annshev: переводы
THE TYRANNY OF WORDS BY STUART CHASE / ТИРАНИЯ СЛОВ. СТЮАРТ ЧЕЙЗ
→CHAPTER 3
INSIDE AND OUTSIDE
Thinking creatures are forced to make a sharp distinction between the happenings inside their skins and those without. Inside is the “me,” outside is “the world.” The “me” is unique, individual, different from every other “me.” No two ladybirds, or even amoebas, show identical characteristics. The chief business of the “me” is to come to terms with the world, reproduce its kind, and live as long and as comfortably as possible. No operations have yet been performed, or perhaps will ever be, which show “me’s” elsewhere than in living bodies, behaving in a living world. С. M. Child says:
The organism is inexplicable without environment. Every characteristic of it has some relation to environmental factors. And particularly the organism-as-a-whole, i.e., the unity and order, the physiological differences, relations and harmonies between its parts, are entirely meaningless except in relation to an external world.
The environment beyond the “me” may be described on three levels: the macroscopic or normal, which we see with our eyes and touch with our hands; the microscopic, which we can peer into with instruments; and the submicroscopic, which we do not consciously see or feel, but can deduce with the relations established primarily by mathematics. Before the first microscope was invented, no human being had knowledge of minute phenomena, and before atoms were indicated, there was no verifiable concept of the submicroscopic world—although guesses, largely inaccurate, were made about atoms as far back as the ancient Greeks. For the overwhelming proportion of his history man has dealt with his environment only on the macroscopic
INSIDE AND OUTSIDE
Thinking creatures are forced to make a sharp distinction between the happenings inside their skins and those without. Inside is the “me,” outside is “the world.” The “me” is unique, individual, different from every other “me.” No two ladybirds, or even amoebas, show identical characteristics. The chief business of the “me” is to come to terms with the world, reproduce its kind, and live as long and as comfortably as possible. No operations have yet been performed, or perhaps will ever be, which show “me’s” elsewhere than in living bodies, behaving in a living world. С. M. Child says:
The organism is inexplicable without environment. Every characteristic of it has some relation to environmental factors. And particularly the organism-as-a-whole, i.e., the unity and order, the physiological differences, relations and harmonies between its parts, are entirely meaningless except in relation to an external world.
The environment beyond the “me” may be described on three levels: the macroscopic or normal, which we see with our eyes and touch with our hands; the microscopic, which we can peer into with instruments; and the submicroscopic, which we do not consciously see or feel, but can deduce with the relations established primarily by mathematics. Before the first microscope was invented, no human being had knowledge of minute phenomena, and before atoms were indicated, there was no verifiable concept of the submicroscopic world—although guesses, largely inaccurate, were made about atoms as far back as the ancient Greeks. For the overwhelming proportion of his history man has dealt with his environment only on the macroscopic
0 Людям как думающим существам приходится проводить чёткую границу между тем, что происходит в них самих и вне их. Внутри – «я», вне – «мир». «Я» уникален, индивидуален, отличен от всех остальных «я». Не существует абсолютно идентичных божьих коровок и даже амёб. И главное для «меня» - найти общий язык с миром, воспроизводство рода и жить так долго и спокойно, насколько это возможно. На данный момент не было произведено никаких проверок, да и не будет, скорее всего, которые бы показали, есть ли «я» где-нибудь вне тел живых существ. С. Чайлд говорит:
Организм неотделим от окружающей среды. Любая его характеристика имеет какое-то отношение к факторам окружающей среды. И в частности организм как единое целое, то есть единство и порядок, психологические характеристики, отношения и гармония между частями, не имеет никакого значения. Значение имеют только отношения с внешним миром.
Окружающий мир вне «меня» может быть описан на трёх уровнях: макроскопический, или обычный, который мы можем наблюдать и трогать; микроскопический, который мы можем наблюдать с помощью специальных инструментов; и субмикроскопический, который мы сознательно не видим и не чувствует, но о существовании которого мы можем догадываться по отношениям, установленным, в первую очередь, математиками. До изобретения микроскопа, ни одно живое существо не догадывалось о существовании так называемого «феномена минуты», и до открытия атома не существовало доказуемого представления о субмикроскопическом мире. Хотя предположения, чаще всего, неточные, строились ещё в древней Греции. На протяжении большей части истории человечество имело дело лишь с микроскопическим
Организм неотделим от окружающей среды. Любая его характеристика имеет какое-то отношение к факторам окружающей среды. И в частности организм как единое целое, то есть единство и порядок, психологические характеристики, отношения и гармония между частями, не имеет никакого значения. Значение имеют только отношения с внешним миром.
Окружающий мир вне «меня» может быть описан на трёх уровнях: макроскопический, или обычный, который мы можем наблюдать и трогать; микроскопический, который мы можем наблюдать с помощью специальных инструментов; и субмикроскопический, который мы сознательно не видим и не чувствует, но о существовании которого мы можем догадываться по отношениям, установленным, в первую очередь, математиками. До изобретения микроскопа, ни одно живое существо не догадывалось о существовании так называемого «феномена минуты», и до открытия атома не существовало доказуемого представления о субмикроскопическом мире. Хотя предположения, чаще всего, неточные, строились ещё в древней Греции. На протяжении большей части истории человечество имело дело лишь с микроскопическим
→complain bitterly of the “damned wantlessness” of the Indians. The Indians are a handicraft people and take meaning more from doing than from talking.
One wonders if modern methods of mass education promote as much knowledge in children’s minds as they do confusion. Certainly in Germany, Italy, and Russia to-day the attempt is being made to bind the minds of children as once the feet of Chinese gentlewomen were bound. Millions of mental cripples may result. “The outside world,” remarks Korzybski, “is full of devastating energies, and an organism may only be called adapted to life when it not only receives stimuli but also has protective means against stimuli.” Without knowledge of the correct use of words most of us are defenceless against harmful stimuli. Those who deliberately teach people to fly from reality through cults, mythologies, and dogmas are helping them to be insane, to deal with phantoms, to create dream states.
Fortunately there is nothing seriously the matter with our natural mental equipment. It might be improved, but the normal human brain, to quote Korzybski, has the possibility of making at least ten (10) with 2,783,000 zeros after it, different connections between nerve cells. There is no name in arithmetic for such a number. It is greater than the number of molecules in the universe, greater than the number of seconds which the sun has existed. With such a switchboard, the human brain ought to suffice for ordinary working purposes.
People are not “dumb” because they lack mental equipment; they are dumb because they lack an adequate method for the use of that equipment. Those intellectuals whose pastime is to sit on high fences and deplore the innate stupidity of the herd are on a very shaky fence. Often, if they but knew it, they are more confused than the man on the street, for they deal in loftier abstractions. When I hear a man say, “We never can get anywhere because the masses are so stupid,” I know that I am in the presence of a mythmaker, caught on his high perch behind the bars of a verbal prison.
One wonders if modern methods of mass education promote as much knowledge in children’s minds as they do confusion. Certainly in Germany, Italy, and Russia to-day the attempt is being made to bind the minds of children as once the feet of Chinese gentlewomen were bound. Millions of mental cripples may result. “The outside world,” remarks Korzybski, “is full of devastating energies, and an organism may only be called adapted to life when it not only receives stimuli but also has protective means against stimuli.” Without knowledge of the correct use of words most of us are defenceless against harmful stimuli. Those who deliberately teach people to fly from reality through cults, mythologies, and dogmas are helping them to be insane, to deal with phantoms, to create dream states.
Fortunately there is nothing seriously the matter with our natural mental equipment. It might be improved, but the normal human brain, to quote Korzybski, has the possibility of making at least ten (10) with 2,783,000 zeros after it, different connections between nerve cells. There is no name in arithmetic for such a number. It is greater than the number of molecules in the universe, greater than the number of seconds which the sun has existed. With such a switchboard, the human brain ought to suffice for ordinary working purposes.
People are not “dumb” because they lack mental equipment; they are dumb because they lack an adequate method for the use of that equipment. Those intellectuals whose pastime is to sit on high fences and deplore the innate stupidity of the herd are on a very shaky fence. Often, if they but knew it, they are more confused than the man on the street, for they deal in loftier abstractions. When I hear a man say, “We never can get anywhere because the masses are so stupid,” I know that I am in the presence of a mythmaker, caught on his high perch behind the bars of a verbal prison.
0 Иностранные поставщики в Мексике постоянно жалуются на «проклятое отсутствие желания» у индейцев. Индейцы – ремесленники, и для них поступки значат больше, чем слова.
Можно задуматься, а не благоприятствуют ли современные методы массового образования путанице вместо знаний для детей? Очевидно, что в современной Германии, Италии и России пытаются сковать сознание детей так же, как когда-то в Китае сковывали ступни девушкам высокого происхождения, чтобы они не развивались. И как результат – миллионы интеллектуально недоразвитых калек. «Внешний мир», - отмечает Кожибски, - «полон разрушительных энергий, и живой организм может считаться подготовленным к жизни, когда он не только получает стимулы, но и обладает защитными средствами против них». Те из нас, кто не обладает достаточными знаниями о правильном использовании слов, беззащитны перед опасными стимулами. Те, кто преднамеренно учат людей сбегать от реальности с помощью различных культов, мифологий и догм, помогают им сойти с ума, общаться с фантомами, потерять разум.
К счастью, нам не нет смысла серьёзно задумываться над инструментами, которые использует наш разум. Хотя данные не подтверждены, но мозг обычного человека, если цитировать Кожибски, может проводить как минимум десять (10) с 2783000 нолями различных связей между нервными клетками. В арифметике даже нет названия для такого числа. Это больше, чем количество молекул во вселенной, больше, чем количество секунд, прошедший с появления Солнца. Имея такой щит управления, человеческому мозгу приходится довольствоваться выполнением банальных задач.
Люди являются умственно отсталыми не потому, что у них недостаточный умственный багаж, а потому что у них недостаточно методов для его использования. Те "интеллектуалы", которые проводят время, сидя на заборе и сожалея о глупости толпы, на самом деле, находятся в шатком положении. И часто, когда они вдруг это осознают, это осознание шокирует их больше, чем людей вокруг, так как они имеют дело с более возвышенными абстракциями. Когда я слышу, как кто-то говорит: «Мы никогда не продвинемся вперёд, потому что массы такие глупые», я знаю, что передо мной стоит выдумщик, пойманный на своём высоком насесте за решёткой вербальной тюрьмы.
Можно задуматься, а не благоприятствуют ли современные методы массового образования путанице вместо знаний для детей? Очевидно, что в современной Германии, Италии и России пытаются сковать сознание детей так же, как когда-то в Китае сковывали ступни девушкам высокого происхождения, чтобы они не развивались. И как результат – миллионы интеллектуально недоразвитых калек. «Внешний мир», - отмечает Кожибски, - «полон разрушительных энергий, и живой организм может считаться подготовленным к жизни, когда он не только получает стимулы, но и обладает защитными средствами против них». Те из нас, кто не обладает достаточными знаниями о правильном использовании слов, беззащитны перед опасными стимулами. Те, кто преднамеренно учат людей сбегать от реальности с помощью различных культов, мифологий и догм, помогают им сойти с ума, общаться с фантомами, потерять разум.
К счастью, нам не нет смысла серьёзно задумываться над инструментами, которые использует наш разум. Хотя данные не подтверждены, но мозг обычного человека, если цитировать Кожибски, может проводить как минимум десять (10) с 2783000 нолями различных связей между нервными клетками. В арифметике даже нет названия для такого числа. Это больше, чем количество молекул во вселенной, больше, чем количество секунд, прошедший с появления Солнца. Имея такой щит управления, человеческому мозгу приходится довольствоваться выполнением банальных задач.
Люди являются умственно отсталыми не потому, что у них недостаточный умственный багаж, а потому что у них недостаточно методов для его использования. Те "интеллектуалы", которые проводят время, сидя на заборе и сожалея о глупости толпы, на самом деле, находятся в шатком положении. И часто, когда они вдруг это осознают, это осознание шокирует их больше, чем людей вокруг, так как они имеют дело с более возвышенными абстракциями. Когда я слышу, как кто-то говорит: «Мы никогда не продвинемся вперёд, потому что массы такие глупые», я знаю, что передо мной стоит выдумщик, пойманный на своём высоком насесте за решёткой вербальной тюрьмы.
→and pointing out the dangers of that totem-and-taboo culture which has been substituted in the British Isles for the rites of the Druids and painting the body blue. Mr. Martin questions whether the labours of the shamans and witch doctors in creating the perfect “father image” have not been a little overdone. It will be hard now to build the new King into a god after the decidedly human behaviour of Edward VIII.
Handicraft communities could handle language without too seriously endangering their survival. They tortured and sometimes killed poor old ladies as “witches.” They reduced their own efficiency in acquiring the necessities of life by elaborate rituals and superstitions. But while language was a handicap, it was not a major menace. There was not much reading or writing. Plenty of firsthand experience acted as a check on unprovable statements.
Power Age communities have grown far beyond the check of individual experience. They rely increasingly on printed matter, radio, communication at a distance. This has operated to enlarge the field for words, absolutely and relatively, and has created a paradise for fakirs. A community of semantic illiterates, of persons unable to perceive the meaning of what they read and hear, is one of perilous equilibrium. Advertisers, as well as demagogues, thrive on this illiteracy. The case against the advertising of commercial products has hitherto rested on mendacity. In modem times outright mendacity—such as a cure for cancer—is tempered with spurious identification. The advertiser often creates verbal goods, turning the reader’s attention away from the actual product. He sells the package, and especially the doctrinal matter around the package. The plain woman, by using a given cosmetic, is invited to become Cleopatra, vested with all the allure of the East. In brief, consumers often pay their money for the word rather than for the thing.
Without ability to translate words into verifiable meanings, most people are the inevitable victims of both commercial and literary fraud. Their mental life is increasingly corrupted. Unlettered peasants have more sales resistance, and frequently more sense. Foreign traders in Mexico
Handicraft communities could handle language without too seriously endangering their survival. They tortured and sometimes killed poor old ladies as “witches.” They reduced their own efficiency in acquiring the necessities of life by elaborate rituals and superstitions. But while language was a handicap, it was not a major menace. There was not much reading or writing. Plenty of firsthand experience acted as a check on unprovable statements.
Power Age communities have grown far beyond the check of individual experience. They rely increasingly on printed matter, radio, communication at a distance. This has operated to enlarge the field for words, absolutely and relatively, and has created a paradise for fakirs. A community of semantic illiterates, of persons unable to perceive the meaning of what they read and hear, is one of perilous equilibrium. Advertisers, as well as demagogues, thrive on this illiteracy. The case against the advertising of commercial products has hitherto rested on mendacity. In modem times outright mendacity—such as a cure for cancer—is tempered with spurious identification. The advertiser often creates verbal goods, turning the reader’s attention away from the actual product. He sells the package, and especially the doctrinal matter around the package. The plain woman, by using a given cosmetic, is invited to become Cleopatra, vested with all the allure of the East. In brief, consumers often pay their money for the word rather than for the thing.
Without ability to translate words into verifiable meanings, most people are the inevitable victims of both commercial and literary fraud. Their mental life is increasingly corrupted. Unlettered peasants have more sales resistance, and frequently more sense. Foreign traders in Mexico
0 и указывает на опасности культуры тотемов и табу, которая была заменена на Британских островах обрядами Друидов и рисованием синих полос на теле. Мартин задаётся вопросом, а не был ли труд шаманов и колдунов, создающих идеальный «образ отца», несколько преувеличенным. Ведь теперь будет сложнее возвысить нового Короля на уровень Бога после бесспорно человеческого поведения Эдварда VIII.
В аграрном обществе можно было без труда покорить язык, не подвергая выживание общества серьёзным угрозам. Люди пытали и иногда убивали бедных пожилых женщин, называя их «ведьмами». Они снизили эффективность собственных попыток приобрести всё, что нужно для жизни, сложными ритуалами и предрассудками. И хотя язык был препятствием, его нельзя было назвать серьёзной угрозой. В то время не так уж много читали или писали. Зато был собственный опыт, который играл роль проверяющего для утверждений, которые невозможно доказать.
В индустриальном обществе продвинулось дальше проверки собственным опытом. Они стали больше полагаться на печатные издания, радио, коммуникацию на расстоянии. За счёт этого возросла территория слов, и наступил райский период для факиров. Это общество семантических невежд, людей, которые не в состоянии определить значение того, что они читают или слышат. Это общество – одно из опасных периодов балансирования. И рекламодатели, как и ораторы, играют на этом невежестве. До настоящего момента критика рекламы коммерческих продуктов строилась на её лживости. Однако сейчас открытая ложь – например, лекарство от рака, - смягчается туманной правдой. Рекламодатель часто придумывает вербальные продукты, отвлекая внимание читателя от реальных. Он продаёт товар, а точнее, придуманную доктрину, касающуюся этого товара. Обычная женщина, которая воспользуется данной косметикой, превратится в Клеопатру со всем обаянием Востока. Вкратце, покупатели часто платят за слова, а не за вещи.
Не имея возможности придать словам проверяемые значения, большинство людей неизбежно становятся жертвами коммерции и, грубо говоря, обмана. Их разум всё больше развращается. Не умеющие писать крестьяне легче противостоят рекламе, и чаще всего, у них больше здравого смысла.
В аграрном обществе можно было без труда покорить язык, не подвергая выживание общества серьёзным угрозам. Люди пытали и иногда убивали бедных пожилых женщин, называя их «ведьмами». Они снизили эффективность собственных попыток приобрести всё, что нужно для жизни, сложными ритуалами и предрассудками. И хотя язык был препятствием, его нельзя было назвать серьёзной угрозой. В то время не так уж много читали или писали. Зато был собственный опыт, который играл роль проверяющего для утверждений, которые невозможно доказать.
В индустриальном обществе продвинулось дальше проверки собственным опытом. Они стали больше полагаться на печатные издания, радио, коммуникацию на расстоянии. За счёт этого возросла территория слов, и наступил райский период для факиров. Это общество семантических невежд, людей, которые не в состоянии определить значение того, что они читают или слышат. Это общество – одно из опасных периодов балансирования. И рекламодатели, как и ораторы, играют на этом невежестве. До настоящего момента критика рекламы коммерческих продуктов строилась на её лживости. Однако сейчас открытая ложь – например, лекарство от рака, - смягчается туманной правдой. Рекламодатель часто придумывает вербальные продукты, отвлекая внимание читателя от реальных. Он продаёт товар, а точнее, придуманную доктрину, касающуюся этого товара. Обычная женщина, которая воспользуется данной косметикой, превратится в Клеопатру со всем обаянием Востока. Вкратце, покупатели часто платят за слова, а не за вещи.
Не имея возможности придать словам проверяемые значения, большинство людей неизбежно становятся жертвами коммерции и, грубо говоря, обмана. Их разум всё больше развращается. Не умеющие писать крестьяне легче противостоят рекламе, и чаще всего, у них больше здравого смысла.
→wrapped in the Flag. When it sternly raises its arm, we are ready to die for it. Close behind rears a sinister shape, the Government. Following it is one even more sinister, Bureaucracy. Both are festooned with the writhing serpents of Red Tape. High in the heavens is the Constitution, a kind of chalice like the Holy Grail, suffused with ethereal light. It must never be joggled. Below floats the Supreme Court, a black-robed priesthood tending the eternal fire. The Supreme Court must be addressed with respect or it will neglect the fire and the Constitution will go out. This is synonymous with the end of the world. Somewhere above the Rocky Mountains are lodged the vast stone tablets of the Law. We are governed not by men but by these tablets. Near them, in satin breeches and silver buckles, pose the stern figures of our Forefathers, contemplating glumly the Nation they brought to birth. The onionshaped demon cowering behind the Constitution is Private Property. Higher than Court, Flag, or the Law, close to the sun itself and almost as bright, is Progress, the ultimate God of America.
Looming along the coasts are two horrid monsters, with scaly paws outstretched: Fascism and Communism. Confronting them, shield in hand and a little cross-eyed from trying to watch both at once, is the colossal figure of Democracy. Will he fend them off? We wring our hands in supplication, while admonishing the young that governments, especially democratic governments, are incapable of sensible action. From Atlantic to Pacific a huge, corpulent shape entitled Business pursues a slim, elusive Confidence, with a singular lack of success. The little trembling ghost down in the comer of Massachusetts, enclosed in a barrel, is the Taxpayer. Liberty, in diaphanous draperies, leaps from cloud to cloud, lovely and unapproachable.
Here arc the Masses, thick, black, and squirming. This demon must be firmly sat upon; if it gets up, terrible things will happen; the Constitution may be joggled— anything. In the summer of 1937, Mr. John L. Lewis was held to be stirring up the Masses; and the fear and horror of our best people knew no bounds. Capital, her
Looming along the coasts are two horrid monsters, with scaly paws outstretched: Fascism and Communism. Confronting them, shield in hand and a little cross-eyed from trying to watch both at once, is the colossal figure of Democracy. Will he fend them off? We wring our hands in supplication, while admonishing the young that governments, especially democratic governments, are incapable of sensible action. From Atlantic to Pacific a huge, corpulent shape entitled Business pursues a slim, elusive Confidence, with a singular lack of success. The little trembling ghost down in the comer of Massachusetts, enclosed in a barrel, is the Taxpayer. Liberty, in diaphanous draperies, leaps from cloud to cloud, lovely and unapproachable.
Here arc the Masses, thick, black, and squirming. This demon must be firmly sat upon; if it gets up, terrible things will happen; the Constitution may be joggled— anything. In the summer of 1937, Mr. John L. Lewis was held to be stirring up the Masses; and the fear and horror of our best people knew no bounds. Capital, her
0 и завёрнутая во Флаг. И когда она строго поднимает руку, мы готовы погибнуть ради неё. А сразу позади зловещая фигура Правительства. А за ней ещё более зловещая – Бюрократия. Обе фигуры украшены извивающимися красными змейками тесьмы для документов. Высоко в небесах парит Конституция, как чаша Грааля, излучающая божественный свет. Её ни в коем случае нельзя трогать. Под ней плывёт Верховный суд, жрец в чёрной одежде, несущий вечный огонь. К нему нужно относиться с уважением, иначе он выронит огонь, и Конституция погаснет вместе с ним. А это будет означать конец мира. Где-то над Скалистыми горами лежат огромные каменные скрижали Закона. И мы подчиняемся не людям, а этим скрижалям. Неподалёку от них, в сатиновых брюках с серебряными пряжками, стоят суровые фигуры наших Предков, угрюмо созерцающие Нацию, которую они создали. Демон в форме лука, прячущийся за Конституцией – это Частная Собственность. Выше, чем Суд, Флаг и Закон, близко к солнцу и почти такая же яркая, как Прогресс, единоличный Бог Америки.
А на побережьях смутно прорисовываются два устрашающих монстра, оскаливших пасти: Фашизм и Коммунизм. А против них со щитом в руке стоит величественная Демократия, немного косоглазая из-за постоянного наблюдения за обоими монстрами. Даст ли она им отпор? Мы заламываем руки в молитве, в то же время предупреждая молодёжь, что правительства, особенно демократические, неспособны к разумным действиям. А от Атлантического до Тихого океана простирается необъятная, жирная фигура Бизнеса, которая охотится за хрупкой, неуловимой Уверенностью без единого шанса на успех. А вот маленький, дрожащий призрак в уголке Массачусетса, запертый в бочке, - это Налогоплательщик. Независимость в прозрачных одеждах прыгает с облака на облако, желанная и недостижимая.
А здесь дугой стоят Массы, плотные, чёрные, копошащиеся. Этого демона нужно приструнить; если он поднимется, произойдут ужасные вещи; Конституция может погаснуть – да всё, что угодно, может случиться. Летом 1937 Джон Льюис был замечен за попыткой всколыхнуть Массы; и страх и ужас наших лучших людей был безграничен.
А на побережьях смутно прорисовываются два устрашающих монстра, оскаливших пасти: Фашизм и Коммунизм. А против них со щитом в руке стоит величественная Демократия, немного косоглазая из-за постоянного наблюдения за обоими монстрами. Даст ли она им отпор? Мы заламываем руки в молитве, в то же время предупреждая молодёжь, что правительства, особенно демократические, неспособны к разумным действиям. А от Атлантического до Тихого океана простирается необъятная, жирная фигура Бизнеса, которая охотится за хрупкой, неуловимой Уверенностью без единого шанса на успех. А вот маленький, дрожащий призрак в уголке Массачусетса, запертый в бочке, - это Налогоплательщик. Независимость в прозрачных одеждах прыгает с облака на облако, желанная и недостижимая.
А здесь дугой стоят Массы, плотные, чёрные, копошащиеся. Этого демона нужно приструнить; если он поднимется, произойдут ужасные вещи; Конституция может погаснуть – да всё, что угодно, может случиться. Летом 1937 Джон Льюис был замечен за попыткой всколыхнуть Массы; и страх и ужас наших лучших людей был безграничен.
→Labels as names for things may be roughly divided into three classes on an ascending scale:
1. Labels for common objects, such as “dog”, “chair”, “pencil.” Here difficulty is at a minimum.
2. Labels for clusters and collections of things, such as “mankind,” “consumers’ goods,” “Germany,” “the white race,” “the courts.” These are abstractions of a higher order, and confusion in their use is widespread. There is no entity “white race” in the world outside our heads, but only some millions of individuals with skins of an obvious or dubious whiteness.
3. Labels for essences and qualities, such as “the sublime,” “freedom,” “individualism,” “truth.” For such terms, there are no discoverable referents in the outside world, and by mistaking them for substantial entities somewhere at large in the environment, we create a fantastic wonderland. This zone is the especial domain of philosophy, politics, and economics.
We normally beg the hard question of finding referents and proceed learnedly to define the term by giving another dictionary abstraction, for example, defining “liberty” by “freedom”—"thus peopling the universe with spurious entities, mistaking symbolic machinery for referents.” We seldom come down to earth, but allow our language forms or symbolic machinery to fashion a demonology of absolutes and high-order abstractions, in which we come to believe as firmly as Calvin believed in the Devil.
You doubt this? Let me ask you a question: Does communism threaten the world? Unless you are conscious of the dangers lying in the use of abstract terms, you may take this question seriously. You may personify “communism” as a real thing, advancing physically over the several continents, as a kind of beast or angel, depending on your politics. You give a careful, weighted answer or else an excited, passionate answer, to my question. But you have identified the word with the thing, and furthermore you would be very hard put to it to find lower-order referents for the term. I have been searching for them for years. The question as it stands is without meaning. I might about as well ask you: Does omniscience threaten the
1. Labels for common objects, such as “dog”, “chair”, “pencil.” Here difficulty is at a minimum.
2. Labels for clusters and collections of things, such as “mankind,” “consumers’ goods,” “Germany,” “the white race,” “the courts.” These are abstractions of a higher order, and confusion in their use is widespread. There is no entity “white race” in the world outside our heads, but only some millions of individuals with skins of an obvious or dubious whiteness.
3. Labels for essences and qualities, such as “the sublime,” “freedom,” “individualism,” “truth.” For such terms, there are no discoverable referents in the outside world, and by mistaking them for substantial entities somewhere at large in the environment, we create a fantastic wonderland. This zone is the especial domain of philosophy, politics, and economics.
We normally beg the hard question of finding referents and proceed learnedly to define the term by giving another dictionary abstraction, for example, defining “liberty” by “freedom”—"thus peopling the universe with spurious entities, mistaking symbolic machinery for referents.” We seldom come down to earth, but allow our language forms or symbolic machinery to fashion a demonology of absolutes and high-order abstractions, in which we come to believe as firmly as Calvin believed in the Devil.
You doubt this? Let me ask you a question: Does communism threaten the world? Unless you are conscious of the dangers lying in the use of abstract terms, you may take this question seriously. You may personify “communism” as a real thing, advancing physically over the several continents, as a kind of beast or angel, depending on your politics. You give a careful, weighted answer or else an excited, passionate answer, to my question. But you have identified the word with the thing, and furthermore you would be very hard put to it to find lower-order referents for the term. I have been searching for them for years. The question as it stands is without meaning. I might about as well ask you: Does omniscience threaten the
0 Ярлыки, служащие названиями предметов, могут быть разделены приблизительно на три группы по восходящей шкале:
1. Ярлыки для заурядных объектов, таких, как «собака», «стул», «карандаш». Здесь мы сталкиваемся с минимальными трудностями.
2. Ярлыки для собирательных объектов, таких как «человечество», «товары широкого потребления», «Германия», «белые», «суд». Это уже абстракции более высокого уровня, и путаница в их использовании случается чаще. Не существует такой сущности как «белые» нигде, кроме как в нашем сознани, а есть лишь несколько миллионов человек с очевидно, а возможно, и неочевидно белым цветом кожи.
3. Ярлыки для сущностей и качеств, таких как «великое», «свобода», «индивидуализм», «правда». Для таких терминов не существует референтов во внешнем мире, и ошибочно придумывая для них референты где-то в огромном мире, мы создаём вымышленную вселенную. И эта вселенная является территорией философов, политиков и экономистов.
Обычно мы с трудом находим референты, а затем научно объясняем термины с помощью других словарных абстракций, например, объясняем термин «независимость» через термин «свобода», «таким образом, населяя вселенную вымышленными сущностями, путая их с референтами». Мы редко спускаемся на землю, но позволяем словам и этим выдуманным сущностям формировать новую демонологию, как учение об абсолютах и абстракциях высокого уровня, во что мы верим так же слепо, как Кэлвин верил в Дьявола.
Вы в этом сомневаетесь? Позвольте в таком случае задать вам следующий вопрос: Несёт ли коммунизм угрозу миру? Пока вы не задумаетесь над опасностями, которые несёт использование абстрактных терминов, вы будете воспринимать этот вопрос всерьёз. Вы можете персонифицировать «коммунизм», как нечто физически подавляющее несколько континентов, придав ему форму дьявола или ангела в зависимости от ваших политических взглядов. Вы осторожно, взвешенно ответите на этот вопрос, а, может, и наоборот возбуждённо, с энтузиазмом. Но вы идентифицировали слово и вещь, и более того, вам будет сложно найти референт более низкого уровня для этого термина. Я их искал годами. Сам вопрос, однако, не имеет никакого значения. Я так же мог бы спросить: Несёт ли всезнание угрозу
1. Ярлыки для заурядных объектов, таких, как «собака», «стул», «карандаш». Здесь мы сталкиваемся с минимальными трудностями.
2. Ярлыки для собирательных объектов, таких как «человечество», «товары широкого потребления», «Германия», «белые», «суд». Это уже абстракции более высокого уровня, и путаница в их использовании случается чаще. Не существует такой сущности как «белые» нигде, кроме как в нашем сознани, а есть лишь несколько миллионов человек с очевидно, а возможно, и неочевидно белым цветом кожи.
3. Ярлыки для сущностей и качеств, таких как «великое», «свобода», «индивидуализм», «правда». Для таких терминов не существует референтов во внешнем мире, и ошибочно придумывая для них референты где-то в огромном мире, мы создаём вымышленную вселенную. И эта вселенная является территорией философов, политиков и экономистов.
Обычно мы с трудом находим референты, а затем научно объясняем термины с помощью других словарных абстракций, например, объясняем термин «независимость» через термин «свобода», «таким образом, населяя вселенную вымышленными сущностями, путая их с референтами». Мы редко спускаемся на землю, но позволяем словам и этим выдуманным сущностям формировать новую демонологию, как учение об абсолютах и абстракциях высокого уровня, во что мы верим так же слепо, как Кэлвин верил в Дьявола.
Вы в этом сомневаетесь? Позвольте в таком случае задать вам следующий вопрос: Несёт ли коммунизм угрозу миру? Пока вы не задумаетесь над опасностями, которые несёт использование абстрактных терминов, вы будете воспринимать этот вопрос всерьёз. Вы можете персонифицировать «коммунизм», как нечто физически подавляющее несколько континентов, придав ему форму дьявола или ангела в зависимости от ваших политических взглядов. Вы осторожно, взвешенно ответите на этот вопрос, а, может, и наоборот возбуждённо, с энтузиазмом. Но вы идентифицировали слово и вещь, и более того, вам будет сложно найти референт более низкого уровня для этого термина. Я их искал годами. Сам вопрос, однако, не имеет никакого значения. Я так же мог бы спросить: Несёт ли всезнание угрозу
→This gave me pause. I thought I knew what “idealism” meant right enough and had used it many times with confidence. Obviously, on the basis of Upward’s study, what I meant was rarely if at all communicated to the hearer. Indeed, on examining my own mental processes I had some difficulty in determining what I did mean by this lofty word. Thereafter I was unable to escape an uneasy feeling, slight but persistent—like a mouse heard in the wall of a room—that something was wrong. This feeling was strengthened when I stumbled upon a little brochure by H. G. Wells, written I believe for the Fabian Society, which dealt with what he termed “a criticism of the instrument.” The forceps of the mind, he said, were clumsy forceps and crushed the truth a little when grasping it. Hum . . . something in that. Even more unsettling was the profound observation of Lao Tse:
Those who know do not tell;
Those who tell do not know.
To a writer dealing in ideas this aphorism became presently unendurable. Better to put it away on a dark shelf, duly classified as an ancient Chinese wisecrack.
Another matter which distressed me was that I found it almost impossible to read philosophy. The great words went round and round in my head until I became dizzy. Sometimes they made pleasant music, but I could rarely effect passage between them and the real world of experience. William James I could usually translate, but the great classics had almost literally no meaning to me— just a haughty parade of "truth,” “substance”, "infinite,” "absolute,” "oversoul,” “the universal,” “the nominal,” "the eternal.” As these works had been acclaimed for centuries as part of the priceless cultural heritage of mankind, it seemed obvious that something in my intellectual equipment was seriously deficient. I strove to understand Plato, Aristotle, Spinoza, Hobbes, Kant, Hegel, Herbert Spencer, Schopenhauer. The harder I wrestled, the more the solemn procession of verbal ghosts circled through my brain, mocking my ignorance. Why was this? Was I alone
Those who know do not tell;
Those who tell do not know.
To a writer dealing in ideas this aphorism became presently unendurable. Better to put it away on a dark shelf, duly classified as an ancient Chinese wisecrack.
Another matter which distressed me was that I found it almost impossible to read philosophy. The great words went round and round in my head until I became dizzy. Sometimes they made pleasant music, but I could rarely effect passage between them and the real world of experience. William James I could usually translate, but the great classics had almost literally no meaning to me— just a haughty parade of "truth,” “substance”, "infinite,” "absolute,” "oversoul,” “the universal,” “the nominal,” "the eternal.” As these works had been acclaimed for centuries as part of the priceless cultural heritage of mankind, it seemed obvious that something in my intellectual equipment was seriously deficient. I strove to understand Plato, Aristotle, Spinoza, Hobbes, Kant, Hegel, Herbert Spencer, Schopenhauer. The harder I wrestled, the more the solemn procession of verbal ghosts circled through my brain, mocking my ignorance. Why was this? Was I alone
0 И тут я задумался. Я был уверен, что в точности знаю, что значит слово «идеализм», да и столько раз я уверенно его использовал. Но очевидно, если опираться на исследование Апворда, то, что я подразумевал под «идеализмом» редко, если вообще когда-либо, доходило до слушателя. Действительно, изучив процессы, происходящие в моей голове, я не смог точно определить, что я имел в виду под этим высоким словом. И впоследствии я так и не смог избавиться от этого странного чувства, еле уловимого, но довольно надоедливого – как мышь, скребущаяся в стене комнаты – что что-то не так. И это чувство только усилилось, когда я наткнулся на небольшую брошюру Г. Д. Уэллса, написанную, как я полагаю, для представителей фабианского общества, которое занималось тем, что автор назвал «критикой инструмента». «Щипцы разума», - говорит он, - «довольно неуклюжие, и когда они хватают правду, что-то от неё откалывается». Хм… в этом что-то есть. Ещё больше выбило меня из колеи мудрое наблюдение Лао Цзе (Lao Tse):
Те, кто знают, не говорят;
Те, кто говорят, не знают.
А ведь для писателя, имеющего дело с идеями, этот афоризм является совершенно неприемлемым. Лучше забросить его подальше, определив его как древнюю китайскую шутку.
Что ещё расстроило меня, так это то, что я больше не смог читать философию. Глубокие слова долго кружились в моей голове, пока окончательно не сбивали меня с толку. Иногда они были для меня приятной музыкой, но я едва ли мог обнаружить связь между ними и реальным миром ощущений. Уильям Джеймс (William James), которого я временами переводил, не значил для меня ничего – лишь надменный парад, в котором участвовали «правда», «субстанция», «бесконечность», «абсолют», «абсолютная сущность», «вселенский», «номинал», «вечность». И так как его работы веками называли частью бесценного культурного наследия человечества, мне казалось очевидным, что что-то ускользнуло из моего образования. Поэтому я заставлял себя понимать Платона, Аристотеля, Спинозу, Гоббса, Канта, Гегеля, Герберта Спенсера, Шопенгауэра. И чем больше я боролся с ними, тем больше величественных процессий из призраков слов проходило в моей голове, насмехаясь над моим невежество. Почему это было так? И был ли я один
Те, кто знают, не говорят;
Те, кто говорят, не знают.
А ведь для писателя, имеющего дело с идеями, этот афоризм является совершенно неприемлемым. Лучше забросить его подальше, определив его как древнюю китайскую шутку.
Что ещё расстроило меня, так это то, что я больше не смог читать философию. Глубокие слова долго кружились в моей голове, пока окончательно не сбивали меня с толку. Иногда они были для меня приятной музыкой, но я едва ли мог обнаружить связь между ними и реальным миром ощущений. Уильям Джеймс (William James), которого я временами переводил, не значил для меня ничего – лишь надменный парад, в котором участвовали «правда», «субстанция», «бесконечность», «абсолют», «абсолютная сущность», «вселенский», «номинал», «вечность». И так как его работы веками называли частью бесценного культурного наследия человечества, мне казалось очевидным, что что-то ускользнуло из моего образования. Поэтому я заставлял себя понимать Платона, Аристотеля, Спинозу, Гоббса, Канта, Гегеля, Герберта Спенсера, Шопенгауэра. И чем больше я боролся с ними, тем больше величественных процессий из призраков слов проходило в моей голове, насмехаясь над моим невежество. Почему это было так? И был ли я один
→CHAPTER I
A WRITER IN SEARCH OF HIS WORDS
I have written several books and many articles, but only lately have I begun to inquire into the nature of the tools I use. This is a curious oversight when one stops to consider it. Carpenters, masons, and engineers who give no thought to their tools and instruments are not likely to erect very durable structures. Yet I follow a procedure common to most writers, for few of us look to our tools. We sometimes study synonyms, derivations, rhythm, style, but we rarely explore the nature of words themselves. We do not inquire if they are adequate instruments for building a durable structure of human communication. Language, whether English, French, or Chinese, is taken for granted, a basic datum. Writers search their memories for a better word to use in a given context but are no more in the habit of questioning language than of questioning the weather. There it is. We assume that we know exactly what we mean, and that readers who do not understand us should polish their wits.
Years ago I read a little book by Allen Upward called The New Word. It was an attempt to get at the meaning of “idealism’' as used in the terms of the Nobel Prize award—an award for “the most distinguished work of an idealist tendency.” Upward began his quest—which was ultimately to lead him over the living world and back to the dawn of written history—by asking a number of his friends to give their personal interpretation of the term “idealism.” He received the following replies:
fanatical | poetical | what cannot be proved
altruistic | intangible | opposite of materialism
not practical | sentimental | something to do with
exact | true | imaginative powers
A WRITER IN SEARCH OF HIS WORDS
I have written several books and many articles, but only lately have I begun to inquire into the nature of the tools I use. This is a curious oversight when one stops to consider it. Carpenters, masons, and engineers who give no thought to their tools and instruments are not likely to erect very durable structures. Yet I follow a procedure common to most writers, for few of us look to our tools. We sometimes study synonyms, derivations, rhythm, style, but we rarely explore the nature of words themselves. We do not inquire if they are adequate instruments for building a durable structure of human communication. Language, whether English, French, or Chinese, is taken for granted, a basic datum. Writers search their memories for a better word to use in a given context but are no more in the habit of questioning language than of questioning the weather. There it is. We assume that we know exactly what we mean, and that readers who do not understand us should polish their wits.
Years ago I read a little book by Allen Upward called The New Word. It was an attempt to get at the meaning of “idealism’' as used in the terms of the Nobel Prize award—an award for “the most distinguished work of an idealist tendency.” Upward began his quest—which was ultimately to lead him over the living world and back to the dawn of written history—by asking a number of his friends to give their personal interpretation of the term “idealism.” He received the following replies:
fanatical | poetical | what cannot be proved
altruistic | intangible | opposite of materialism
not practical | sentimental | something to do with
exact | true | imaginative powers
1 Глава 1.
Писатель в поиске нужных слов
Я написал несколько книг и довольно много статей, но только сейчас я задумался над природой инструментов, которые я использую. Это довольно любопытно, если подумать. Ведь плотники, каменщики и инженеры, которые будут пользоваться, чем попало, не смогут возвести надёжное здание. Хотя я немногим отличаюсь от большинства писателей, лишь некоторые из нас задумываются над используемыми инструментами. Да, мы иногда изучаем синонимы, правила образования новых слов, ритм и стиль, но мало кто изучает природу самих слов. Мы не задумываемся над тем, возможно ли с их помощью создать надёжную структуру человеческой коммуникации. Любой язык, будь то английский, французский или китайский, мы воспринимает как нечто само собой разумеющееся. Писатели ищут в глубинах своей памяти подходящее для данного контекста слово, но они задумываются о природе языка не чаще, чем они думают о погоде за окном. Вот в чём дело. Мы думаем, что мы говорим именно то, что хотим сказать, и считаем читателей, которые нас не понимают, недостаточно образованными.
Однажды я прочитал небольшую книгу Алана Апворда (Allen Upward), которая называлась «Новый мир». В ней автор попытался найти объяснение понятию «идеализм» в том его смысле, в котором оно используется в названии Нобелевской премии – премии за «самую выдающуюся работу идеалистического направления». Апворд начал выполнение поставленной задачи – которой, безусловно, суждено было провести его через современную жизнь назад, к рассвету человеческой истории – с опроса друзей, как они понимают термин «идеализм». И он получил следующие ответы:
фанатичный | поэтичный | который нельзя доказать | бескорыстный | непостижимый | противоположный материализму | теоретичный | основанный на эмоциях | в чём люди нуждаются | точный | соответствующий действительности | воображаемый
Писатель в поиске нужных слов
Я написал несколько книг и довольно много статей, но только сейчас я задумался над природой инструментов, которые я использую. Это довольно любопытно, если подумать. Ведь плотники, каменщики и инженеры, которые будут пользоваться, чем попало, не смогут возвести надёжное здание. Хотя я немногим отличаюсь от большинства писателей, лишь некоторые из нас задумываются над используемыми инструментами. Да, мы иногда изучаем синонимы, правила образования новых слов, ритм и стиль, но мало кто изучает природу самих слов. Мы не задумываемся над тем, возможно ли с их помощью создать надёжную структуру человеческой коммуникации. Любой язык, будь то английский, французский или китайский, мы воспринимает как нечто само собой разумеющееся. Писатели ищут в глубинах своей памяти подходящее для данного контекста слово, но они задумываются о природе языка не чаще, чем они думают о погоде за окном. Вот в чём дело. Мы думаем, что мы говорим именно то, что хотим сказать, и считаем читателей, которые нас не понимают, недостаточно образованными.
Однажды я прочитал небольшую книгу Алана Апворда (Allen Upward), которая называлась «Новый мир». В ней автор попытался найти объяснение понятию «идеализм» в том его смысле, в котором оно используется в названии Нобелевской премии – премии за «самую выдающуюся работу идеалистического направления». Апворд начал выполнение поставленной задачи – которой, безусловно, суждено было провести его через современную жизнь назад, к рассвету человеческой истории – с опроса друзей, как они понимают термин «идеализм». И он получил следующие ответы:
фанатичный | поэтичный | который нельзя доказать | бескорыстный | непостижимый | противоположный материализму | теоретичный | основанный на эмоциях | в чём люди нуждаются | точный | соответствующий действительности | воображаемый
Резюме
- Пол:
- женщина
- Родной язык:
- русский
- С нами:
-
с 1 октября 2013 г.
(4766 дней)
Не является членом клуба. - Деятельность:
-
7 версий перевода
с общим рейтингом 1
1 комментарий
Карма: 1 (оценок: 1)