ly4nik: переводы
THE TYRANNY OF WORDS BY STUART CHASE / ТИРАНИЯ СЛОВ. СТЮАРТ ЧЕЙЗ
→human experience and workable within that experience. When concepts move beyond the reach of experience, they become unverifiable hypotheses. Knowledge advances when we find how things are related and in what order. This ties in with Korzybski’s central idea of knowledge as structural.
In Chapter I we noted that the operational approach renders meaningless such Great Questions as: May space be bounded? It clears the air of scores of questions which have bemused or tortured thinkers for thousands of years. Try it yourself. Pose a Great Question, say “Is man a free agent or is his course fatalistically determined?” Look for an operation which can answer it. Keep on looking. Look under the bed, out in the garage, everywhere except into your own mind. In the end you will find that no operation is possible, and the question, to date, is meaningless. You can argue about it if it amuses you, but neither you nor your opponent can know anything about it. At least not yet.
A hundred years ago the question “Is man a product of evolution?” was in a similar fix. Along came Darwin and Wallace, and by a series of operations, experiments, and deductions fixed the concept of evolution, gave the question meaning, and conclusively answered it in the affirmative. Observe that clocks and meter sticks were not much used by Darwin, but careful observations and descriptions, of a qualitative rather than a quantitative character.
Length to a physicist is no longer a property to be applied to any object, anywhere, at any time; it is a series of concepts—length1, house lots; length2, moving trolley cars; length3, solar distances; length4, atoms—as many concepts as there are different operations. It may be objected that this is all very confusing. On the contrary, it was the old one-valued concept of length which furnished the confusion. When Einstein broke it open, knowledge jumped forward. The new concepts worked.
What a floodlight this throws on the notion of consistency. Consistent with what? Where? When? To use the house-lot concept of length in stellar distances, just to be consistent, brings useful knowledge to a standstill.
In Chapter I we noted that the operational approach renders meaningless such Great Questions as: May space be bounded? It clears the air of scores of questions which have bemused or tortured thinkers for thousands of years. Try it yourself. Pose a Great Question, say “Is man a free agent or is his course fatalistically determined?” Look for an operation which can answer it. Keep on looking. Look under the bed, out in the garage, everywhere except into your own mind. In the end you will find that no operation is possible, and the question, to date, is meaningless. You can argue about it if it amuses you, but neither you nor your opponent can know anything about it. At least not yet.
A hundred years ago the question “Is man a product of evolution?” was in a similar fix. Along came Darwin and Wallace, and by a series of operations, experiments, and deductions fixed the concept of evolution, gave the question meaning, and conclusively answered it in the affirmative. Observe that clocks and meter sticks were not much used by Darwin, but careful observations and descriptions, of a qualitative rather than a quantitative character.
Length to a physicist is no longer a property to be applied to any object, anywhere, at any time; it is a series of concepts—length1, house lots; length2, moving trolley cars; length3, solar distances; length4, atoms—as many concepts as there are different operations. It may be objected that this is all very confusing. On the contrary, it was the old one-valued concept of length which furnished the confusion. When Einstein broke it open, knowledge jumped forward. The new concepts worked.
What a floodlight this throws on the notion of consistency. Consistent with what? Where? When? To use the house-lot concept of length in stellar distances, just to be consistent, brings useful knowledge to a standstill.
0 человеческого опыта и поддающимися обработке, используя этот опыт.
→Next we stand out in front of the house lot and measure a trolley car moving down the street. The car, unlike the house lot, is not at rest and the operations have to change. We have to allow for velocity. When the trolley car stops, measuring operations are similar to those for the house lots, but when it begins to move, length becomes a function of velocity, and so “time” gets into the concept.
We now want to measure the distance between the sun and the planet Jupiter. To do so we have to throw away our meter sticks and take to telescopes. Length is no longer tactual, but optical. New operations are demanded and therefore new concepts. “To say that a star is 10^5 (10^2=10*10) light-years distant is actually and conceptually a different kind of thing than to say that a telegraph pole is 100 feet away.”
Turning and going down the scale from stars to molecules, we find that other instruments and operations are needed, and so the concept of length must shift again. Presently the measuring gauges are found to be atomic in structure, without clear boundaries. At very short lengths, the concept merges into the field equations of electricity. (“Long” and “short” are terms showing relations, usually relative to a man.)
Thus “length” is not something which an object possesses, as a man possesses a shirt; it is a word in our heads. Its meaning is determined by what we do, rather than by what we say, and the concept shifts with our doing. To use the same label “length” for these various concepts, says Bridgman, may be convenient, but is always dangerous, and perhaps costs too much in terms of ambiguity. Some Great Thinker is likely to turn it into stone at any moment, declaring that length is length, now and forever, and let there be no more nonsense about it.
The operational approach makes knowledge about the world outside no longer absolute, but relative. The operation is performed relative to some standard, say the gauge or the meter stick. Concepts emerge from these operations which are definite and verifiable. Another man can perform the operation and check the concept. Concepts, observes Bridgman, must be constructible out of the materials of
We now want to measure the distance between the sun and the planet Jupiter. To do so we have to throw away our meter sticks and take to telescopes. Length is no longer tactual, but optical. New operations are demanded and therefore new concepts. “To say that a star is 10^5 (10^2=10*10) light-years distant is actually and conceptually a different kind of thing than to say that a telegraph pole is 100 feet away.”
Turning and going down the scale from stars to molecules, we find that other instruments and operations are needed, and so the concept of length must shift again. Presently the measuring gauges are found to be atomic in structure, without clear boundaries. At very short lengths, the concept merges into the field equations of electricity. (“Long” and “short” are terms showing relations, usually relative to a man.)
Thus “length” is not something which an object possesses, as a man possesses a shirt; it is a word in our heads. Its meaning is determined by what we do, rather than by what we say, and the concept shifts with our doing. To use the same label “length” for these various concepts, says Bridgman, may be convenient, but is always dangerous, and perhaps costs too much in terms of ambiguity. Some Great Thinker is likely to turn it into stone at any moment, declaring that length is length, now and forever, and let there be no more nonsense about it.
The operational approach makes knowledge about the world outside no longer absolute, but relative. The operation is performed relative to some standard, say the gauge or the meter stick. Concepts emerge from these operations which are definite and verifiable. Another man can perform the operation and check the concept. Concepts, observes Bridgman, must be constructible out of the materials of
0 Затем мы стоим перед домашним участком и измеряем трамвай, который двигается вниз по улице. Машина, в отличии от домашнего участка, не находится в спокойном состоянии и операции необходимо изменить. Нам следует сделать поправку на скорость. Когда трамвай остановится, измерительные операции будут похожими на те, что мы проделывали с домашним участком, но когда он начнет двигаться, протяженность станет функцией скорости, и отсюда в концепцию включается “время”.
Теперь мы хотим измерить расстояние между солнцем и планетой Юпитер. Чтобы это сделать нам необходимо выбросить наши измерительные приборы и взять телескоп. Протяженность теперь не тактильная, а оптическая. Требуются новые операции, и соответственно новые концепции. “Сказать, что звезда находится на расстоянии в 10^5 (10^2=10*10) световых лет фактически и концептуально уже другое, чем сказать, что телеграфный столб находится на расстоянии в 100 футов ”
Переходя от звезд к молекулам нам уже понадобятся другие инструменты, и поэтому концепция протяженности должна снова измениться. Сегодня измерительные масштабы атомные по структуре, без четких границ. С очень короткими протяженностями, концепция погружается в уравнения электрического поля. ( "Длинный" и "Короткий" термины, которые показывают отношения, применимые к человеку.)
Таким образом, "протяженность" не что-то, что владеет объектом, как человек владеет рубашкой; это слово в наших головах. Его значение определяется тем, что мы делаем, нежели тем, что мы говорим, и концепция изменяется в соответствии с нашими действиями. Использовать тот же самый ярлык "протяженности" для этих концепций, говорит Бриджмен, может быть удобно, но всегда опасно, и, возможно, стоит слишком многого в понятиях неопределенности. Некоторые Великие Мыслители готовы в любой момент высечь на камне, что протяженность это протяженность, сегодня и навсегда, и пусть больше никогда не будет споров по этому поводу.
Операционный подход делает знание о внешнем мире уже не абсолютным, а относительным. Операция выполняется относительно какому-либо стандарту, скажем масштабу или измерительному прибору. Концепции появляются из установленных и поддающихся проверке операций. Другой человек может выполнить операцию и проверить концепцию. Концепции, наблюдает Бриджмен, должны быть конструируемыми из материалов
Теперь мы хотим измерить расстояние между солнцем и планетой Юпитер. Чтобы это сделать нам необходимо выбросить наши измерительные приборы и взять телескоп. Протяженность теперь не тактильная, а оптическая. Требуются новые операции, и соответственно новые концепции. “Сказать, что звезда находится на расстоянии в 10^5 (10^2=10*10) световых лет фактически и концептуально уже другое, чем сказать, что телеграфный столб находится на расстоянии в 100 футов ”
Переходя от звезд к молекулам нам уже понадобятся другие инструменты, и поэтому концепция протяженности должна снова измениться. Сегодня измерительные масштабы атомные по структуре, без четких границ. С очень короткими протяженностями, концепция погружается в уравнения электрического поля. ( "Длинный" и "Короткий" термины, которые показывают отношения, применимые к человеку.)
Таким образом, "протяженность" не что-то, что владеет объектом, как человек владеет рубашкой; это слово в наших головах. Его значение определяется тем, что мы делаем, нежели тем, что мы говорим, и концепция изменяется в соответствии с нашими действиями. Использовать тот же самый ярлык "протяженности" для этих концепций, говорит Бриджмен, может быть удобно, но всегда опасно, и, возможно, стоит слишком многого в понятиях неопределенности. Некоторые Великие Мыслители готовы в любой момент высечь на камне, что протяженность это протяженность, сегодня и навсегда, и пусть больше никогда не будет споров по этому поводу.
Операционный подход делает знание о внешнем мире уже не абсолютным, а относительным. Операция выполняется относительно какому-либо стандарту, скажем масштабу или измерительному прибору. Концепции появляются из установленных и поддающихся проверке операций. Другой человек может выполнить операцию и проверить концепцию. Концепции, наблюдает Бриджмен, должны быть конструируемыми из материалов
→At different ages it takes different lengths of time to accomplish the same amount of work, and, as everyone realizes, the physiological significance of a day is not identical for insects and for animals that live to be sixty years old. . . . Everything occurs as if sidereal time flowed four times faster for a man of fifty than for a child of ten.
Do you remember the endless days of childhood? Our biological processes shift with age, and an hour is a different thing to a child and to an adult.
Bridgman develops various concepts for “length” in post-Einsteinian terms—where an absolute property “length” has been dropped overboard. We can talk for years about what “length” means and not arrive anywhere. To find meaning we must heave out of our armchairs, secure some meter sticks or other instruments, and with our hands perform certain operations. Follow carefully now, for we are coming to the. “operational approach” so cardinal to semantic understanding. “ The concept of length is fixed when the operations by which length is measured are fixed." The concept involves as much as a set of operations and no more. Applying this to “absolute time,” we find no way to measure it. No operation can be performed in respect to it. Into operations involving time, other factors enter, preventing isolation. We cannot say that “absolute time” either does or does not exist, only that no operations yet found can measure it, and so the concept, as of 1938, is meaningless.
Concepts not subjut to operations are meaningless. Speculations about an expanding universe, the curve of entropy (that is, that the universe is running down like a wound watch), are meaningless, because no experiment can yet measure the phenomena. Such speculations fall under the head of “extrapolation,” which means taking a few points on a curve and riding the line which joins them to Cloudcuckooland. It is exhilarating mental exercise and quite all right if you know that it is Cloudcuckooland. If you become serious about it, you may wake up some morning to find yourself a public laughing-stock.
We take our meter stick and measure a house lot. This is a simple operation and gives us one concept for “length.”
Do you remember the endless days of childhood? Our biological processes shift with age, and an hour is a different thing to a child and to an adult.
Bridgman develops various concepts for “length” in post-Einsteinian terms—where an absolute property “length” has been dropped overboard. We can talk for years about what “length” means and not arrive anywhere. To find meaning we must heave out of our armchairs, secure some meter sticks or other instruments, and with our hands perform certain operations. Follow carefully now, for we are coming to the. “operational approach” so cardinal to semantic understanding. “ The concept of length is fixed when the operations by which length is measured are fixed." The concept involves as much as a set of operations and no more. Applying this to “absolute time,” we find no way to measure it. No operation can be performed in respect to it. Into operations involving time, other factors enter, preventing isolation. We cannot say that “absolute time” either does or does not exist, only that no operations yet found can measure it, and so the concept, as of 1938, is meaningless.
Concepts not subjut to operations are meaningless. Speculations about an expanding universe, the curve of entropy (that is, that the universe is running down like a wound watch), are meaningless, because no experiment can yet measure the phenomena. Such speculations fall under the head of “extrapolation,” which means taking a few points on a curve and riding the line which joins them to Cloudcuckooland. It is exhilarating mental exercise and quite all right if you know that it is Cloudcuckooland. If you become serious about it, you may wake up some morning to find yourself a public laughing-stock.
We take our meter stick and measure a house lot. This is a simple operation and gives us one concept for “length.”
0 В разные года требуется разное время, чтобы выполнить один и тот же обьем работы, и, как каждый понимает, физиологическое значение дня не одинаково для насекомых и для животных, которые живут по 60 лет… Для мужчины 50 лет все происходило бы так, как будто течение звездного времени ускорилось в 4 раза, в то время как для десятилетнего ребенка все было бы обычным.
Вы помните эти бесконечные дни детства? Наши биологические процессы изменялись с возрастом, а один час означал разное для ребенка и для взрослого.
Бриджмен развивает различные концепции касательно “протяженности” в пост-Эйенштейновской терминологии – где абсолютное свойство “протяженности” было выброшено за борт. Мы можем говорить годами о том, что такое “протяженность” и не никуда не прийти. Чтобы найти значение мы должны встать с наших кресел, обеспечить себя измерительными приборами и другими инструментами, а также руками, которые готовы к выполнению определенных операций. Необходимо быть внимательными, поскольку мы приближаемся к “операционному подходу”, такому важному в семантическом понимании.” Концепция протяженности постоянна когда операции, благодаря которым протяженность измеряется постоянны.” Концепция включает в себя только необходимый набор операций и ничего более. Обращаясь с этим к “абсолютному времени”, мы не находим дороги к измерению. В отношении этого нельзя провести никакие операции. В операциях, которые включают в себя время, входит другой фактор, превентирующая изоляция. Мы не можем сказать, что “абсолютное время” существует или не существует, только то, что еще не найдено операций, чтобы это измерить это, и так же концепция 1938 бессмысленна.
Концепции, не затрагивающие операций, бессмысленны. Размышления о расширяющейся вселенной, кривой энтропии ( то есть то, что вселенная замедляется как сломанные часы), бессмысленны, потому что ни один эксперимент не может изучить этот феномен. Такие размышления попадают под заголовок “экстраполяция”, который означает принятие нескольких точек на кривой и соединение их одной линией, которая объединяет их в мир грез. Это бодрящее умственное упражнение, и все в порядке если вы знаете, что это мир грез. Если вы будете серьезно к этому относиться, то вы можете проснуться одним утром и оказаться общественным посмешищем.
Мы берем измерительный прибор и измеряем домашний участок. Это простейшая операция, которая дает нам одну концепцию для “протяженности”.
Вы помните эти бесконечные дни детства? Наши биологические процессы изменялись с возрастом, а один час означал разное для ребенка и для взрослого.
Бриджмен развивает различные концепции касательно “протяженности” в пост-Эйенштейновской терминологии – где абсолютное свойство “протяженности” было выброшено за борт. Мы можем говорить годами о том, что такое “протяженность” и не никуда не прийти. Чтобы найти значение мы должны встать с наших кресел, обеспечить себя измерительными приборами и другими инструментами, а также руками, которые готовы к выполнению определенных операций. Необходимо быть внимательными, поскольку мы приближаемся к “операционному подходу”, такому важному в семантическом понимании.” Концепция протяженности постоянна когда операции, благодаря которым протяженность измеряется постоянны.” Концепция включает в себя только необходимый набор операций и ничего более. Обращаясь с этим к “абсолютному времени”, мы не находим дороги к измерению. В отношении этого нельзя провести никакие операции. В операциях, которые включают в себя время, входит другой фактор, превентирующая изоляция. Мы не можем сказать, что “абсолютное время” существует или не существует, только то, что еще не найдено операций, чтобы это измерить это, и так же концепция 1938 бессмысленна.
Концепции, не затрагивающие операций, бессмысленны. Размышления о расширяющейся вселенной, кривой энтропии ( то есть то, что вселенная замедляется как сломанные часы), бессмысленны, потому что ни один эксперимент не может изучить этот феномен. Такие размышления попадают под заголовок “экстраполяция”, который означает принятие нескольких точек на кривой и соединение их одной линией, которая объединяет их в мир грез. Это бодрящее умственное упражнение, и все в порядке если вы знаете, что это мир грез. Если вы будете серьезно к этому относиться, то вы можете проснуться одним утром и оказаться общественным посмешищем.
Мы берем измерительный прибор и измеряем домашний участок. Это простейшая операция, которая дает нам одну концепцию для “протяженности”.
→recognizing no a priori principles or absolutes which determine or limit new experience. Experience is determined only by experience. This means that we must give up the demand that the world outside be embraced in any one formula, either simple or complicated. It may turn out that nature can be so embraced, but thinking must be organized not to demand it as a necessity. Concepts must be so ordered that present experience does not exact hostages of the future. After Newton’s great work, the door to certain new concepts was firmly shut, and when Einstein broke out the side of the house, the faculty nearly froze to death. Keep the door open and get used to fresh air.
Before Einstein, concepts in physics were usually defined in terms of “properties.” In Book I of Newton’s Principia we read: “Absolute, True and Mathematical Time, of itself, and from its own nature, flows equably without regard to anything external, and by another name is called Duration.” Time is something in and of itself. But, says Bridgman, if we examine the definition of “absolute time” in the light of experience, we find nothing in nature with such properties. Even a layman can check this statement. Try to think of “time” as an entity and you will be almost as baffled as in the case of “the eternal.” You can think of the face of a clock, of what occurred yesterday, or of watching Jesse Owens break the world’s record for the 220-yard sprint. You can think of specific “times,” but of no universal.
Scientists observe “local times” on the earth, or “extended times” in the stellar depths. A light-year is a measurement standard in extended time, but it connotes space traversed in a year’s time. We must not talk about the age of a beam of light, says Bridgman, though the concept of age is one of the simplest derivations of local time here on earth. We must not allow ourselves to think of events taking place in Arcturus now with the connotations attached to events taking place here now. “It is difficult to inhibit this habit of thought, but we must learn to do it.”
P. Lecomte du Nolly has recently observed:
Before Einstein, concepts in physics were usually defined in terms of “properties.” In Book I of Newton’s Principia we read: “Absolute, True and Mathematical Time, of itself, and from its own nature, flows equably without regard to anything external, and by another name is called Duration.” Time is something in and of itself. But, says Bridgman, if we examine the definition of “absolute time” in the light of experience, we find nothing in nature with such properties. Even a layman can check this statement. Try to think of “time” as an entity and you will be almost as baffled as in the case of “the eternal.” You can think of the face of a clock, of what occurred yesterday, or of watching Jesse Owens break the world’s record for the 220-yard sprint. You can think of specific “times,” but of no universal.
Scientists observe “local times” on the earth, or “extended times” in the stellar depths. A light-year is a measurement standard in extended time, but it connotes space traversed in a year’s time. We must not talk about the age of a beam of light, says Bridgman, though the concept of age is one of the simplest derivations of local time here on earth. We must not allow ourselves to think of events taking place in Arcturus now with the connotations attached to events taking place here now. “It is difficult to inhibit this habit of thought, but we must learn to do it.”
P. Lecomte du Nolly has recently observed:
0 не обращающим внимания на бывшие законы или абсолюты, которые определяют или ограничивают новый опыт. Опыт определяется только опытом. Это значит, что мы должны отказаться от потребности считать, что внешний мир определяет одна формула, простая или сложная. Может быть и так, что природу определяет одна формула, но мы не должны к этому относится как к неизбежности. Концепции должны выстраиваться так, чтобы настоящий опыт не требовал ничего от будущего. После великой работы Ньютона, дверь в новые концепции была плотно заперта, а когда Эйнштейн выломал одну из стен дома, ученый состав чуть ли не замерз до смерти. Оставили дверь открытой и привыкли к свежему воздуху.
До Эйнштейна, концепции в физике обычно определяли терминами “свойств”. В первой книге Ньютоновских фундаментальных принципов мы читаем: “Абсолют, Истина и Математическое Время, само по себе, и по своей природе, спокойно течет, не обращая внимания ни на что извне, и по другому называется Длительностью. ” Время – это что то, что само по себе находится внутри себя. Но, говорит Бриджмен, если мы рассмотрим понятие “абсолютное время” в свете опыта, мы ничего не найдем в природе с такими свойствами. Даже дилетант может проверить это утверждение. Попытайтесь подумать о времени как о бытие и вы будете так же озадачены, как и в случае с вечностью. Вы можете думать о циферблате часов, о том, что случилось вчера или о том, чтобы смотреть на то, как Джесси Оунерс бьет мировой рекорд при забеге на 220 ярдов. Вы можете думать о “специфических” временах, но не о универсальном.
Ученые наблюдают за “местными временами” на Земле, или за “замедленными временами” в звездных глубинах. Световой год является измерительным стандартом в замедленном времени, и он также означает пространство, пройденное за этот год. Мы не должны говорить о возрасте пучка света, говорит Бриджмен, хотя концепция возраста одна из простейших производных местного времени тут на Земле. Мы не должны позволять себе думать о событиях, которые происходят сейчас в Arcturus, подразумевая события, которые происходят здесь и сейчас. “Сложно препятствовать такой привычке думать, но мы должны научиться делать это.”
П. Лекомте ду Нолли недавно заметил:
До Эйнштейна, концепции в физике обычно определяли терминами “свойств”. В первой книге Ньютоновских фундаментальных принципов мы читаем: “Абсолют, Истина и Математическое Время, само по себе, и по своей природе, спокойно течет, не обращая внимания ни на что извне, и по другому называется Длительностью. ” Время – это что то, что само по себе находится внутри себя. Но, говорит Бриджмен, если мы рассмотрим понятие “абсолютное время” в свете опыта, мы ничего не найдем в природе с такими свойствами. Даже дилетант может проверить это утверждение. Попытайтесь подумать о времени как о бытие и вы будете так же озадачены, как и в случае с вечностью. Вы можете думать о циферблате часов, о том, что случилось вчера или о том, чтобы смотреть на то, как Джесси Оунерс бьет мировой рекорд при забеге на 220 ярдов. Вы можете думать о “специфических” временах, но не о универсальном.
Ученые наблюдают за “местными временами” на Земле, или за “замедленными временами” в звездных глубинах. Световой год является измерительным стандартом в замедленном времени, и он также означает пространство, пройденное за этот год. Мы не должны говорить о возрасте пучка света, говорит Бриджмен, хотя концепция возраста одна из простейших производных местного времени тут на Земле. Мы не должны позволять себе думать о событиях, которые происходят сейчас в Arcturus, подразумевая события, которые происходят здесь и сейчас. “Сложно препятствовать такой привычке думать, но мы должны научиться делать это.”
П. Лекомте ду Нолли недавно заметил:
→and obtain similar results, “were the most important ever taken by our race.”
By the scientific method, men are brought to agreement; in it emotion and passion have no place. The degree of emotion displayed by a disputant, observes Bertrand Russell, is a direct indication of his lack of knowledge of the subject at issue. At the stage of unproved hypothesis, scientists can let themselves go to squabble and scratch, but when the experimental proof comes in, they must cease their bickering and remove their hats.
The fact has always been for the physicist the one ultimate thing from which there is no appeal, and in the face of which the only possible attitude is a humility almost religious.
ON THE NATURE OP CONCEPTS
Let us look more closely into the new meanings suggested by Einstein’s work. A synonym for the word “meaning” is the word “concept." Scientists prefer the latter term. The lines quoted above about the authority of the fact were written by P. W. Bridgman, of Harvard. In this section we will follow the development of concepts as set forth in his Logic of Modem Physics. Wherever scientists are struggling with new forms of meaning this book is known and respected. It is perhaps the clearest statement yet produced of how a scientist to-day orders, or should strive to order, his intellectual equipment.
“Our understanding of nature is non-existent apart from our mental processes, so that strictly speaking no aspect of psychology or epistemology is without pertinence.” Thus semantics takes a front seat at the beginning of the performance. Broadly speaking, modem science is concerned with two techniques of parallel importance: (1) instruments for conducting experiments and (2) language with which to explain the experiments. Both techniques have been refined and are constantly improved.
How do we get facts into our heads and form concepts? Einstein shattered a whole cosmology of concepts. Let us not be knocked galley-west again, says Bridgman. The attitude of the physicist must be one of pure empiricism,
By the scientific method, men are brought to agreement; in it emotion and passion have no place. The degree of emotion displayed by a disputant, observes Bertrand Russell, is a direct indication of his lack of knowledge of the subject at issue. At the stage of unproved hypothesis, scientists can let themselves go to squabble and scratch, but when the experimental proof comes in, they must cease their bickering and remove their hats.
The fact has always been for the physicist the one ultimate thing from which there is no appeal, and in the face of which the only possible attitude is a humility almost religious.
ON THE NATURE OP CONCEPTS
Let us look more closely into the new meanings suggested by Einstein’s work. A synonym for the word “meaning” is the word “concept." Scientists prefer the latter term. The lines quoted above about the authority of the fact were written by P. W. Bridgman, of Harvard. In this section we will follow the development of concepts as set forth in his Logic of Modem Physics. Wherever scientists are struggling with new forms of meaning this book is known and respected. It is perhaps the clearest statement yet produced of how a scientist to-day orders, or should strive to order, his intellectual equipment.
“Our understanding of nature is non-existent apart from our mental processes, so that strictly speaking no aspect of psychology or epistemology is without pertinence.” Thus semantics takes a front seat at the beginning of the performance. Broadly speaking, modem science is concerned with two techniques of parallel importance: (1) instruments for conducting experiments and (2) language with which to explain the experiments. Both techniques have been refined and are constantly improved.
How do we get facts into our heads and form concepts? Einstein shattered a whole cosmology of concepts. Let us not be knocked galley-west again, says Bridgman. The attitude of the physicist must be one of pure empiricism,
0 и получить тот же результат, "были самыми важными шагами когда либо принятыми нашей расой."
Благодаря научному методу, люди приходят к согласию; в нем нет места эмоциям и страсти. Степень эмоций выявляла спорщика, наблюдает Бертран Рассел, это прямое указание на его незнание субъекта в определенном вопросе. На стадии недоказанной гипотезы, ученые могут позволить себе поссориться, но когда на пороге стоит доказательство через эксперимент, они должны прекратить спор и поправить свои головные уборы.
Факт всегда был для физика чем-то единственным и конечным, чего уже нельзя оспорить, к которому единственным возможным отношением было почти религиозное повиновение.
ПРИРОДА КОНЦЕПЦИЙ
Давайте посмотрим ближе на новое значение предложенное Эйнштейном в своей работе. Синонимом слова "смысл" является слово "концепция". Ученые предпочитают более поздний термин. Строки об авторитете факта, приведенные выше, были написаны П.У. Бриджменом из Гарвардского университета. В этой части мы проследуем за развитием концепций в его Логике Современной Физики. Как бы физики не боролись с новыми формами смысла, эту книгу знают и признают. Это ,возможно, самое ясное утверждение когда либо выдвинутое о том, как сегодня ученый выстраивает, или должен выстраивать, свои идеи.
"Наше понимание природы не существует отдельно от наших умственных процессов, поэтому, прямо говоря, ни один аспект психологии или эпистемологии не обходится без применения." Таким образом, семантика занимает первое место в начале представления. Выражаясь в общих чертах, современная наука имеет дело с двумя методиками одинаковой важности: (1) инструменты для проведения экспериментов и (2) язык, с помощью которого эти эксперименты объяснять. Обе эти методики доведены до совершенства и постоянно улучшаются.
Как же мы получаем факты и формируем концепции? Эйнштейн разбил вдребезги целую космологии концепций. Давайте не будем снова поражаться, сказал Бриджмен. Отношение физика должно быть чистым эмпиризмом,
Благодаря научному методу, люди приходят к согласию; в нем нет места эмоциям и страсти. Степень эмоций выявляла спорщика, наблюдает Бертран Рассел, это прямое указание на его незнание субъекта в определенном вопросе. На стадии недоказанной гипотезы, ученые могут позволить себе поссориться, но когда на пороге стоит доказательство через эксперимент, они должны прекратить спор и поправить свои головные уборы.
Факт всегда был для физика чем-то единственным и конечным, чего уже нельзя оспорить, к которому единственным возможным отношением было почти религиозное повиновение.
ПРИРОДА КОНЦЕПЦИЙ
Давайте посмотрим ближе на новое значение предложенное Эйнштейном в своей работе. Синонимом слова "смысл" является слово "концепция". Ученые предпочитают более поздний термин. Строки об авторитете факта, приведенные выше, были написаны П.У. Бриджменом из Гарвардского университета. В этой части мы проследуем за развитием концепций в его Логике Современной Физики. Как бы физики не боролись с новыми формами смысла, эту книгу знают и признают. Это ,возможно, самое ясное утверждение когда либо выдвинутое о том, как сегодня ученый выстраивает, или должен выстраивать, свои идеи.
"Наше понимание природы не существует отдельно от наших умственных процессов, поэтому, прямо говоря, ни один аспект психологии или эпистемологии не обходится без применения." Таким образом, семантика занимает первое место в начале представления. Выражаясь в общих чертах, современная наука имеет дело с двумя методиками одинаковой важности: (1) инструменты для проведения экспериментов и (2) язык, с помощью которого эти эксперименты объяснять. Обе эти методики доведены до совершенства и постоянно улучшаются.
Как же мы получаем факты и формируем концепции? Эйнштейн разбил вдребезги целую космологии концепций. Давайте не будем снова поражаться, сказал Бриджмен. Отношение физика должно быть чистым эмпиризмом,
→allows us to deal more effectively with our environment. The method is no more an exclusive matter for professionals than it is a matter of white coats and goggles. Most of us are amateur scientists to-day, though we are seldom aware of it. You are driving along a strange road and become lost. In what direction are you going? The sun is shining. You look at shadows cast by telephone poles and then look at your watch. It is near noon, so the shadows must run approximately north and south. The operation is crude, but it saves petrol. I am waging war on tent caterpillars in my orchard. I douse a nest with kerosene. Then one of similar size beside it I paint lightly with kerosene. Next day I look to see if the second method is as effective as the first in killing caterpillars. If it is, I use it on other nests and so save time and kerosene. This is a crude controlled experiment. The scientific method is not primarily a matter of laboratories and atom-smashers or even meter sticks; it is a way of looking at things, a way of gathering from the world outside knowledge which will stay put, and not go wandering off like the wickets in Alice’s croquet game.
Greek philosophers argued bitterly about what water was. People to-day no longer become angry and take sides as to the composition of water. Agreement has been reached and the mind rests. We no longer burn witches as responsible for the outbreak of plague. We bum up the cables for antitoxins and the Red Cross.
Every spring the Nile came down and washed out the field boundaries of the ancient Egyptians. It was a damned nuisance. Whose field was where? This question marked the beginning of surveying and geometry. First, the Egyptians had to agree that the problem was worth attacking. Second, they had to see the possibility of a solution on which sane men could agree. Third, the solution had to be such that other sane men, then and in the future, proceeding by the rules laid down, could reach similar conclusions from the given facts. A’s field was here, B’s was there, and no more quarrels and uncertainties. According to Bell, these steps of agreeing to agree, and producing a set of rules on which sane men could agree
Greek philosophers argued bitterly about what water was. People to-day no longer become angry and take sides as to the composition of water. Agreement has been reached and the mind rests. We no longer burn witches as responsible for the outbreak of plague. We bum up the cables for antitoxins and the Red Cross.
Every spring the Nile came down and washed out the field boundaries of the ancient Egyptians. It was a damned nuisance. Whose field was where? This question marked the beginning of surveying and geometry. First, the Egyptians had to agree that the problem was worth attacking. Second, they had to see the possibility of a solution on which sane men could agree. Third, the solution had to be such that other sane men, then and in the future, proceeding by the rules laid down, could reach similar conclusions from the given facts. A’s field was here, B’s was there, and no more quarrels and uncertainties. According to Bell, these steps of agreeing to agree, and producing a set of rules on which sane men could agree
0 позволяет нам более эффективно исследовать окружающий нас мир. Такой метод - не более чем исключающий предмет, нежели чем наличие белых халатов и защитных очков. Большинство из нас являются учеными-любителями сегодня, хотя мы и не знаем об этом. Вы движетесь по неизведанной дорожке, а затем теряетесь. В каком направлении вы двигаетесь? Солнце сияет. Вы смотрите на тень от телефонных столбов, а затем на свои часы. Уже почти полдень, значит тень должна двигаться примерно от севера к югу. Вычисления грубы, но они позволяют сэкономить топливо. Я воюю в палатке с гусеницами в моем фруктовом саду. Я заливаю гнездо керосином. Затем, другое, позади него примерно такого же размера я слегка поливаю керосином. На следующий день я сравниваю эффективность этих двух методов. Если второй дал тот же результат, что и первый, то я использую его на остальных гнездах, чтобы сэкономить и топливо и время. Этот эксперимент контролируемый, но грубый. Научный метод - это не наличие лабораторий, ядерных ускорителей или измерительных приборов; это процесс наблюдения за вещами, процесс накопления знаний из внешнего мира, которые останутся неизменными.
Греческие философы ожесточенно спорили о том, что такое вода. Сегодня, люди уже не злятся и не спорят о составе воды. Спор был исчерпан и разум успокоился. Мы больше не сжигаем ведьм за внезапное появление чумы. Мы впустую тратим время на противоядие и Красный Крест.
Каждую весну Нил спускался вниз и омывал границу месторождения древних Египтян. Это было чертовски неприятно. Чья была граница там? Этот вопрос стоит у истоков геодезии и геометрии. Во-первых, Египтяне были вынуждены признать, что такая проблема побуждала к нападению. Во-вторых, они должны были найти возможность решения, которое приняли бы другие разумные люди. В-третьих, решение должно было быть таким, чтобы другие разумные люди уже в будущем, следуя составленным правилам, смогли прийти к тем же выводам.Граница одних была тут, другие были там, и никаких ссор и нерешительности более не было. Согласно Беллу, эти шаги на пути к согласию и созданию ряда правил, с которыми разумные люди могут согласиться
Греческие философы ожесточенно спорили о том, что такое вода. Сегодня, люди уже не злятся и не спорят о составе воды. Спор был исчерпан и разум успокоился. Мы больше не сжигаем ведьм за внезапное появление чумы. Мы впустую тратим время на противоядие и Красный Крест.
Каждую весну Нил спускался вниз и омывал границу месторождения древних Египтян. Это было чертовски неприятно. Чья была граница там? Этот вопрос стоит у истоков геодезии и геометрии. Во-первых, Египтяне были вынуждены признать, что такая проблема побуждала к нападению. Во-вторых, они должны были найти возможность решения, которое приняли бы другие разумные люди. В-третьих, решение должно было быть таким, чтобы другие разумные люди уже в будущем, следуя составленным правилам, смогли прийти к тем же выводам.Граница одних была тут, другие были там, и никаких ссор и нерешительности более не было. Согласно Беллу, эти шаги на пути к согласию и созданию ряда правил, с которыми разумные люди могут согласиться
→The hypothesis was thus proved correct within the limits of current knowledge, which is enough to expect. But relativity was not made into “eternal truth.” Good scientists were through with “eternals.” Relativity was simply the truest picture of certain aspects of the world yet discovered. In 1938 it still remains so. In 1988 it may be superseded by a concept which shows a closer fit. Darwin, Pasteur, and Chamberlin also began with preliminary hypotheses which were later verified in whole or in part. Unverified remainders go down the drainpipe with the dishwater.
Here is a scientist investigating a contagious fever. He wants to find out how the disease is transferred from one victim to the next. First he browses around in the literature of contagious diseases. In due time he gets an idea that it might be conveyed by some bloodsucking creature. By prolonged and painstaking research in the field and in the laboratory, in which many bloodsucking creatures are examined and discarded, he finally verifies the hypothesis. The mosquito is found guilty. Any competent man can repeat the experiment and prove it. A conquest has been made far greater than that of Cortes.
Look at another picture for the sake of contrast. A devoted socialist asks if the misery caused by poverty can be cured. Long experience with poor people and rich people leads him to the hypothesis that capitalism is at fault. He cannot verify it by any conclusive experiment which another man can check, so he argues and affirms that capitalism is the mosquito. It may be so, but his only support is a series of scattered observations, logic in his head, and goodwill in his heart. Scientific knowledge moves steadily forward; social reform plunges, rears, fulls back to plunge again. The scientist finds his referents and makes positive that others can find them in the dark. The reformer can seldom locate his referents, even if there are any to be found. I have tried to be a reformer and I ought to know.
The scientific method is concerned with how things do happen, not how they ought to happen. Knowledge of the way things do happen, with no ifs, ands, or buts,
Here is a scientist investigating a contagious fever. He wants to find out how the disease is transferred from one victim to the next. First he browses around in the literature of contagious diseases. In due time he gets an idea that it might be conveyed by some bloodsucking creature. By prolonged and painstaking research in the field and in the laboratory, in which many bloodsucking creatures are examined and discarded, he finally verifies the hypothesis. The mosquito is found guilty. Any competent man can repeat the experiment and prove it. A conquest has been made far greater than that of Cortes.
Look at another picture for the sake of contrast. A devoted socialist asks if the misery caused by poverty can be cured. Long experience with poor people and rich people leads him to the hypothesis that capitalism is at fault. He cannot verify it by any conclusive experiment which another man can check, so he argues and affirms that capitalism is the mosquito. It may be so, but his only support is a series of scattered observations, logic in his head, and goodwill in his heart. Scientific knowledge moves steadily forward; social reform plunges, rears, fulls back to plunge again. The scientist finds his referents and makes positive that others can find them in the dark. The reformer can seldom locate his referents, even if there are any to be found. I have tried to be a reformer and I ought to know.
The scientific method is concerned with how things do happen, not how they ought to happen. Knowledge of the way things do happen, with no ifs, ands, or buts,
0 Гипотеза, таким образом, была доказана в пределах современных знаний, от которых это и ожидалось. Но теория относительности не являлась чем то неоспоримым или "вечной истиной". Опытные ученые положили конец "вечности" этой истины. Теория относительности была ,всего навсего, самой точной картинкой определенного аспекта мира когда-либо открытой. В 1938 она все еще ей оставалась. В 1988 ее могут заменить другой, более точной. Дарвин, Пастер, и Чемберлин тоже начинали с гипотезы, которая позже присоединилась к целому или к части. Не присоединенные остатки забывались.
Вот ученый исследует заразительную лихорадку. Он хочет выяснить то, как болезнь переходит от одной жертвы к другой. Сначала он изучает литературу, посвященную инфекционным заболеваниям. В один момент у него появляется мысль, что болезнь может переносить какое нибудь кровососущее существо. Благодаря долгому и старательному исследованию в полевых и лабораторных условиях, где он изучает множество кровососущих, в конце концов приходит к гипотезе. Комар всему виной. Любой компетентный человек может так же повторить эксперимент и доказать это. Такое открытие будет намного величественней завоевания Кортеса.
А теперь давайте посмотрим на другой пример, ради контраста. Один увлеченный социалист спросил о том, могут ли прекратиться страдания людей, вызванные нищетой. Большой жизненный опыт, приобретенный в обществе бедный и богатых, сподвигнул его к выдвижению гипотезы о том, что всему этому виной капитализм. Однако, он не мог это проверить с помощью эксперимента, который смог бы повторить другой человек, поэтому он спорил и утверждал, что капитализм - этот комар. Может быть, так и было, но его единственной поддержкой является множество несвязанных наблюдений, логика в его голове и благие намерения в его сердце. Научное знание неуклонно идет вперед; социальные реформы решительно бросаются вперед, становятся на дыбы и возвращаются на прежнюю точку для нового рывка. Ученый находит то, к чему можно ссылаться и проясняет это для других. Реформатор редко может определить то, к чему можно ссылаться. Я пытался быть реформатором и я должен знать это.
Научный метод наблюдает за тем, как происходят разные вещи, а не то, как они должны происходить. Знание о том, как происходят вещи без всяких "если", "и" или "но"
Вот ученый исследует заразительную лихорадку. Он хочет выяснить то, как болезнь переходит от одной жертвы к другой. Сначала он изучает литературу, посвященную инфекционным заболеваниям. В один момент у него появляется мысль, что болезнь может переносить какое нибудь кровососущее существо. Благодаря долгому и старательному исследованию в полевых и лабораторных условиях, где он изучает множество кровососущих, в конце концов приходит к гипотезе. Комар всему виной. Любой компетентный человек может так же повторить эксперимент и доказать это. Такое открытие будет намного величественней завоевания Кортеса.
А теперь давайте посмотрим на другой пример, ради контраста. Один увлеченный социалист спросил о том, могут ли прекратиться страдания людей, вызванные нищетой. Большой жизненный опыт, приобретенный в обществе бедный и богатых, сподвигнул его к выдвижению гипотезы о том, что всему этому виной капитализм. Однако, он не мог это проверить с помощью эксперимента, который смог бы повторить другой человек, поэтому он спорил и утверждал, что капитализм - этот комар. Может быть, так и было, но его единственной поддержкой является множество несвязанных наблюдений, логика в его голове и благие намерения в его сердце. Научное знание неуклонно идет вперед; социальные реформы решительно бросаются вперед, становятся на дыбы и возвращаются на прежнюю точку для нового рывка. Ученый находит то, к чему можно ссылаться и проясняет это для других. Реформатор редко может определить то, к чему можно ссылаться. Я пытался быть реформатором и я должен знать это.
Научный метод наблюдает за тем, как происходят разные вещи, а не то, как они должны происходить. Знание о том, как происходят вещи без всяких "если", "и" или "но"
→2. Next comes a tying-up of experiments into bundles having one or more characteristics in common, a period of classification.
3. From the group of experiments, deductions or conclusions are then drawn. Many scientists stop here. (But some of them begin to believe in the ghostly existence of classes as “entities,” and thus fall out of science into philosophy.)
4. Laws or generalizations may then be attempted, such as Newton’s law of gravity. The laws of nature are not Mosaic tablets, but practical rules for human action with nature. Obey them or get into trouble.
Another standard procedure among scientists is to construct from the facts available a hypothesis, or hunch. State it frankly as a hypothesis; or better, keep it to yourself. Then arrange a series of experiments by which the hypothesis can be proved or disproved. As in the case of the revivified corpse, other investigators must be able to repeat the experiments and check the proof. This was essentially Einstein’s procedure. He got an idea; he expressed it in mathematical language, arrived at the shattering hypothesis of relativity, and called for experimental proof.
It is interesting to follow the course of that proof. Among other predictions which arose from the hypothesis, three were held to be of primary importance: (1) that the motion of the perihelion of Mercury must be approximately 42.9 seconds a century; (2) that a ray of light coming from a distant star must be bent as it passed the sun at an angle of approximately 1.745 seconds; (3) that the displacement of certain lines in the solar spectrum ought to be approximately .008 Angstrom units. Many experiments have been made, and as the measurements have grown more precise, the results have approached more closely to the predictions. The motion of the perihelion of Mercury has been verified with high precision; measurements of the angle of bending light-rays near the sun are now down to 1.72 seconds, with a probable error of .11 seconds plus or minus; the displacement of lines in the spectrum is down to .009 units, where the prediction called for .008.
3. From the group of experiments, deductions or conclusions are then drawn. Many scientists stop here. (But some of them begin to believe in the ghostly existence of classes as “entities,” and thus fall out of science into philosophy.)
4. Laws or generalizations may then be attempted, such as Newton’s law of gravity. The laws of nature are not Mosaic tablets, but practical rules for human action with nature. Obey them or get into trouble.
Another standard procedure among scientists is to construct from the facts available a hypothesis, or hunch. State it frankly as a hypothesis; or better, keep it to yourself. Then arrange a series of experiments by which the hypothesis can be proved or disproved. As in the case of the revivified corpse, other investigators must be able to repeat the experiments and check the proof. This was essentially Einstein’s procedure. He got an idea; he expressed it in mathematical language, arrived at the shattering hypothesis of relativity, and called for experimental proof.
It is interesting to follow the course of that proof. Among other predictions which arose from the hypothesis, three were held to be of primary importance: (1) that the motion of the perihelion of Mercury must be approximately 42.9 seconds a century; (2) that a ray of light coming from a distant star must be bent as it passed the sun at an angle of approximately 1.745 seconds; (3) that the displacement of certain lines in the solar spectrum ought to be approximately .008 Angstrom units. Many experiments have been made, and as the measurements have grown more precise, the results have approached more closely to the predictions. The motion of the perihelion of Mercury has been verified with high precision; measurements of the angle of bending light-rays near the sun are now down to 1.72 seconds, with a probable error of .11 seconds plus or minus; the displacement of lines in the spectrum is down to .009 units, where the prediction called for .008.
0 2. Затем следует классификация экспериментов по группам, исходя из общих характеристик.
3. Из группы экспериментов следуют выводы из умозаключения. Много ученых останавливаются на этом этапе. ( Но некоторое начинают верить в призрачное существование классов как нечто реального, и поэтому выпадают из науки в философию.)
4. Затем можно принять законы и правила, как например закон силы тяжести Ньютона. Законы природы - не мозайка, а реальные правила, которые должен соблюдать человек по отношению к природе. Не подчиняясь им можно навлечь беду.
Другая стандартная процедура заключается в построении гипотезы, опираясь на ряд фактов. Можно публично утверждать о гипотезе, или ,лучше, промолчать. Затем необходимо расположить в правильной последовательности серию экспериментов, по которым можно быть доказать или опровергнуть гипотезу. В случае с воскрешенным трупом другие исследователи должны быть в состоянии в точности повторить эксперименты и проверить доказательство. Главным образом, это была Эйнштейновская процедура. У него была идея; он выразил ее математическим языков; получил гипотезу относительности и потребовал экспериментальное доказательство.
Интересно проследовать за ходом этого доказательства. Среди прогнозов, возникших из гипотезы, три носили статус первой важности: (1) перигелий Меркурия должен находиться в движении приблизительно 42.9 секунды за 100 лет; (2) лучи света идущие от дальней звезды должны преломляться, так как проходят под углом мимо солнца приблизительно 1.745 секунды; (3) смещение определенных линий в солнечном спектре должно быть примерно .008 ангстрем единиц. Было проведено множество экспериментов, и с возросшей точностью измерительных приборов, результаты еще больше приблизились к прогнозам. Движение перигелия Меркурия подтвердили с высокой точностью; угол преломления солнечных лучей вблизи солнца теперь снизился до 1.72 секунды, с возможной ошибкой в .11 секунд, больше или меньше; смещение линий в спектре снизилось до .009 единиц, когда прогноз говорил о .008.
3. Из группы экспериментов следуют выводы из умозаключения. Много ученых останавливаются на этом этапе. ( Но некоторое начинают верить в призрачное существование классов как нечто реального, и поэтому выпадают из науки в философию.)
4. Затем можно принять законы и правила, как например закон силы тяжести Ньютона. Законы природы - не мозайка, а реальные правила, которые должен соблюдать человек по отношению к природе. Не подчиняясь им можно навлечь беду.
Другая стандартная процедура заключается в построении гипотезы, опираясь на ряд фактов. Можно публично утверждать о гипотезе, или ,лучше, промолчать. Затем необходимо расположить в правильной последовательности серию экспериментов, по которым можно быть доказать или опровергнуть гипотезу. В случае с воскрешенным трупом другие исследователи должны быть в состоянии в точности повторить эксперименты и проверить доказательство. Главным образом, это была Эйнштейновская процедура. У него была идея; он выразил ее математическим языков; получил гипотезу относительности и потребовал экспериментальное доказательство.
Интересно проследовать за ходом этого доказательства. Среди прогнозов, возникших из гипотезы, три носили статус первой важности: (1) перигелий Меркурия должен находиться в движении приблизительно 42.9 секунды за 100 лет; (2) лучи света идущие от дальней звезды должны преломляться, так как проходят под углом мимо солнца приблизительно 1.745 секунды; (3) смещение определенных линий в солнечном спектре должно быть примерно .008 ангстрем единиц. Было проведено множество экспериментов, и с возросшей точностью измерительных приборов, результаты еще больше приблизились к прогнозам. Движение перигелия Меркурия подтвердили с высокой точностью; угол преломления солнечных лучей вблизи солнца теперь снизился до 1.72 секунды, с возможной ошибкой в .11 секунд, больше или меньше; смещение линий в спектре снизилось до .009 единиц, когда прогноз говорил о .008.
→This brings us to another matter of the first importance. If Einstein challenged the massed knowledge of the past, including the immortal Newton, and gave contemporary physicists severe mental indigestion, why did they tolerate such brashness? Why did they not arise as one man and say in effect, “To thunder with you, Mr. Einstein!”? If I challenged the whole structure of money and credit, however persuasively, the economists and statesmen would say, “To thunder with you, Chase!” and turn on their heels. That would probably be the end of it.
Einstein could not be dismissed because he was working within the rigour of the scientific method. I could be dismissed because scientific method is unknown in the domain of money and credit; there is no standard by which sane men can agree that I am wrong or right. Honest scientists applied standards of proof to Einstein’s findings, and much as it pained their inner feelings, they had to agree that he was right. If and when Homo sapiens perishes from this planet, I hope that some creature, somewhere, will remember that once men climbed to this high place. A few members of the race acknowledged a discipline which made them bow, because they knew that it was true, to something that in their hearts they hated.
Science does not consist of gentlemen with Vandyke beards in white coats squinting down microscopes, as per the toothpaste advertisements headed "Science Says.” Science is actually a high-order abstraction, and cannot say anything. A given scientist may speak from time to time, judiciously or injudiciously as the case may be. The scientific method, or what a scientist does, may be described in some such terms as these, to follow E. T. Bell:
1. The central position is held by experiment. The experiment must be conducted under rigidly standard conditions, so that another trained man can repeat it. If A claims that he has raised a four months’ corpse from the dead, he must describe his procedure so that В can revivify another corpse, or prove to the world, on A’s own say-so, that A was mistaken, to use no harsher term.
Einstein could not be dismissed because he was working within the rigour of the scientific method. I could be dismissed because scientific method is unknown in the domain of money and credit; there is no standard by which sane men can agree that I am wrong or right. Honest scientists applied standards of proof to Einstein’s findings, and much as it pained their inner feelings, they had to agree that he was right. If and when Homo sapiens perishes from this planet, I hope that some creature, somewhere, will remember that once men climbed to this high place. A few members of the race acknowledged a discipline which made them bow, because they knew that it was true, to something that in their hearts they hated.
Science does not consist of gentlemen with Vandyke beards in white coats squinting down microscopes, as per the toothpaste advertisements headed "Science Says.” Science is actually a high-order abstraction, and cannot say anything. A given scientist may speak from time to time, judiciously or injudiciously as the case may be. The scientific method, or what a scientist does, may be described in some such terms as these, to follow E. T. Bell:
1. The central position is held by experiment. The experiment must be conducted under rigidly standard conditions, so that another trained man can repeat it. If A claims that he has raised a four months’ corpse from the dead, he must describe his procedure so that В can revivify another corpse, or prove to the world, on A’s own say-so, that A was mistaken, to use no harsher term.
0 Это приводит нас к другому вопросу первой важности. Если Эйнштейн ставил под сомнение знания людей прошлого, включая вечного Ньютона, и намеренно не принимал идеи своих современников, то почему же они терпели такое невежество? Почему же они, в самом деле, не поднялись и не сказали словно один, "К черту Вас, Мистер Эйнштейн!"? Если бы я поставил под сомнение всю денежно-кредитную структуру, экономисты и политики убежденно бы ответили, "К черту тебя, Чейз!", а затем бесцеремонно повернулись бы и ушли. Возможно, на этом бы все и закончилось.
Идеи Эйнштейна не могли отвергнуть, потому что он работал строго по научному методу. Мои идеи отвергнули бы, потому что научный метод не известен в денежно-кредитной сфере; там не существует стандарта, по которому разумные люди могут судить о том прав я или нет. Честные ученые обратились к критериям доказанности по отношению к находкам Эйнштейна, но к их огорчению, они были вынуждены признать, что он был прав. Я надеюсь, что кроме Хомо Сапиенс, другие существа запомнят, что однажды люди достигли такой вершины. Так, несколько участников гонки, общепризнанные правила которой заставили их преклонить свои головы, потому что, несмотря на бурлящую ненависть в их сердцах, они знали, что находки Эйнштейна были истинными.
Наука не состоит из мужчин в белых халатах с бородкой клином, щурящихся в микроскопы, как в рекламе фирменной зубной пасты "Наука Говорит." Наука - это абстракция высшей степени и ничего не может сказать. Время от времени ученый может утверждать что-либо обдумано и наоборот в зависимости от обстоятельств. Научный метод или то, что делает ученый можно описать следующими определениями, данные Э.Т.Беллом:
1. Главную позицию занимает эксперимент. Эксперимент должен проводиться согласно жестким стандартам, для того чтобы другой ученый смог повторить эксперимент. Если один заявляет, что он оживил 4-х месячный труп, он должен описать порядок совершенных действий так, чтобы другой смог оживить другой труп или доказать всему миру, что тот первый ученый ошибался.
Идеи Эйнштейна не могли отвергнуть, потому что он работал строго по научному методу. Мои идеи отвергнули бы, потому что научный метод не известен в денежно-кредитной сфере; там не существует стандарта, по которому разумные люди могут судить о том прав я или нет. Честные ученые обратились к критериям доказанности по отношению к находкам Эйнштейна, но к их огорчению, они были вынуждены признать, что он был прав. Я надеюсь, что кроме Хомо Сапиенс, другие существа запомнят, что однажды люди достигли такой вершины. Так, несколько участников гонки, общепризнанные правила которой заставили их преклонить свои головы, потому что, несмотря на бурлящую ненависть в их сердцах, они знали, что находки Эйнштейна были истинными.
Наука не состоит из мужчин в белых халатах с бородкой клином, щурящихся в микроскопы, как в рекламе фирменной зубной пасты "Наука Говорит." Наука - это абстракция высшей степени и ничего не может сказать. Время от времени ученый может утверждать что-либо обдумано и наоборот в зависимости от обстоятельств. Научный метод или то, что делает ученый можно описать следующими определениями, данные Э.Т.Беллом:
1. Главную позицию занимает эксперимент. Эксперимент должен проводиться согласно жестким стандартам, для того чтобы другой ученый смог повторить эксперимент. Если один заявляет, что он оживил 4-х месячный труп, он должен описать порядок совершенных действий так, чтобы другой смог оживить другой труп или доказать всему миру, что тот первый ученый ошибался.
→The new weapon is so sharp that it sometimes wounds them; there is much to be done in reconciling certain aspects of relativity and quantum theories; but they have set out upon an adventure whose excitement and importance it is difficult to overestimate.
Einstein separated the observer from the observed. He threw the ego out of physics. He derived a picture of the world relatively undeflected by the human senses. As a result he produced the closest fit yet made to happenings in nature. To communicate what he had done, Einstein employed a mathematical language, the calculus of tensors, which, says E. T. Bell, “threshes out the laws of nature, separating the observer’s eccentricities from what is independent of him, with the superb efficiency of a modem harvester.”
To measure anything accurately a man must take a scaled rule, a clock, a telescope, or other instruments, and make readings. Every reading depends on the finite velocity of light from meter stick to eye, and on the finite velocity of nerve currents from eye to cortex. Although the finite velocity of light was indicated more than two centuries ago (1676), up to the time of Einstein it was assumed that readings were instantaneous. Newton did not take into consideration the finite velocity of the ray of light from instrument to eye. Einstein did, and Newtonian physics had to be revised. Measurements were found to be distorted, especially measurements over long distances. Newton’s rules of mechanics still work in terrestrial magnitudes with close approximation, but his absolutes have lost their majesty. It was found that “infinite velocity” was but a polite way of speaking about blunders in observation.
Einstein thus gave a new cast to meaning. He found the meaning of “length” no longer in absolute space, but in the operations by which the length of physical objects was determined; he checked the meaning of “simultaneity” by operations, and found the concept untenable. It followed that “absolute space” and “absolute time” were metaphysical notions in our heads. When operations were called for, the notions disappeared—to the acute dismay of the majority of physicists.
Einstein separated the observer from the observed. He threw the ego out of physics. He derived a picture of the world relatively undeflected by the human senses. As a result he produced the closest fit yet made to happenings in nature. To communicate what he had done, Einstein employed a mathematical language, the calculus of tensors, which, says E. T. Bell, “threshes out the laws of nature, separating the observer’s eccentricities from what is independent of him, with the superb efficiency of a modem harvester.”
To measure anything accurately a man must take a scaled rule, a clock, a telescope, or other instruments, and make readings. Every reading depends on the finite velocity of light from meter stick to eye, and on the finite velocity of nerve currents from eye to cortex. Although the finite velocity of light was indicated more than two centuries ago (1676), up to the time of Einstein it was assumed that readings were instantaneous. Newton did not take into consideration the finite velocity of the ray of light from instrument to eye. Einstein did, and Newtonian physics had to be revised. Measurements were found to be distorted, especially measurements over long distances. Newton’s rules of mechanics still work in terrestrial magnitudes with close approximation, but his absolutes have lost their majesty. It was found that “infinite velocity” was but a polite way of speaking about blunders in observation.
Einstein thus gave a new cast to meaning. He found the meaning of “length” no longer in absolute space, but in the operations by which the length of physical objects was determined; he checked the meaning of “simultaneity” by operations, and found the concept untenable. It followed that “absolute space” and “absolute time” were metaphysical notions in our heads. When operations were called for, the notions disappeared—to the acute dismay of the majority of physicists.
0 Новое оружие бывает настолько острым, что может причинить вред; многое должно быть сделано в изучении определенных аспектов теории относительности и квантовой теории, но ученые пустили эти измерения, важность которых сложно переоценить, на самотек.
Эйнштейн отделил наблюдателя от наблюдаемого. Он отбросил собственную персону от физики. Он получил картину мира, отделенную от человеческого восприятия. В результате он получил наиболее точное соответствие действительности, которое было в науке когда-либо. Чтобы сообщить о том, что он проделал, Эйнштейн воспользовался математическим языком, тензорным анализом, который, как говорит Э.Т. Белл, "проясняет законы природы, отделяя наблюдательскую эксцентричность от того, что не зависит от него"
Чтобы измерять все с высокой точностью, необходимо пользоваться масштабной линейкой, часами, телескопом или другими инструментами и делать записи. Каждая запись рассчитывается из конечной скорости света от мерной точки до сетчатки глаза, и от сетчатки до головного мозга. Несмотря на то, что конечная скорость света была открыта более чем два столетия назад (1676), во время Эйнштейна стало ясно, что то открытие было поспешным. Ньютон не брал в расчет конечную скорость лучей света от мерной точки до сетчатки глаза, а Эйнштейн взял ее в расчет, поэтому Ньютонскую физику необходимо было исправить. Систему измерения нашли неточной, особенно она была неточной при работе с большими расстояниями. Ньютоновские правила механики все еще работают в земных условиях с довольно маленькой погрешностью, но его абсолютные величины потеряли свое величие. "Бесконечная скорость" стала не более чем вежливой темой для беседы по поводу грубых ошибок в наблюдениях.
Таким образом, Эйнштейн придал термину "длина" новое значение. Он открыл длину не в абсолютном пространстве, но в процессах, которые определяли физическую длину объекта; он проводил опыты для определения "синхронности", но решил, что эта концепция непригодна. За этим последовало то , что "абсолютное пространство" и "абсолютное время" были всего лишь метафизическими представлениями для нас. Когда потребовалось провести работу, то к большому разочарованию большинства физиков, эти представления исчезли.
Эйнштейн отделил наблюдателя от наблюдаемого. Он отбросил собственную персону от физики. Он получил картину мира, отделенную от человеческого восприятия. В результате он получил наиболее точное соответствие действительности, которое было в науке когда-либо. Чтобы сообщить о том, что он проделал, Эйнштейн воспользовался математическим языком, тензорным анализом, который, как говорит Э.Т. Белл, "проясняет законы природы, отделяя наблюдательскую эксцентричность от того, что не зависит от него"
Чтобы измерять все с высокой точностью, необходимо пользоваться масштабной линейкой, часами, телескопом или другими инструментами и делать записи. Каждая запись рассчитывается из конечной скорости света от мерной точки до сетчатки глаза, и от сетчатки до головного мозга. Несмотря на то, что конечная скорость света была открыта более чем два столетия назад (1676), во время Эйнштейна стало ясно, что то открытие было поспешным. Ньютон не брал в расчет конечную скорость лучей света от мерной точки до сетчатки глаза, а Эйнштейн взял ее в расчет, поэтому Ньютонскую физику необходимо было исправить. Систему измерения нашли неточной, особенно она была неточной при работе с большими расстояниями. Ньютоновские правила механики все еще работают в земных условиях с довольно маленькой погрешностью, но его абсолютные величины потеряли свое величие. "Бесконечная скорость" стала не более чем вежливой темой для беседы по поводу грубых ошибок в наблюдениях.
Таким образом, Эйнштейн придал термину "длина" новое значение. Он открыл длину не в абсолютном пространстве, но в процессах, которые определяли физическую длину объекта; он проводил опыты для определения "синхронности", но решил, что эта концепция непригодна. За этим последовало то , что "абсолютное пространство" и "абсолютное время" были всего лишь метафизическими представлениями для нас. Когда потребовалось провести работу, то к большому разочарованию большинства физиков, эти представления исчезли.
→CHAPTER 8
MEANING FOR SCIENTISTS
Why is the work of Einstein constantly injected into this discussion? Is not semantics difficult enough to grasp without dragging in a scientist whom only a handful of men are said to understand? I sympathize with the harassed reader. For my own sake as well as for his, I wish that in this particular study we could give modem physics a wide berth. But we cannot. We must face the music. I am not, however, going to take you far into technical depths, because, among other reasons, I do not know enough.
Einstein not only turned the physicists upside down; he also revolutionized certain aspects of human communication. A shock went around the world comparable to that produced by Darwin’s theory of evolution. In the long run, relativity may prove a more important factor in language than in physics. Its impact has caused thoughtful men everywhere to look to their words, to question the validity of their concepts. In the domain of physics, chemistry, biology, relativity has been responsible for an unprecedented crop of young geniuses, due to the sudden expansion of understanding which its concepts promote. To see the outside world primarily in terms of relations rather than in terms of absolute substances and properties seems to develop an intellectual keenness hitherto unknown.
Rest on this thought for a moment. Since 1905, when relativity was first announced, and especially since the 1920’s when the quantum concept began to bulk large in physics, a gathering number of human beings have been thinking and communicating in ways more sure, more powerful, than have any human beings before.
MEANING FOR SCIENTISTS
Why is the work of Einstein constantly injected into this discussion? Is not semantics difficult enough to grasp without dragging in a scientist whom only a handful of men are said to understand? I sympathize with the harassed reader. For my own sake as well as for his, I wish that in this particular study we could give modem physics a wide berth. But we cannot. We must face the music. I am not, however, going to take you far into technical depths, because, among other reasons, I do not know enough.
Einstein not only turned the physicists upside down; he also revolutionized certain aspects of human communication. A shock went around the world comparable to that produced by Darwin’s theory of evolution. In the long run, relativity may prove a more important factor in language than in physics. Its impact has caused thoughtful men everywhere to look to their words, to question the validity of their concepts. In the domain of physics, chemistry, biology, relativity has been responsible for an unprecedented crop of young geniuses, due to the sudden expansion of understanding which its concepts promote. To see the outside world primarily in terms of relations rather than in terms of absolute substances and properties seems to develop an intellectual keenness hitherto unknown.
Rest on this thought for a moment. Since 1905, when relativity was first announced, and especially since the 1920’s when the quantum concept began to bulk large in physics, a gathering number of human beings have been thinking and communicating in ways more sure, more powerful, than have any human beings before.
0 Глава 8
СМЫСЛ ДЛЯ УЧЕНЫХ
Почему работу Эйнштейна постоянно обсуждают? Разве семантика не трудна для восприятия без того, чтобы вовлекать самого ученого, которого только некоторые люди могут понимать? Я сочувствую утомленному читателю. Ради него, как и ради самого себя, мне хотелось бы в этом исследовании придать современной физике значимую роль. Но мы не можем. Мы должны посмотреть трудностям в лицо. Я не собираюсь, однако, погружать вас в глубины технических терминов, потому что помимо других причин, я не обладаю достаточными знаниями.
Эйнштейн не только переполошил ученых, он также произвел революцию в определенных аспектах человеческого общения. Это повергло весь мир в шок, сравнимый с тем, что произвела теория эволюции Дарвина. В конце концов, теория относительности может
доказать более важную особенность в языке, чем в физике. Теория относительности заставила многих вдумчивых людей следить за своими словами, относиться с недоверием к надежности их умозаключений. В сфере физики, химии и биологии теория относительности послужила толчком к появлению целой плеяды молодых гениев, благодаря стремительному распространению возможности интерпретации термина. Воспринимать окружающий мир в рамках теории относительности, а не с точки зрения абсолютной материи, может помочь развитию невиданных ранее интеллектуальных способностей.
Ненадолго углубимся в историю. С 1905, когда впервые была выдвинута теория относительности, и особенно с 1920-ых, когда квантовая концепция начала набирать вес в физике, большое число людей стали обсуждать физические законы более уверенно, чем когда-либо.
СМЫСЛ ДЛЯ УЧЕНЫХ
Почему работу Эйнштейна постоянно обсуждают? Разве семантика не трудна для восприятия без того, чтобы вовлекать самого ученого, которого только некоторые люди могут понимать? Я сочувствую утомленному читателю. Ради него, как и ради самого себя, мне хотелось бы в этом исследовании придать современной физике значимую роль. Но мы не можем. Мы должны посмотреть трудностям в лицо. Я не собираюсь, однако, погружать вас в глубины технических терминов, потому что помимо других причин, я не обладаю достаточными знаниями.
Эйнштейн не только переполошил ученых, он также произвел революцию в определенных аспектах человеческого общения. Это повергло весь мир в шок, сравнимый с тем, что произвела теория эволюции Дарвина. В конце концов, теория относительности может
доказать более важную особенность в языке, чем в физике. Теория относительности заставила многих вдумчивых людей следить за своими словами, относиться с недоверием к надежности их умозаключений. В сфере физики, химии и биологии теория относительности послужила толчком к появлению целой плеяды молодых гениев, благодаря стремительному распространению возможности интерпретации термина. Воспринимать окружающий мир в рамках теории относительности, а не с точки зрения абсолютной материи, может помочь развитию невиданных ранее интеллектуальных способностей.
Ненадолго углубимся в историю. С 1905, когда впервые была выдвинута теория относительности, и особенно с 1920-ых, когда квантовая концепция начала набирать вес в физике, большое число людей стали обсуждать физические законы более уверенно, чем когда-либо.
Резюме
- Пол:
- мужчина
- Родной язык:
- русский
- С нами:
-
с 6 июля 2014 г.
(4487 дней)
Не является членом клуба. - Деятельность:
-
11 версий перевода
с общим рейтингом 0