не прощу.}
→{Sirin, alerted by a sympathetic typesetter, managed to change both the decree and the flyers created by it, causing the designated Truffidian Voice, the Antechamber standing by his side, to read a decree in front of the famous porcelain representation of the God Truff and all others in the Truffidian Cathedral that called for the Antechamber’s stoning, pummeling, and much worse. I teased Bonmot about this event many times.}
0 {Сирин, предупрежденный сочувствующим наборщиком, сумел изменить как указ, так и созданные им листовки, в результате чего назначенный Труффидианский Голос, Предстоятельство, стоящее рядом с ним, зачитал указ перед знаменитым фарфоровым изваянием Бога Труффа и всех остальных в Труффидианском соборе, который призвал за побивание камнями, избиение Предстоятельством и многое другое похуже. Я много раз дразнил Бонмо по поводу этого события. }
→Luckily for Duncan, the darling {and daring!} Antechamber’s excellent imitation of a froth-mouthed dog during his proclamation so embarrassed the more practical administrative branch of the Truffidian Church—“them what pay the bills,” as an artist friend of mine once put it—that they neglected to impose a sentence or a penalty. Neither did the Truffidian Church exhort its members to “stone, pummel, or otherwise physically assault” Duncan, as occurred some years later to our soon-to-be editor Sirin, who had decided to champion a book on the “cleansing merits of interreligious romantic love.”
0 К счастью для Дункана, дорогая {и смелая!} превосходная имитация произносившим речь Предстоятелем пёсьего лая взахлёб так смутила более практичную административную ветвь Труффидианской церкви - “тех, кто оплачивает счета”, как однажды заметил мой друг художник, — что они не потрудились провозгласить приговор и назначить наказание. Труффидианская церковь также не призывала своих членов “забивать камнями, бить кулаками или иным образом физически нападать” на Дункана, как это произошло несколько лет спустя с нашим будущим редактором Сирином, который решил похвалить книгу за “реабилитацию достоинств межрелигиозной романтической любви".
→Regardless, Bonmot read Duncan’s book—I imagine him sitting bolt upright in bed, ear hairs singed to a crisp by the words on the page—and immediately proclaimed it “to contain uncanny and certain blaspheme.” He banned it in such vehement language that his superiors later censured him for it, in part because “there now exists no greater invective to be used against such literature or arts as may sore deserve it.” {It was my good fortune that he turned to my explication of Chapter One of The Refraction of Light in a Prison, “The Mystical Passions,” which in its protestations of purity manages to list every depraved sexual act concocted by human beings over the past five thousand years. It was my theory, and Dad’s, that this was the monks’ method of having it both ways. It didn’t help that I included Dad’s mischievous footnote about the curious similarity between the form of certain Truff rituals and the acts depicted in the chapter.}
0 Несмотря на это, Бонмот прочитал книгу Дункана — я представляю, как он сидит в постели, волосы в ушах дымятся от прочитанных слов — и сразу же объявил, что она “содержит отъявленную богомерзкую хулу”. Он запретил её в таких резких выражениях, что его начальство позже осудило его за это, отчасти из-за “неслыханной доселе брани, которая допускалась против литературы или искусства, как бы они того ни заслуживали. {Мне повезло, что он обратился к моему объяснению первой главы “Преломления света в тюрьме” - "Мистических страстей", в которых в силу их стремления к чистоте приведен исчерпывающий перечень всех развратных сексуальных действий, придуманных людьми за последние пять тысяч лет. Моя теория, как и папина, исходила из того, что таков метод монахов убить двух зайцев. Не помогло и то, что я привёл озорную папину сноску о любопытном сходстве между формой некоторых труффидианских ритуалов с действиями, описанными в этой главе. }
→The one remaining theory appears the most probable: Frankwrithe & Lewden conspired to place a copy on the priest’s nightstand, having first thoughtfully dog-eared those pages most likely to rescue him from his impending slumber. Ridiculous? Perhaps, but we must remember how sinister F&L has become in recent years. {Once upon a time, in a still-distant courtyard, I did ask Bonmot about it, but he couldn’t recall the particulars.}
0 Оставшаяся версия кажется наиболее правдоподобной: Frankwrithe & Lewden затеяли подбросить экземпляр на прикроватный столик священника, предварительно загнув уголки тех страниц, которые, предположительно, рассеяли бы его сон грядущий. Нелепо? Возможно, но мы должны помнить, насколько зловещими стали F&L в последние годы. {Однажды, во все еще далеком дворе, я спросил Бонмота об этом, но он не смог вспомнить подробностей.}
→However, even the critics could not turn the trickle into a torrent. This task fell to the reigning head of the Truffidian religion, the Ambergris Antechamber himself, the truculent {and yet sublime} Henry Bonmot. How dear old Bonmot happened to peruse a copy of On the Refraction of Light in a Prison has never been determined to my satisfaction {but it makes me laugh to think of how he became introduced to us}. The rumor that Bonmot sought out blasphemous texts to create publicity for Truffidianism {because the rate of conversions had slowed} came from the schismatic Manziists, it was later proved. That Duncan sent Bonmot a copy to foment controversy demonstrates a lack of understanding about my brother’s character so profound I prefer not to comment on it.
0 Однако даже критики не смогли превратить ручеек в поток. Эта задача выпала на долю правящего главы труффидианской религии, самого Амбрского Предстоятеля, свирепого {и все же возвышенного} Генри Бонмота. Как случилось, что дорогой старина Бонмот прочитал экземпляр "О преломлении света в тюрьме" - удовлетворительного ответа я так и не получила {но мне смешно думать о том, как он познакомился с нами}. Слух о том, что Бонмот искал богохульные тексты, чтобы создать рекламу для труффидианства {потому что скорость обращения замедлилась}, исходил от раскольников-манциистов, это было позже доказано. Версия, что сам Дункан отправил Бонмоту экземпляр, дабы разжечь скандал, демонстрирует настолько явное непонимание характера моего брата, что я предпочитаю не комментировать это.
→The steady drip became stronger as the coffers of the various public and private libraries in the South, synchronized to the opinions of men and women remote from them {who might well have been penning their reviews from a lunatic asylum or between assignations at a brothel}, released a trickle of coins to reward words like “rarefied air,” “good,” and “astonishing.”
0 Стабильное капанье уплотнилось, поскольку фонды различных публичных и частных библиотек на Юге, синхронизированные с мнениями далёких от себя мужчин и женщин {которые вполне могли писать свои рецензии в сумасшедших домах или между визитами в борделях}, выпустили ручеёк монет, чтобы вознаградить такие слова, как “разреженная атмосфера”, “недурно” и “потрясающе”.
→The critical response, although limited, did give Duncan hope, for it was, when and where it appeared, enthusiastic: “After an initial grounding in cold, hard fact, Shriek’s volume lofts itself into that rarefied air of unique scholarly discourse that distinguishes a good book from a bad book” {Edgar Rybern, Arts & History Review}. Or, this delicious morsel: “I never knew monks had such a difficult life. The overall sentiment expressed by this astonishing book is that monks, whether imprisoned or not, lead lives of quiet contemplation broken by transcendental bursts of epiphany” {the aforementioned James Lacond, Truff love him, with a rare appearance in the respectable Ambergris Today}.
0 Критический отклик, хотя и ограниченный, дал Дункану надежду, поскольку, когда и где он появился, он был восторженным: “После первоначального обоснования в холодных, суровых фактах, книга Shriek поднимается в ту разреженную атмосферу уникального научного дискурса, которая отличает хорошую книгу от плохой” {ЭдгарРайберн, Обзор искусств и истории}. Или этот вкусный кусочек: “Я никогда не знал, что у монахов такая трудная жизнь. Общее настроение, выраженное в этой удивительной книге, заключается в том, что монахи, заключенные или нет, ведут жизнь в тихом созерцании, прерываемом трансцендентными вспышками прозрения ” {вышеупомянутый Джеймс Лейконд, Труфф любит его, с редким появлением в респектабельной Амбре сегодня}.
→At first, nothing happened. A lull, a doldrums of no response, “as if,” Duncan told me later, “I had never written a book, never spent four years on the subject. In fact, it felt as if I, personally, had never existed at all.” Then, slowly, the book began to sell. It did not sell well, but it sold well enough: a steady drip from a faucet.
0 Сначала ничего не происходило. Затишье, депрессия без ответа, “как будто, - сказал мне позже Дункан, - я никогда не писал книгу, никогда не тратил четыре года на эту тему. На самом деле, мне казалось, что лично меня никогда не существовало ”. Затем, постепенно, книга начала продаваться. Книга продавалась не очень хорошо, но продавалась достаточно хорошо: стабильное капанье из крана.
→Frankwrithe & Lewden published fifteen thousand copies of On the Refraction of Light in a Prison. By barge, cart, and motored vehicle, the book infiltrated the southern half of the continent. Bookstores large and small stocked it. Traveling book dealers purchased copies for resale. Review copies were sent out with colorful advance blurbs from the dean of the Institute and the common man on the street {a badly-conceived F&L publicity stunt, soliciting random opinions from laypeople that resulted in blurbs like, “‘Not as good as a bottle of mead, but me and the missus quite enjoyed the bit about monk sex.’—John Tennant, plumber”}.
0 Издательство Frankwrithe & Lewden издало пятнадцать тысяч экземпляров книги "О преломлении света в тюрьме". На барже, телеге и автомобиле книга проникла в южную половину континента. В книжных магазинах, больших и малых, были ее запасы. Пешие книготорговцы покупали экземпляры для перепродажи. Обзорные экземпляры сопровождались красочными предваряющими отзывами читателей от декана института до простого человека с улицы {плохо продуманный рекламный трюк F & L, вымогавший мнения случайных профанов, что привело к рекламе типа: “Не так хорошо, как бутылка медовухи, но мне и моей миссис очень понравился отрывок о сексе монахов.’ — Джон Теннант, водопроводчик ”}.
→In any event, Duncan found a publisher in Morrow after only three months: Frankwrithe & Lewden, specialists in reference books, odd fictions, and histories. Frankwrithe & Lewden was an ancient publisher, rumored to have been established under the moniker “Writhelewd” during the last century of the Saphant Empire. Then, as the Empire collapsed into fragments not long after “Cinsorium” became “Ambergris,” they transplanted their operations to Morrow, their name mangled and transformed during the long trek upriver in flat-bottomed boats. Who better to publish Duncan’s esoteric work?
0 В любом случае, всего через три месяца Дункан нашел издателя в Морроу: Frankwrithe & Lewden "Откровенные тексты и пошлятина", специалистов по справочникам, необычным вымыслам и историям. Frankwrithe & Lewden была древним издательством, по слухам, основанным под псевдонимом “Writhelewd” /"Откровенная пошлятина"/ в течение последнего столетия империи Сафантов. Затем, когда Империя распалась на части вскоре после того, как “Цинсориум” стал “Амброй”, они перенесли своё дело в Морроу, их название исказилось и трансформировалось во время долгого похода вверх по реке на плоскодонных лодках. Кто мог бы лучше опубликовать эзотерическую работу Дункана?
→I had the privilege of reading the book {and helping to edit it, in your incendiary way} in manuscript form on one of my trips to Morrow. By then, my own education in Stockton and Ambergris had reached its somewhat disappointing end, and I was torn between pursuing a career in art or diving into art history. I had done much advanced research and encountered much in the way of genius, but I remember even then being astounded by the brilliant audacity of my brother’s conclusions. At the same time, I was concerned that the book might be too good for its intended audience. Perhaps my brother was destined for obscurity. I admit to a sting of satisfaction in the thought, for nothing is more savage than sibling rivalry.
0 Я имела честь прочитать книгу {и помочь отредактировать ее, в своей зажигательной манере} в рукописном виде во время одной из моих поездок в Морроу. К тому времени мое собственное образование в Стоктоне и Амбре подошло к своему несколько разочаровывающему концу, и я разрывалась между карьерой в искусстве и погружением в историю искусства. Я провела много передовых исследований и столкнулась со многими без пяти минут гениями, но я помню, что даже тогда была поражена блестящей смелостью выводов моего брата. В то же время я была обеспокоена тем, что книга может оказаться слишком хорошей для своей целевой аудитории. Возможно, моему брату суждено было остаться в безвестности. Испытанный мною укол от этой мысли я признаю с удовлетворением, потому что нет ничего более дикого, чем соперничество между братьями и сестрами.
→Despite countless exams, essays, and oral presentations, Duncan had found the time to write a groundbreaking tome that analyzed the mystical text The Refraction of Light in a Prison {written by the imprisoned Monks of Truff from their high tower in the Court of the Kalif}. It will not surprise anyone that this was one of the subjects our father had meant to tackle prior to his sudden death. {How could I not tackle it before going on? It was like completing my father’s life in some small part. I remember looking at the finished book, with the inscription, “To my father, Jonathan Shriek,” and thinking that I had resurrected him for a time, that he was alive again in my book. When I sent the book to our mother, she broke from her usual stoic silence to write me a long letter relating stories about Dad she had never felt comfortable telling me before.}
0 Несмотря на бесчисленные экзамены, эссе и устные презентации, Дункан нашел время, чтобы написать новаторский том, в котором анализировался мистический текст "Преломление света в тюрьме" {написанный заключенными монахами Труффа в высокой башне при дворе Калифа}. Никого не удивит, что это была одна из тем, которых наш отец хотел коснуться до своей внезапной смерти. {Как я мог не коснуться и пойти дальше? Это было как бы завершение одного из маленьких дел папиной жизни. Я помню, как смотрел на законченную книгу с надписью: “Моему отцу, Джонатану Крику”, и думал, что я на время воскресил его, что он снова ожил в моей книге. Когда я отправил книгу маме, она нарушила свое обычное стоическое молчание, чтобы написать мне длинное письмо с историями о папе, которые раньше ей было неудобно мне рассказать.}
→Yet out of his zeal, his loneliness, his passion that had literally crawled up the walls of his rooms, Duncan had already created something that might take the place of the silence or at least provide an answer to it. He had written a book entitled On the Refraction of Light in a Prison.
0 И все же из-за своего рвения, своего одиночества, своей страсти, которая буквально ползла по стенам его комнат, Дункан уже создал нечто, что могло бы заменить тишину или, по крайней мере, дать на нее ответ. Он написал книгу под названием "О преломлении света в тюрьме".
→Later, Duncan told me that he had never known solitude, never known loneliness, as he did in those few hours after graduation when he walked like a leper through gilded rooms tabled with appetizers and peppered with conversations meant for everyone but him. The tall towers of senior professors glided silent and watchful, the antithesis of Mary Sabon and her quivering, eager necklace of flesh. {Everyone feels isolated at those types of events, no matter how good the party, or how scintillating the conversation, because you’re about to be expelled into the world, out from your own little piece of it.}
0 Позже Дункан сказал мне, что он никогда не знал такого одиночества, никогда не знал такого отчуждения, как в те несколько часов на выпускном, когда он ходил, как прокаженный, по позолоченным залам, уставленным закусками и приправленным разговорами, предназначенными для всех, кроме него. Высокие башни старших профессоров скользили молчаливо и настороженно, полная противоположность Мари Сабон и ее трепещущему, нетерпеливому ожерелью из плоти. {Каждый чувствует себя изолированным на подобных мероприятиях, независимо от того, насколько хороша вечеринка или насколько увлекательна беседа, потому что тебя вот-вот выгонят в мир, из твоего собственного маленького мирка здесь.}
→I remember the inevitable progression of the images on his walls with the clarity of dream. However, beyond the few words reproduced above, our conversations have faded into the oblivion of memory.
0 Я помню неуёмный прирост изображений на его стенах с ясностью сна. Однако, за исключением нескольких слов, приведенных выше, наши разговоры канули в лету памяти.
→Duncan emerged from those rooms with a degree and good prospects {an exaggeration; I perhaps had the prospect of a brief flash of fame, followed by an urgent need to make a living in a profession other than the one I had chosen as my passion}, but even then he was different from the other students. I watched his professors circle him at the various graduation parties. They treated him with a certain worried detachment, perhaps even fearfully, as if he had grown into something they could no longer easily define. As if they dared not develop any emotional attachment to this particular student. {Mom, who had continued to recede into her memories, did not come up for the ceremony—and we rarely went to see her, now that we were grown.}
0 Дункан вышел из этих комнат с ученой степенью и хорошими перспективами {преувеличение; возможно, у меня была перспектива краткой вспышки славы, за которой следовала настоятельная необходимость зарабатывать на жизнь профессией, отличной от выбранной мною по зову сердца}, но даже тогда он отличался от других студентов. Я наблюдала, как его профессора окружали его на различных выпускных вечерах. Они относились к нему с некоторой обеспокоенной отстраненностью, возможно, даже со страхом, как будто он вырос во что-то, чему они уже не могли легко дать определение. Как будто они не осмеливались развить какую-либо эмоциональную привязанность к этому конкретному студенту. {Мама, всё еще витавшая в своих воспоминаниях, не пришла на церемонию — и мы редко навещали ее теперь, когда выросли.}
Резюме
- Пол:
- женщина
- Родной язык:
- русский
- С нами:
- с 10 июля 2012 г. (5210 дней)
- Деятельность:
-
5987 версий перевода
с общим рейтингом 137
229 комментариев
Карма: 4 (оценок: 4)