Elinow: переводы

Виктор Мартинович "Паранойя" / Віктар Марціновіч "Параноя"

→Улица превратилась в брусчатку — брусчатки так мало было в этом городе, как будто сделанном для муравьевского кортежа, в городе прямых проспектов с идеальным асфальтным покрытием,— но это он уже думал про себя, про себя. Брусчатка понесла их мимо танка с эректильно задранной пушкой, мимо дома офицеров, где они задались вопросом о том, какое любимое лакомство у белых медведей, у обычных — мед, а у белых? И ответили немедленно: конечно же — сгущенка! Потому что и медведи, и сгущенка — белые. А где медведи берут сгущенку? Да грабят полярные станции! Сгущенка как-то сразу их замолчала, они задумались о ней, проходя мимо длинного дома, как будто на четвереньках взбиравшегося на горку. Брусчатка вывела их прямиком в парк им. Горького, рядом с которым, предполагал Анатолий, обязательно должен быть парк сладкого, парк кислого и парк соленого, а она поправляла его, говоря, что парк, конечно, не горького и не Горького, а парк — «горько!-го», свадебный парк, здесь все друг другу кричат «горько!» и целуются, а они в этот момент были прямо на крохотном мостике, увлекавшем в глубины парка, под деревья, и — никого кругом. Они держались за руки, стоя прямо друг напротив друга, и ощущение было такое, что он только что сделал ей предложение или она ему сделала предложение этим упоминанием «горько!-го», и вокруг уже кричали «горько!» деревья, вода под мостом, галки, галки это кричали очень отчетливо. И он медленно положил ладони ей на плечи, потом — на волосы, отводя их, как занавес, и — заглушая эти «горько!», затыкая их, едва касаясь, больше символически, чем страстно,— прямо в ее открывшиеся, потому что так вдруг захотелось дышать, губы... Это длилось всего секунду, но хватило для того, чтобы смертельно смутить обоих, они были необстреляны друг другом, как взвод дорожной милиции, выставленный разгонять митинг. Отшатнувшись от только что сделанного, они ступили на сцену парка, она даже выпустила его локоть из своей ладони, но быстро поправилась и вернула; и говорить сейчас было нельзя: получится хрипло, и что бы ни сказал, хоть «я — тебя — ...», хоть про то, что вот рыба скоро пойдет на нерест,— получится убого и очень пошло. Нет, им следовало бы молчать, и сейчас, в эти первые секунды, казалось, что молчать теперь следует вечно, но вечность быстро прошла, и он, крякнув, откхекивая хриплоту, уже скорее показывал, чем говорил с ней о лазури, проглядывающей сквозь голые ветви наверху, и она смотрела туда, куда он показывал, а он смотрел на ветви и небо в ее глазах, и там, в глазах, все это было красивее. Ни один из них — ни на секунду — не подумал о том, что заговорили рано или чересчур поспешно, — все было вовремя, у них все было вовремя, и все всегда будет вовремя, просто сейчас нужно было поговорить. Он расспрашивал о ее жизни, она лишь отмахивалась, и он чувствовал, что лучше — не спрашивать: та самая, мчащаяся на пределе скорости черненая машина сообщала, что лучше молчать о жизни и о прошлом; они — из одной глыбы мрамора, они — друг для друга, но поняли это только сейчас, а значит — нужно о настоящем и о будущем; а в настоящем были утки из декоративной речушки, протекавшей через парк, и она заверещала «Ой, уточки, уточки!», и уточки тоже заверещали небось на своем «Ой, люди, люди!» и чуть не побежали им навстречу, но, увидев, что у двуногих нет вообще никакой еды, повернулись к их бескорыстной нежности прагматично подрагивающими хвостами. Она была убита, он гладил ее по волосам и обещал перестрелять их из рогатки, зажарить и наполовину съесть, а потом оживить и заставить попросить прощения, но она была безутешна и торжественно поклялась сделать утку символом предательства, измены и корыстолюбия: «Он бросил ее с двумя детьми, как утка!»

1 Вуліца ператварылася ў брук - бруку так мала было ў гэтым горадзе, нібыта зробленым для мураўёўскага картэжа, у горадзе прамых праспектаў з ідэальным асфальтавым пакрыццём, - але гэта ён ужо думаў пра сябе, пра сябе. Брук панёс іх міма танка з эрэктыльна задзёртай пушкай, міма дома афіцэраў, дзе яны задаліся пытаннем пра тое, якія любімыя прысмакі ў белых мядзведзяў, у звычайных - мёд, а ў белых? І адказалі адразу ж: канечне ж - згушчонка! Таму і мядзведзі, і згушчонка - белыя. А дзе мядзведзі бяруць згушчонку? Ды рабуюць палярныя станцыі! Згушчонка неяк адразу іх прымусіла замаўчаць, яны задумаліся пра яе, пакуль праходзілі каля доўгага дома, які нібы на карачках узбіраўся на горку. Брук вывеў іх проста ў парк імя Горкага, побач з якім, як меркаваў Анатоль, абавязкова павінен быць парк салодкага, парк кіслага і парк салёнага, а яна папраўляла яго, кажучы, што парк, канечне, не горкага і не Горкага, а парк - "горка!-га", вясельны парк, тут усе крычаць адзін аднаму "горка!" і цалуюцца, а яны ў гэты момант былі прама на малюсенькім мастку, які заводзіў у глыбіню парка, пад дрэвы, і - анікога навокал. Яны трымаліся за рукі, стоячы проста адзін насупраць другога, і адчуванне было такое, што ён толькі што зрабіў ёй прапанову ці яна яму зрабіла прапанову гэтай згадкай "горка!-га", і вакол ужо крычалі "горка!" дрэвы, вада пад мостам, галкі, галкі крычалі вельмі выразна. І ён ціхенька паклаў далоні ёй на плечы, потым - на валасы, адводзячы іх, як заслону, і - заглушаючы гэтыя "горка!", затыкаючы іх, ледзь кранаючы, больш сімвалічна, чым жарсна, - проста ў яе адкрытыя, бо так раптам захацелася падыхаць, вусны... Гэта цягнулася толькі секунду, але хапіла для таго, каб смяротна збянтэжыць абодвух, яны былі неабстраляныя адзін адным, як узвод дарожнай міліцыі, выстаўленыя разганяць мітынг. Адхіснуўшыся ад толькі што зробленага, яны ступілі на сцэну парка, яна нават выпусціла яго локаць са сваёй далоні, яле хутка паправілася і вярнула; і гаварыць зараз было нельга: атрымаецца хрыпла, і што б ні сказаў, хоць "я - цябе...", хоць пра тое, што вось рыба хутка пойдзе на нераст, - атрымаецца ўбога і вельмі пошла. Не, ім варта было маўчаць, і зараз, у гэтыя першыя секунды, падавалася, што маўчаць зараз варта вечна, але вечнасць хутка адступіла, і ён, адкашляўшы хрыпату, ужо больш паказваў, чым размаўляў з ёю пра блакіт, што праглядваў скрозь голыя галіны наверсе, і яна глядзела туды, куды ён паказваў, а ён глядзеў на галіны і на неба ў яе вачах, і там, у вачах, усё гэта было прыгажэйшым. Ні адзін з іх - ні на секунду - не падумаў пра тое, што загаварылі рана ці занадта паспешна, - усё было своечасова, у іх усё было своечасова, і заўжды будзе своечасова, проста зараз трэба было паразмаўляць. Ён распытваў яе пра жыццё, а яна толькі адмахвалася, і ён адчуваў, што лепш - не пытаць: тая самая, на максімальнай хуткасці чарнёная машына паведамляла, што лепш маўчаць пра жыццё і пра мінулае; яны - з адной глыбы мармуру, яны - адзін для аднаго, але зразумелі гэта толькі зараз, а значыць - трэба пра сучаснасць і будучыню; а ў сучаснасці былі качкі з дэкаратыўнай рачулкі, што працякала праз парк, і яна заверашчала "Ой, качачкі, качачкі!", і качачкі таксама заверашчалі, відаць, на сваёй "Ой, людзі, людзі!" і ледзь не пабеглі ім насустрач, але, убачыўшы, што ў двухногіх няма зусім ніякай ежы, павярнуліся да іх бескарыслівай пяшчоты прагматычна падзёргваннямі хвастоў. Яна была забітая, ён гладзіў яе па валасах і абяцаў перастраляць іх з рагаткі, засмажыць і напалову з'есьці, а потым ажывіць і прымусіць папрасіць прабачэння, але яна была несуцешнай і ўрачыста паклялася зрабіць качку сімвалам здрады, здрады і карыслівасці: "Ён кінуў яе з двума дзецьмі, як качка!"

→Ее зовут Елизавета — вздрагивающее, переливающееся имя, похожее на сказочную мелодию, которую выводит музыкальная шкатулка, сделанная бельгийским мастером в те времена, когда вещи были очень красивыми. Шкатулка, способная даже самую бодрую мелодию — какую-нибудь арийку из моцартовского «Дона Жуана» — наполнить такой мечтательной медлительностью, что получается: «Е-ли-за-ве-та». Я постоянно слышал этот «зов», этот «зав», запрятанный между тремя буквами до и тремя — после. Происходящее совсем не напоминало расставание навсегда, мы оба были уверены в том, что встретимся, что просто тянем время (зачем?). И стоило мне повесить нос, она, видно, сама не выдерживая нашего молчания, подавала мне знак, подтверждая, что сама не верит в серьезность пожелания забыть ее.

0 Яе завуць Лізавета - імя, якое ўздрыгвае і пераліваецца, падобнае на казачную мелодыю, якую выводзіць музычная шкатулка, зробленая бельгійскім майстрам у тыя часы, калі рэчы былі вельмі прыгожымі. Шкатулка, здольная нават самую бадзёрую мелодыю - якую-небудзь арыйку з моцартаўскага "Дона Жуана" - напоўніць такой летуценнай павольнасцю, што атрымоўваецца: "Лі-за-ве-та". Я пастаянна чуў гэты кліч, гэты "заў"*, схаваны паміж трыма літарамі да і трыма - пасля. Тое, што адбывалася, зусім не нагадвала расставанне назаўжды, мы абодва былі ўпэўненыя ў тым, што сустрэнемся, што проста цягнем час(навошта?). І варта мне было павесіць нос, яна, бачна, сама не вытрымліваючы нашага маўчання, падавала мне знак, падцверджваючы, што сама не верыць у магчымасць нашага жадання забыць яе.
*гульня словаў: "зов" - руск. "кліч", "зав" - частка імені

→Конечно, я торчал под окнами — за это мне, наверное, стыдно больше всего. Торчал как шпион, как последний гэбэшный топтун, напрасно сравнивая себя с менестрелем или вагантом,— мандолины-то у меня не было, и отнюдь не петь я там собирался. Я хотел узнать, во сколько ты появляешься дома, чтобы совершенно случайно, выронив сумку с молоком и яйцами, встретить тебя на следующий день в арке у входа во двор. Но ты не появлялась у себя дома, и мне очень больно думать о том, у кого и почему ты могла ночевать все эти восемь недель. А впрочем, у тебя могла быть ночная работа или ты могла уехать в отпуск на два месяца, и, в конце концов, шпионить нехорошо.

0 Канечне, я тырчэў пад вокнамі - за гэта мне, напэўна, сорамна больш за ўсё. Тырчаў нібы шпіён, як апошні гэбэшны таптун, марна параўноўваючы сябе з менетрэлем ці вагантам, - мандаліны-та ў мяне не было, ані спяваць я там не збіраўся. Я хацеў даведацца, калі ты з'яўляешся дома, каб цалкам выпадкова, упусціўшы сумку з малаком і яйкамі, сустрэць цябе наступным днём у арцы ля ўваходу ў двор. Але ты не з'яўлялася ў сябе дома, і мне вельмі балюча думаць пра тое, у каго і чаму ты магла ночыць усе гэтыя восем тыдняў. А зрэшты, у цябе магла быць начная праца ці ты магла з'ехаць у адпачынак на два месяцы, і, ўрэшце рэшт, шпіёніць нядобра.

→Конечно, я «пробил» квартиру, немного стыдясь того, что выведываю о тебе,— она записана на Елизавету Супранович, уроженку Кобрина. О Елизавете Супранович по гэбэшным, милицейским, жэсовским и даже вузовским каналам удалось узнать не так много: родители рано умерли, воспитывала ее в Кобрине бабуля. Елизавета Супранович закончила иняз. И — все. После учебы — никаких упоминаний. Где работает, чем занимается — неизвестно.

0 Канечне, я "прабіў" кватэру, крыху саромеючыся таго, што выведваю пра цябе, - яна запісаная на Лізавету Супрановіч, ураджэнку Кобрына. Пра Лізавету Супрановіч па гэбэшнх, міліцэйскіх, жэсаўскіх і нават внушных каналах атрымалася даведацца не так шмат: бацькі рана памерлі, выхоўвала яе ў Кобрыне бабуля. Лізавета Супрановіч скончыла ін'яз (?????????). І - ўсё. Пасля вучобы - ніякіх згадак. Дзе працуе, чым займаецца - невядома.

0 Канечне, я "прабіў" кватэру, крыху саромеючыся таго, што вызнаю пра цябе, - яна запісаная на Лізавету Супрановіч, ураджэнку Кобрына. Пра Лізавету Супрановіч па гэбэшнх, міліцэйскіх, жэсаўскіх і нават внушных каналах атрымалася даведацца не так шмат: бацькі рана памерлі, выхоўвала яе ў Кобрыне бабуля. Лізавета Супрановіч скончыла ін'яз. І - ўсё. Пасля вучобы - ніякіх узгадванняў. Дзе працуе, чым займаецца - невядома.

→Мне не удавалось забыть ее, забыть тебя — я не знаю, как мне говорить о тебе, в третьем или втором лице,— мы как будто были на связи. Чем бы я ни занимался, она была рядом, где-то рядом. Я честно пытался писать и первые недели изрядно себя этим замучил — не складывалось, местоимения выворачивались из рук, как вьюны, и в языке появились как будто чужеродные формы жизни, и эти формы жизни жрали все прежнее, привычное. Ты стала как будто моим основным читателем, и я постоянно норовил изогнуть предложение так, чтобы обратиться к тебе, и, перечитав, понимал, что все это не туда, что так не пишут. Я честно попытался восстановить убитый моей трусостью рассказ — восстановить для себя, закопать его в запароленные архивы, запрятать на почтовом ящике,— но как будто язык мстил мне за мое предательство, и запомнившиеся обороты, которые, как мне казалось, будет восстановить так просто, не клеились. И я понял, что это проклятие, этот сюжет так и останется теперь в том лучшем, светлом мире, куда улетают уничтоженные файлы.

0 У мяне не атрымоўвалася забыць яе, забыць цябе - я не ведаю, як мне казаць пра цябе, у трэцяй ці другой асобе, - мы быццам былі на сувязі. Чым бы я ні займаўся, яна была побач, недзе побач. Я шчыра спрабаваў пісаць і першыя тыдні парадкам сябе замучыў гэтым - не складвалася, займеннікі выварочваліся з рук, як уюны, і ў мове з'явіліся быццам чужародныя формы жыцця, і гэтыя формы жыцця жэрлі ўсё папярэдняе, звыклае. Ты стала быццам маім асноўным чытачом, і я пастаянна стараўся выгнуць сказ так, каб звярнуцца да цябе, і, перачытаўшы, разумеў, што гэта ўсё не туды, што так не пішуць. Я шчыра спрабаваў узнавіць апавяданне, якое было забітае маёй баязлівасцю, - узнавіць для сябе, закапаць яго ў запароленыя архівы, схаваць на паштовай скрыні, - але быццам мова помсціла мне за маю здраду, і запомніўшыяся звароты, якія, як мне здавалася, будзе ўзнавіць не так проста, не клеіліся. І я зразумеў, што гэта праклён, гэты сюжэт так і застанецца цяпер у тым лепшым, светлым свеце, куды адлятаюць выдаленныя файлы.

→Что делал я это время? Пожалуй, приобрел отвратительную привычку разговаривать сам с собой. То есть — с ней. Я рассказывал ей обо всем, что видел. И пенсионер в причудливых изумрудных очках в латунной оправе, и «линкольн», крашенный в розовый цвет, и плакаты, рекламирующие выставку Энди Уорхолла, — все это обращалось в слова, начинавшиеся с обращения к ней: «Сегодня видел такого дядьку, в зеленых очках, он был похож на гнома». Пожалуй, это было формой освоения ее в пространстве моей грудной клетки, при этом дверца в этой клетке была открыта, она могла уходить в любой момент, да и, если честно, никогда туда не приходила. Я разговаривал с ней, и это было лучше, чем заниматься самоудовлетворением, барахтаясь в озерце воспоминаний и переплывая из него в море фантазий.

1 Што рабіў я гэты час ? Бадай, набыў агідную звычку размаўляць сам з сабою. Гэта значыць - з ёю. Я расказваў ёй пра ўсё, што бачыў. І пенсіянер у вычварных смарагдавых акулярах у латуннай аправе, і "лінкальн", пафарбаваны ў ружовы колер, і плакаты, што рэкламуюць выставу Эндзі Уорхала, - усё гэта ператваралася ў словы, якія пачыналіся са звароту да яе: "Сёння бачыў такога дзядзьку, у зялёных акулярах, ён быў падобны да гнома". Бадай, гэта было формай засваення яе ў прасторы маёй грудной клеткі, пры гэтым дзверцы ў гэтай клетцы былі адчыненыя, яна магла сыходзіць у любым момант, ды і, калі шчыра, ніколі туды не прыходзіла. Я размаўляў з ёй, і гэта было лепш, чым займацца самазадавальненнем, боўтаючыся ў азярцы ўспамінаў і пераплываючы з яго ў мора фантазій.

Резюме

Пол:: мужчина
Родной язык:: белорусский
С нами:: с 8 декабря 2009 г. (6159 дней)
Не является членом клуба.
Деятельность:: 7 версий перевода с общим рейтингом 2
1 комментарий
Карма: 1 (оценок: 1)

Написать Elinow личное сообщение