Готовый перевод I am Ozzy / Я - Оззи: John the burlgar

Отец всегда говорил, что я чего-нибудь в жизни добьюсь.

"У меня предчувствие насчёт тебя, Джон Озборн," говорил он мне после нескольких кружек пива. "Ты или сделаешь что-то особенное или попадешь за решетку".

И мой старик был прав.

В тюрьме я успел побывать, когда мне не было и восемнадцати.

Кража со взломом - вот за что, в итоге, меня посадили. Или, как было написано в протоколе, "Взлом и проникновение в частную собственность и похищение имущества на сумму 25 фунтов". На теперешние деньги это около трехсот фунтов. Это, конечно, и близко не стоит с Большим Ограблением Поезда. Я был хреновым квартирым вором. Но, тем не менее, продолжал заниматься этим снова и снова. Я обокрал магазин одежды Сары Кларк на улице прямо за моим домов в Астоне. Во время первой кражи я схватил кучу вешалок и подумал, круто, я смогу продать эти вещи в ближайшем пабе. Но я забыл взять с собой фонарик и оказалось, что вся одежда, которую я набрал, была груда детских слюнявчиков и подгузников.

С таким же успехом я мог продавать дерьмо.

Что делать, вернулся туда опять. В этот раз стырил 24 дюймовый телевизор. Эта хрень была слишком тяжелой для меня, и когда я слазил со стенки за магазином, телек свалился мне на грудь, и я около часа не мог пошевелиться. Лежу в канаве, весь в крапиве, как идиот. Или как мистер Магу “на колесах”.Кое-как удалось столкнуть телек в сторону, но домой я вернулся с пустыми руками.

В треий раз мне удалось спереть какие-то рубашки. У меня даже появилась блестящая идея, одеть парчатки, как делают настоящие профессионалы. Единственная проблема была в том, что у одной из перчаток не было большого пальца, таким образом я оставил отчетливые отпечатки везде где только можно было. Копы пришли ко мне домой через несколько дней и нашли перчатки среди моего барахла. "Перчатка без большого пальца" – сказал мне фараон застегивая наручники. "Ты явно не Эйнштейн" .

Через неделю я отправился в суд и судья назначил штраф в сорок фунтов. Это было больше, чем я когда-либо имел в своей жизни. Не было никакой возможности расплатиться, ну разве что ограбить банк... или одолжить у отца. Но мой старик не стал бы мне помогать. "Ты получил по заслугам" – сказал он. "Какого черта я должен тебе что-то давать? Ты должен выучить этот урок".

- Но папа…

- Так будет лучше для тебя, сынок.

Разговор окончен.
Слушания окончены [если в суде].

Судья приговорил меня к трём месяцам в тюрьме "Винсон Грин" за "неуплату штрафов".

Честно признаюсь, я чуть не обделался, когда мне сказали, что я отправлюсь в тюрьму. Винсон Грин была старой викторианской тюрьмой построенной в 1849. Охранники были отъявлеными ублюдками. Главный инспектор тюрьмы позже говорил, что из всех тюрем в стране, которые он видел, Винсон Грин была самой жестокой, зассаной, гребаной дырой. Я умолял отца заплатить за меня штраф, но он продолжал говорить, что это наконец-то вобьет в мою голову немного мозгов.

Как большинство малолеток, которые становятся преступниками, я просто хотел произвести впечатление на своих корешей. Думал как это круто- быть бандюком, ну и попробовал им стать. А в Винсон Грин быстро передумал. Когда меня “принимали” на входе, сердце стучало так будто хотело вырваться из груди и грохнуться на бетонный пол. Шныри очистили содержимое моих карманов, и, упаковав мелочь(кошелек, ключи, сигареты)в полиэтиленовый пакетик, вдоволь поржали над моими длинными волнистыми каштановыми волосами.

- А ты понравишься парням из блока Эйч - шепнул мне на ухо один из шнырей. - Удачи в дУше, сладенький!

Понятия не имел о чем он.

Но, выяснил довольно быстро.

У молодежи в Астон не было перспектив на будущее - ну, разве что чьим-то призванием было горбатить в ночную смену на конвейере. Только там требовались рабочие руки. Люди тогда жили в убогих лачугах без “толчка”.
Во время налетов Астон поплатился сполна за то, что в войну в центральной Англии собиралось много танков, грузовиков и самолетов . Когда я был маленьким, практически на каждом углу были “развалины”, т.е дома, которые немцы сравняли с землей в надежде разбомбить производство “спитфайеров” в Касл Бромвич. А я потом наивно предполагал, что именно так называются детские площадки.

Родился я в 1948 году и вырос в доме номер 14 на Лодж Роуд, в самой середине ряда одинаковых домиков с общими стенами. Отец мой, Джон Томас, по профессии слесарь-инструментальщик, работал в ночную на заводе General Electric на Виттон Лэйн. Все его называли Джек, непонятно почему, но именно так обращались
тогда к Джонам. Батя часто рассказывал о войне, о том как в начале 40-х работал в Кингз Стэнли в графстве Глостешир. Каждую ночь немецкие бомбардировщики разносили в ухнарь Ковентри, каких-то пятьдесят миль от деревни. Сбрасывали фугасы и мины на парашютах, а зарево взрывов было таким ярким, что во время затемнения отец мог спокойно читать газету. Тогда я был мальцом и понятия не имел, какой это был ад. Представьте себе, люди ложатся вечером спать и не знают, будут ли стоять их дома на рассвете.

Послевоенная жизнь, знаете ли, была не фунт изюму. Когда под утро отец возвращался с завода GE, моя мама Лилиан собиралась в первую смену на завод Lucas. И так изо дня в день, никакого, на хрен, разнообразия. Между тем, никто из них не роптал.

Моя мать была католичкой, но без фанатизма: Озборны в костел не ходили, хотя я на какое-то время записался в воскресную англиканскую школу. Иначе можно было сдуреть от скуки, а там хотя бы давали на халяву чаю и печенья. Изучение библейских историй и рисунки Христа-младенца не сделали меня лучше. Сомневаюсь я, чтобы пастор гордился своим бывшим учеником.

Воскресенье было для меня самым ужасным днем недели. Я был из тех детей, что всегда хотят веселиться, а Астон для этого не самое подходящее место.Ничего, только серое небо, пабы на каждом углу и всюду обреченные люди, вкалывающие на конвейере. Но рабочий класс имел свою гордость. Некоторые облицовывали каменной плиткой стены коммунальных домов, как будто хотели превратить их в гребаный Виндзор. Только рвов да разводных мостов не хватало! Дома в основном стояли впритирку, как наш, но там, где заканчивался камень, начиналась обыкновенная штукатурка. Уродство!

Я был четвертым ребенком в семье и первым мальчиком. Старших сестер звали Джин, Айрис и Джиллиан. Не знаю, когда у родителей было время этим заняться, не успел я оглянуться, как у меня появилось два младших брата: Пол и Тони.Итак, на Лодж Роуд, 14, подрастало шестеро детей! Дурдом! Как я уже вспоминал, в то время в домах не было канализации, просто возле кровати ставили ведро. Джин, старшая сестра, “получила” в конце концов отдельную спальню в пристройке на заднем дворе. Остальные продолжали делить ведро, пока сестра не подросла и вышла замуж. Тогда следующая по старшинству заняла ее место.

Я предпочитал не путаться у сестер под ногами,(они то и дело цапались, как это бывает у девчонок), а я не хотел схлопотать ни с той, ни с другой стороны. Но моя старшая сестричка Джин всегда обо мне заботилась и была для меня второй мамой. До сих пор по воскресеньям мы созваниваемся, хоть потоп.

Правда, не знаю, что бы я делал без Джин, а был я ребенком крайне нервным. Ежеминутно воображал, что случится какое-нибудь несчастье.
Вбил себе в голову, что если по дороге домой наступлю ногой между тротуарных плиток, то умрет моя мама. А когда днем отец отсыпался после ночной, я подумал что он умер и толкал его в бок, чтобы убедиться в том, что он еще дышит. Можете себе представить как он был рад! В моей башке роились самые удивительные вещи.

Практически всегда я был чем-то напуган. И самое первое воспоминание тоже связано со страхом. 1953 год, 2 июля, вхождение на трон королевы Елизаветы. Батя балдел тогда от американкого комика Эла Джолсона: старичок пел домашним его песни, рассказывал юморески и одевался как он по поводу и без.

Эл Джолсон прославился тем, что пародировал негров. Сегодня за подобную неполиткорректность его бы наверняка линчевали. Как бы то ни было, отец попросил тетю Вайолет сшить два черно-белых костюма министреля, которые я и он должны были носить во время торжеств коронации. Прикид был полный отпад! Тетя Вайолет от себя подогнала еще два цилиндра и для полного комплекта белые бабочки и тросточки в красно-белую полоску. Но когда папа спустился вниз да еще с черным лицом, у мене напрочь снесло башню.
Я верещал, выл,стонал:
- Что вы с ним сделали?! Верните мне папу!
Заткнулся я только когда мне объяснили, что это просто гуталин. Потом домашние хотели загримировать и меня. Я снова завелся. Ну не хотел я, чтобы моелицо измазали этой дрянью. Я подумал, что навсегда останусь черным.

"Нет! Нет! Нет! Неееееееееет!" – кричал я.

- И чего ты такой ссыкун, Джон!- осадил меня батя.

"Нет! Нет! Нет! Неееееееееет!"

Позже выяснилось, что среди моих родственников полным-полно психов. Бабушку со стороны отца олжны были закрыть на дурке. Ох и отжигала старушка! Беспрестанно надо мной глумилась, хотя повода я не давал. Никогда не забуду как лупила меня по заднице. На втором месте находится тетя Эдна, младшая сестра мамы. Она совершила самоубийство: утопилась в канале. Ее выпустили из дурдома, а она возьми да и сигани в воду. Бабушка по материнской линии тоже не подарок. На руке вытатуировала инициалы моего дедушки АU, те Артур Юнит. Вспоминаю о ней всякий раз, когда вижу по телеку офигенных телок, испачканных чернилами. Пока ты молода и свободна как птичка, это выглядит прикольно, но поверьте мне на слово, бля, ничего прикольного уже нет, когда бабуля баюкает внуков, а на бицепсе красуются расплывшийся кинжал и две облезлых змеи. А вот ей было по барабану, моей нянечке. Я очень ее любил. Померла она в возрасте 99 лет. Когда я начал бухать, бабушка лупила меня по заднице свернутой газетой Миррор и приговаривала:
- Не пей! От этого полнеют! Чертяка, от тебя несет, как от подставки под пивную кружку!

По сравнению с ними мои родители могли считаться вполне нормальными. Отец был суров, но никогда не бил меня и не запирал в чулане, где хранился уголь. Ничего подобного. Если я набедокурил, то самое страшное, что мне светило это подзатыльник. Как тогда, когда мне вздумалось прикоснуться кочергой к колену мирно спящего дедушки. Зато папа ругался с мамой и, как позже оказалось, даже поднимал на нее руку. Мать подала на него в суд, хотя мне об этом никто тогда не сказал. Я часто слышал крики, но не понимал, что происходит. Думаю, ссорились из-за денег. Так уж устроен мир, знаете ли, не получится постоянно сюсюкать: Да, милая! Понимаю, давай поговорим о ““чувствах””… Люди, утверждающие, что никогда не повысили голоса, живут, бля, на другой планете!А уж в те времена быть мужем и женой было и вовсе непросто. Даже не представляю себе, каково это отпахать в ночную, утром попрощаться с женой на целый день и, в результате, не иметь сколько-нибудь приличного бабла.

Мой старичок был порядочным парнем, простым и старомодным. В смысле телосложения - “мухач”, и на носу очки в толстой черной оправе а ля Ронни Баркер.
- Может у тебя не будет приличного образования - любил поучать он – но хорошие манеры тебе ничего не стоят.
И сказанное претворял в жизнь: уступал женщинам место в автобусе или мог помочь старушке перейти через дорогу.

Отец был добрым человеком, мне его очень не хватает.
Теперь понимаю, что он был немного ипохондриком и эту боязнь докторов я мог унаследовать от него. Отец постоянно жаловался на ногу, постоянно обматывался бинтами, но чтобы пойти к врачу- это нет. Предпочел чтобы его скрутило, чем идти на обследование. Панически боялся докторов, впрочем не он один в таком возрасте. При этом не взял ни одного отгула. Если бы почувствовал себя так плохо, чтобы остаться дома, нужно было готовиться к похоронам.

С абсолютной уверенностью я не унаследовал от него склонностей к дурным привычкам. Папа пропускал пару бокалов пива, но никогда не напивался. Мэйксон стаут - вот что он любил больше всего. Заглядывал в рабочий клуб чтобы потусоваваться с коллегами по работе и возвращался домой напевая: “Хорошо, что есть на свете это счастье - путь домой”(Show me the way to go home). И на этом все! Ни разу я не видел его блюющим, ползающим по земле с обоссаными штанами. Просто у него было хорошее настроение. Время от времени, по воскресеньям брал меня с собой в пивную. Потом я играл на улице, слышал как он горланит песни. Подумал тогда:” Е мое! Лимонад, который пьет папа должно быть обалденный!” У меня было буйное воображение. Долго я ломал голову каково же пиво на вкус а когда в наконец то попробовал, подумал:” Что за хрень! Папа ни за что бы это не выпил!” Однако быстро открыл тот факт что после пива человек чувствует себя несколько иначе, а я за то, чтобы чувствовать себя иначе, был готов пойти на все. В возрасте 18 лет осушал бокал в пять секунд.

В нашей семье не только папа любил петь навеселе. Мама и сестры не отставали. Джин приносила домой пластинки Чака Берри и Элвиса Пресли, все учили тексты, а в субботу вечером организовывали небольшие семейные концерты. Сестры даже выучили напамять несколько номеров Эверли Бразерс. Собственно на одном из таких междусобойчиков я впервые выступил в качестве вокалиста. Я спел хит Living Doll Клиффа Ричарда, его крутили тогда по радио. Мне и не снилась карьера певца, просто такой поворот событий не принимался в расчет. Я был уверен что если нужно заработать бабки, то должен как все в Астоне идти на завод или грабануть банк.

Причем второй вариант не исключался.

У меня была врожденная смекалка к правонарушениям и я даже нашел себе сообщника. Парня звали Патрик Мерфи и жили мы на одной улице. Семейства Мерфи и Озборнов дружили, хотя дети первых, нормальных католиков, учились в другой школе. Началось все с того что мы ходили с Патом воровать яблоки. Заметьте, вовсе не для того чтобы их продавать. Мы их хавали без разбору, потому что были голодными, а когда попадалось гнилое- на несколько дней понос был обеспечен.Было поблизости укромное местечко, где Тринити Роуд сходилась с другой улицей, благодаря чему достаточно было наклониться за ограждение, расправить рубаху и наполнить ее яблоками с деревьев, растущих на другой стороне. Однажды, когда я влез на ограду и маячил там как беременный яблоками контрабандист, хозяин заметил это и натравил на меня двух волкодавов. Они напали сзади, я свалился в сад и грохнулся головой о землю. В мгновение ока под глазом напух большой черный фингал. Когда такой красивый я вернулся домой, папаня разозлился не на шутку. А в больнице врачи осуществили второй этап издевательств.
Несмортя ни на что я и дальше корешил с Патом.

На смену яблокам пришла “зачистка” парковочных автоматов. Потом начались мелкие кражи в магазине. У моих предков было шестеро детей и мы не жировали. Человек совершает самые отвратительные поступки, лишь бы набить брюхо. Лично для меня это вовсе не повод для гордости, я не принадлежу к тому типу людей, которые говорят: “Сейчас я в шоколаде, бабла хватает, чего ворошить прошлое…”

Это же мои корни.

Потом мы придумали такой прикол: в день матча, у стадиона “Астон Виллы”, мы собирали по полшиллинга за “охрану” машины. В те времена тачку на ключ никто не запирал и у нас был повод подурачиться внутри. Попробовали зарабатывать на жизнь мойкой авто. Задумка была гениальной, но однажды нам взбрело в голову надраить одному лоху машину щеткой по металлу. Не успела тачила высохнуть, как с нее слезла половина краски. “Удовлетворенный” клиент порвал нам очко на британский флаг.

Наперекор влечениям, я вовсе не был конченым человеком. Я был просто мальчишкой, попавшим под влияние местных шаек. Помню наши забавы. Сходилась улица на улицу, мы забрасывали друг друга камнями, а из крышек мусорных баков делали щиты, ну прям как древние греки против римлян. Было прикольно до тех пор, пока кто-то не заехал противнику камнем в табло и поверженного, с лицом, залитым кровью, забрала скорая.
Играли в войнушку. Делали бомбы собственного производства. Покупали кучу петард за один пенс, вытряхивали из них порох, сгибали один конец медной трубки, в середине делали отверстие, засыпали внутрь порох, заворачивали другой конец трубки, вставляли фитиль от петарды в подготовленное отверстие. Оставалось только поджечь спичку и валить, причем очень быстро.

Бабах!

Хе-хе-хе.

Не все, что мы делали было запрещено и вовсе не означало- безопасно.

Однажды с Патом мы вырыли землянку в твердой глиняной насыпи, затащили внутрь каркас от старой кровати и какие-то доски, а в потолке вместо трубы была обыкновенная дыра. Рядом стояли ржавые бочки, с которых мы прыгали на старую металлочерепицу, клевый трамплин, скажу я вам. Прыг- и приземляешься на крыше нашего блиндажа. Так продолжалось несколько недель, пока я не влетел внутрь через долбаную дыру и чуть не свернул себе шею.

Какое-то время Пат думал, что мне конец.

Но самое большое развлечение ждало нас на развалинах домов. Часами мы бродили по руинам, складывая фигуры из булыжника, разбивая что-нибудь, разжигая костры. И постоянно искали клад. Воображение работало на полных оборотах. У нас был огромный выбор разрушенных викторианских домов, тогда только начинали отстраивать Астон. Эти старые дома были величественны: можно было подуреть на трех, четырех этажах. Мы покупали сигареты по два пенса за штуку и покуривали в развороченных взрывами прихожих. Вудбайн, Парк Драйв- наши любимые сигареты. Сидит себе человек среди этой грязи и пыли, дымит папироской, вдыхая тяжелый желтый смог Бирмингема.

Эх, было времечко…

Я ненавидел школу, как же я ее ненавидел! До сих пор помню свой первый день в начальной школе им. принца Альберта в Астон. Я был пойман за шиворот и силой туда доставлен, вереща и брыкаясь по дороге.

Единствення вещь, которую я ждал в школе был звонок в четыре часа. Я не мог толком читать, поэтому не мог получить хорошие оценки. Ничто не оставалось в моей голове, и я не мог понять почему мои мозги похоже на бесполезное гребаное желе. Я смотрел на страницу в книге и она с таким же успехом могла быть на китайском. Я чувствовал себя бесполезным, прирожденным неудачником. Я перестал так считать, когда мне было тридцать и я узнал про дислексию и синдром дефицита внимания и гиперактивности. Никто не знал, о такой фигне в то время. В классе было сорок детей и если ты чего-то не понимаешь, учителя не пытаются тебе помочь, а просто позволяют дурачится. Так это и было. И когда кто-либо говорил мне о том, что я тупой, например когда мне надо было прочесть что-то вслух, я пытался развлечь весь класс. Я делал всевозможные сумашедшие вещи, чтобы рассмешить других детей.

Наверное, единственным преимуществом моей болезни было то, что дислектики очень креативны. Мы думаем не так как все. Но не уметь читать как все нормальные люди - это стыд и позор. Я всегда жалел что не получил лучшего образования. Книжки- это клево, в натуре! Зачитаться, бля – это феноменальное дело. У каждого должна быть такая возможность. За всю свою жизнь мне удалось дочитать книгу до последней страницы только пару раз. Раз в пятилетку у меня в голове что-то разблокируется и я стараюсь читать как можно больше. А когда снова включится блокада, могу только пялиться в книгу как баран на новые ворота.

Сколько себя помню, в школе все называли меня Оззи. Понятия не имею, кто это первым придумал, а также когда и зачем. Наверное это было уменьшительным от фамилии. И абсолютно соответствовало моей клоунской сущности. С тех пор как эта кликуха приклеилась ко мне, только моя семья продолжала называть меня Джон. Сегодня я вообще не реагирую на свое настоящее имя. Если кто-то говорит: ”Эй, Джон! Иди сюда!”- я даже не оборачиваюсь.

По окончании начальной школы я перешел в общеобразовательную гимназию на Бирчфилд Роуд в Перри Барр. А там уже носили униформу. Это было необязательно, но практически у всех она была, включая моего младшего брата, который прикидывался пай-мальчиком. Ежедневно приходил в школу в пиджачке, старых фланелевых брючках и рубашке с галстуком. А я красовался в заляпаных галошах, рваных джинсах и старых, пропахших потом, свитерах. Мистер Олдэм, директор школы, постоянно устраивал мне показательные выволочки, всякий раз я попадался ему на глаза:
- Джон Озборн! Приведи себя в порядок! Ты позоришь школу!- орал на весь коридор - Почему ты не берешь пример с брата?

И лишь однажды мистер Олдэм отозвался обо мне по-хорошему. Я стуканул ему, что, мол, один из старшеклассников попытался отравить рыбок в аквариуме и плеснул в воду средство для мытья посуды. Меня даже похвалили на линейке:
- Благодаря Джону Озборну нам удалось задержать негодяя, совершившего этот гнусный поступок.
Но мистер Олдэм и не знал, что это я пытался отравить рыбок, заливая Фэйри в аквариум. Только очканул на полпути. Зная, что пену в аквариуме и так повесят на меня,(я был виновником всего плохого, что случалось в школе) я решил что ничего не случится, если переведу стрелки на кого-нибудь другого. И план сработал.

Был один учитель, который мне нравился: мистер Черрингтон. Он был знатоком местной истории и однажды сводил нас в местечко Пимпл-хилл, в окрестности старого бирмингемского замка. Это было чертовски здорово. Он рассказывал об укреплениях, захоронениях и средневековых орудиях пыток. Для меня это был самый лучший урок, но я по-прежнему не получал хороших отметок, поскольку не умел ничего об этом написать. Довольно смешно, но единственным предметом, по которому я получал высшие баллы, было слесарное дело. Наверное потому, что отец был инструментальным мастером, и мне это естественным образом передалось. Я даже получил первый приз в школьном конкурсе, за металлическую оконную задвижку. Правда от этого я не перестал валять дурака. Учитель, мистер Лейн часто заканчивал тем, что лупил меня деревяшкой по заднице. Он бил меня так усердно, что мне казалось, она вот-вот отвалится. На самом деле, он был славным малым. Правда жуткий расист. Черт побери, он говорил такие вещи... за которые можно однажды сесть в тюрьму. Моей любимой проделкой на слесарных уроках было взять пенни и нагреть его паяльной лампой, потом оставить на столе мистера Лейна так, чтобы он его увидел и взял из любопытства.

сначала было слышно только: -Аааай!

И тут же:
-Озборн! Гаденыш!

Хи-хи-хи.

Ах, этот старый добрый прикол с монеткой! Полный отпад!

Когда мне было 11, ну может 12 лет, ребята постарше надо мной издевались. Поджидали меня после уроков, снимали с меня штаны и прикалывались. Плохо все это выглядело. Правда, меня не трахали и не дрочили мой болт, ничего подобного не было, так, для ржачки, как это пристало мальчишкам в их возрасте. Но мне было стыдно, в добавок, я был запуган и не мог рассказать об этом родителям. Дома мы часто донимали друг друга(ничего удивительного - в тесной клетушке жило шестеро детей), но именно поэтому не видел смысла жаловаться. Мне казалось, что это я виноват.
По крайней мере решил, когда я выросту и у меня будут дети, скажу им: “Не бойтесь рассказывать маме и папе о своих проблемах. Вы знаете что такое хорошо и что такое плохо! И если кто-то захочет сделать с вашим телом что-то, что не нравится вам, просто идите с этим к родителям.”
И поверьте, если бы я узнал, что какой-то подонок причинит им боль, спустил кровушки этому сукиному сыну.

В конце концов, нашелся способ как покончить с этими преследованиями. Я заприметил самого большого парня на площадке и кривлялся до тех пор, пока тот не рассмеялся. На вид мой великан был чем то средним между кирпичным “очком” и долбанной горой Сноудон. Если бы кто- то на меня наехал, то ему бы пришлось пару недель питаться в столовой через соломинку. А на самом деле это был добродушный великан.С тех пор как мы подружились, никто уже надо мной не прикалывался – и очень хорошо, т.к. дрался я так же плохо как и читал.

Одним из ребят, которые со мной не задирались, был Тони Айомми. Он был на один класс старше меня и его знали все, так как он умел играть на гитаре. Хотя он и не задирался, я все равно его побаивался и ощущал его превосходство: это был крупный парень приятной наружности, который нравился девчонкам. А в драке ему не было равных. Его было не остановить. Так как он был постарше меня, возможно несколько раз и пнул меня в зад или еще как-то достал, но не более того. Из школьного общения с ним я лучше всего помню тот день, когда нам разрешили принести в класс свои рождественские подарки. Тони заявился с этой ярко-красной электрогитарой. Помнится, она тогда показалась мне самым крутым, что я видел в жизни. Мне всегда хотелось играть самому, но у предков не было денег, чтобы купить мне инструмент, да и у меня все равно не нашлось бы терпения выучиться. Моего внимания к предмету хватало только на пять секунд. Но Тони и в самом деле умел играть. Он был невероятно талантлив от природы: если бы ему дали какие-нибудь монгольские курдючные дудки, он бы за пару часов научился извлекать из них блюзовый рифф. В школе я всегда задавался вопросом о возможном будущем Тони Айомми.

Должно было пройти еще несколько лет, прежде чем наши пути вновь пересеклись.

Становясь старше, я все меньше времени проводил в классе и все больше курил в школьном туалете. Курил так много, что вечно не успевал к утренней перекличке, которую проводил школьный тренер по регби мистер Джонс. Он меня ненавидел. Постоянно запирал в наказание или глумился в присутствии остальных ребят. Больше всего на свете он любил дубасить меня ботинком. Посылал к полке с теннисной обувью в конце классной комнаты, чтобы я выбрал самый крупный ботинок и нес ему. Потом он подходил к полке с проверкой и если находил там экземпляр покрупнее, я получал удвоенное количество ударов по заднице. Это был злейший садист во всей школе.
И еще одну вещь с нами проделывал мистер Джонс, каждое утро он выстраивал весь класс шеренгой и прохаживался позади нас туда-сюда, разглядывая наши шеи, дабы убедиться что мы моемся по утрам. Если ему казалось, что у тебя грязная шея, он проводил по ней белым полотенцем и если на нем оставались следы, тащил тебя за шиворот к раковине в углу и скреб как животное.

Он был злейшим садистом во всей школе, этот мистер Джонс.

Не надо было долго размышлять, чтобы понять, что у моих родителей денег меньше чем в остальных семьях. Конечно, мы не отдыхали на Майорке каждое лето, не с шестью Озборнами, которых надо было одевать и кормить. Я даже не видел море, пока мне не исполнилось четырнадцать. Спасибо тете Аде, что жила в Сандерленде. И я не видел океана – воды в которой не плавают фекалии и от которой не окочуришься в три секунда от холода – пока мне не исполнилось двадцать.

Были и другие способы догадаться, что мы без гроша. Например, вместо туалетной бумаги нам приходилось пользоваться газетой, а зимние ботинки я носил и летом, потому что другой обуви у меня не было. А так же тот факт, что мама никогда не покупала мне нижнее белье.
А еще был хитрющий парень, который ходил по домам и просил денег. Мы прозвали его "тук-тук". По сути, он был комивояжером, который продавал маме свое барахло по каталогу, используя жульническую систему кредитов. Каждую неделю он возвращался, чтобы собрать платежи. Но, у моей мамы никогда не было денег, поэтому она посылала меня к двери, сказать что ее нет дома. Меня это достало и я сказал "Мама говорит, что ее нет дома".

Год спустя я раззобрался с этим, открыв дверь "тук-туку" я оплатил мамины счета. Затем, сказал ему, чтобы он свалил и больше не возвращался. Но это не помогло. Спустя две недели я вернулся домой и увидел, что маме доставили костюм из трех предметов. Не надо быть гением, чтобы догадаться от кого она его получила.

С деньгами было так напряжено, что самым страшным днем в моего детства, было мое день рождение, когда мама дала мне десять шиллингов, чтобы я купил себе фонарик, такой что мог светить разными цветам, а по дороге домой, я потерял сдачу. Я, наверное, потратил четыре или пять часов, осматирвая каждую канаву Астона, куда могли бы закатиться эти монетки. Самое забавное, что я даже не помню, что по возвращению домой мне сказала мама. Все что осталось в памяти, так это гребаный ужас. Не то чтобы жизнь на Лодж Роуд была плохой, но и обалденного счастья, в плане быта, тоже не было.

Начать хотя бы с того, что моя мать не была Джулией Чайлд (американский шеф-повар французской кухни, ведущая на американском телевидении).

Каждое воскресение она потела на кухне, готовя ланч, а мы в страхе ожидали, что же получится. Но, пожаловаться было нельзя. Однажды я ел кабачек, по вкусу напоминавший мыло. Джин увидела мое лицо и заехала мне по ребра, со словами "Молчи, ни слова". Но, у меня скрутило кишки на столько, что я думал сдохну от отравления кабачком. Я уже собирался, что-то сказать, когда из паба вернулся мой отец, снял пальто и сразу сел за стол. Он взял вилку наколол кабачек, но когда поднял ко рту, с нее свисал комок спутаной проволоки! Боже храни мою старую мать, она сварила проволочную мочалку.

Мы все бросились в сортир, чтобы проблеваться.

В другой раз, моя мама сделала сэндвич с вареным яйцом. Я приподнял хлеб, и под ним оказался пепел с окурком.

Спасибо, мама.

Что я могу сказать, школьые обеды спасли мою жизнь. Это была т немногое, что мне нравилось в гребаном образовании. Школьные обеды были восхительны. Основное блюди и пуддинг. Это было превосходно. Сейчас, выбираешь что-то и сразу же думаешь "О, в этом 200 каллорий" или "О, в этом восемь грамм насыщенных жиров". Но, в то время, такой фигни как калории не было. Была лишь еда на тарелке. Которой всегда было мало, как мне тогда казалось. Каждой утро, я пытался придумать отмазку, чтобы закосить от школы. Но, никто мне не верил.

Как в тот день, когда я услышал привидение.

Я был на кухне, собирался уходить. Была зима и дикий холод, а у нас в кране не было горячий воды, поэтому я подогревал ее в кастрюле, чтобы вымыть посуду в раковине. И услышал голос, который повторял "Озборн, Озборн, Озборн".

В то время, мой отец работал по ночам, поэтому он собирал нас в школу по утрам, до того как ложился спать.Я повернулся к моему старику и сказал "Папа!, папа! Я слышу как кто-то выкрикивает нашу фамилию! Я думаю, это привидение! Думаю, в нашем доме завелось привидение!"

Он оторвался от газеты и посмотрел на меня.

"Хорошая попытка, сын", сказал он "Ты пойдешь в школу, с привидением или без. Поторопись с мытьем посуды"

Но голос не пропадал.

"Озборн, Озборн, Озборн"

"Но, папа!" крикнул я "Прислушайся!"

Наконец, мой папа тоже услышал его.

"Озборн, Озборн, Озборн"

Похоже, голос шел из сада. Мы выбежали в двоем, я адже без обуви, но в саду было пусто. Затем, мы опять услышали голос, но на этот раз он был громче. "Озборн, Озборн, Озборн". Он шел с другой стороны забора. Мы посмотрели через соседний забор и увидели ее там, нашу соседку лежащую на земле, в сугробе. Она наверное, подскользнулась и упала. И если бы не мы, то она бы замерзла на смерть. Затем, мы с отцом перелезли через забор, подняли и отвели ее в дом, в котором никогда не бывали раньше, хотя жили по соседству с незапамятных времен. Это было очень печально. Старушка посвятила себя детям, когда во время войны, ее мужа отправили во Францию, где его убили фашисты. Хуже того, ее дети умерли во время бомбежки. Но, она жила так, будто они были живы. По всюду в доме, были фотографии, лежала одежда, игрушки. Весь дом, как будто застыл во времени. Это была самая душераздирающая вещь, которую я когда-либо видел. Я помню мамин удивленый взглдя, когда позже она вышла из этого дома.

Это поражает, не так ли? Живешь в двух шагах от соседа, но ничего о нем не знаешь.

В тот день я опоздал в школу, но мистера Джонса не волновала причина, потому что я каждый раз опаздывал. Для него это был еще один повод сделать мою жизнь невыносимой. В одно утро, возможно в тот день, когда мы нашли старшку в сугробе, но я не уверен, я настолько поздал к началу переклички, что уже собрался новый класс.

Этот школьный день был для меня особенным, потому что отец дал мне связку металлических стержней с фабрики Дженерал Электрик, чтобы я мог сделать несколько отверток в слесарном классе мистера Лейна. Стержни были у меня в ранце, и мне не терпелось достать их и показать товарищам.

Но этот день был испорчен едва успев начаться. Помню как стоял я перед столом мистера Джонса, а он выплескивал на меня свою злобу, в то время как уже рассаживались по местам ребята из другого класса. Я был так растерян, что готов был забиться в какую-нибудь дыру и не вылезать.

"Осборн," - орал он, "ты позоришь себя и всю школу. Неси сюда ботинок."

В комнате воцарилась такая тишина, что был бы слышен и мышиный пук.

"Но сэр.."

"Принеси мне ботинок, Осборн и уж позаботься чтобы самый большой, или я так чертовски крепко надеру тебе задницу, что месяц не сможешь садиться."

Я оглянулся на все эти странные, уставившиеся на меня лица. Понимаете, мне хотелось умереть к чертям собачьим. Ребята были из на год старшего класса и попросту смотрели на меня как на какого-то придурка. Я опустил голову и проделал путь позора к задней стене класса. Кто-то попытался подставить мне ногу. Потом еще один выставил передо мной портфель, чтобы мне пришлось его обходить. Все мое тело шаталось и коченело, а лицо предательски горело. Мне не хотелось плакать в присутствии старших ребят, но я почувствовал, что начинаю рыдать. Подошел к полке и нашел ботинок, - я был настолько взволнован тем, что все на меня смотрят, что даже не мог отличить какой из них самый большой - и отнес его туда, где стоял мистер Джонс. Я отдал его ему, не поднимая глаз.

"И этот по-твоему самый большой?" - наступает мистер Джонс. Потом он шагает в конец класса, рассматривает полку, возвращается с ботинком побольше и велит мне нагнуться.

Все продолжают смотреть. Тут я делаю над собой невероятное усилие чтобы не рыдать, и из моего носа текут поганые сопли, так что я вытираю их тыльной стороной ладони.

"Я сказал нагнуться, Осборн!"

И я делаю как он велит. Потом он поднимает руку в полный размах и со всей силой опускает проклятый ботинок 10-го размера.

Аааааааааааааааа!!

Это чертовски больно. Потом этом негодяй проделывает это еще раз. И еще. На третий или четвертый раз меня это достало окончательно. Я внезапно разозлился. Просто до бешеной, слепой ярости. Так что, когда он опускает на меня ботинок с очередным ударом, я бросаюсь к своему ранцу, достаю папины металлические стержни и со всей силы швыряю их в жирное, потное лицо мистера Джонса. Я никогда не был хорошим спортсменом, но в тот момент я смог бы сделать достойную подачу в игре за английскую сборную по крикету. Мистер Джонс отшатнулся с окровавленным носом и тут я осознал содеянное. Класс тяжело вздыхает. Чееее..рт. Я удираю, изо всех сил перебирая ногами, сначала из класса, потом по коридору, прочь из школы, через чертов проезд, за ворота и дорогой к дому номер 14 по Лодж Роуд. Я сразу взбежал по лестнице в спальню к отцу и разбудил его. И разразился слезами.

Он был озадачен.

Не насчет меня, слава Богу, а насчет мистера Джонса. Тут же отправился в школу и потребовал встречи с мистером Олдэмом. Ругань слышна была на всю школу. Мистер Олдэм сказал что ничего не слышал о проделках мистера Джонса с теннисными ботинками, но пообещал вникнуть в ситуацию. Отец сказал, что чертовски правильно, если вникнет. После этого я больше не подвергался избиениям.

В школе я не очень-то годился в Ромео - большинство девчонок считали меня психом, но одно время у меня была подружка по имени Джейн. Она училась в школе для девочек на той же улице. Я был от нее без ума. Хорошее было время. Когда подходило время встречи, я сначала шел в школьный туалет и натирал волосы мылом, чтобы держались, а она чтобы считала меня крутым. Но однажды пошел дождь, и когда я добрался до места, голова выглядела как только что из джакузи, а все это мыло капало со лба прямо в глаза. Она на меня взглянула и отрезала: Что за чертовщиной ты занимаешься? Убила на месте. Сердце разбилось к чертям собачьим. Позже, через несколько лет, я увидел как она выходит из клуба в Астоне, на ней лица не было, и я подумал, чем же она так расстроена.

Были и другие девчонки, но чаще всего заканчивалоь ничем. Я вскоре понял, как больно видеть когда понравившаяся девчонка проходит мимо с другим парнем. Стоять и ждать тоже не было большим удовольствием. Один раз я собирался встретиться с девчонкой у входа в отель Краун-энд-Кашн в Перри Барр. Когда я добрался до места к 7-30, заморосил дождь, а ее нигде не было видно. Я сказал себе, "Ну через полчаса она будет здесь". И я подождал до восьми. Ничего не изменилось. Я отвел на ожидание еще полчаса. Все то же. В конечном счете прождал до десяти. Потом просто пошел домой, промокший, грустный и отвергнутый. Теперь, когда я уже отец, конечно задумываюсь, "Что же черт возьми со мной было не в порядке"? Сам бы я не отпустил свою дочку в дождь к какому-то школьному приятелю.

Это была лишь щенячья любовь в те дни. Ты чувствовал себя взрослым, но на самом деле таким не являлся. В другой раз, когда мне было лет четырнадцать, я взял эту девушку в кино. Я хотел выглядеть как Jack the Lad (английская фолк-рок группа 70-х), поэтому я решил курить чтобы произвести на нее впечатление. Я курил немного до того, но не так много как в тот раз. В эту ночь у меня было пять сигарет и копеечная коробка спичек в кармане. Так что я сижу в этом кинотеатре, стараясь походить на крутого, и вдруг меня пробирает чертовски холодный пот. Я думаю, что бл@ть случилось со мной? Потом я отрыгиваю и чувствую, что сейчас блевану. Я бегу в туалет запираюсь в кабинке и чуть не выкашливаю нахер свои кишки. Я был так чертовски болен, чувак. Я потащил себя к выходу и направился прямо домой, облевав всю дорогу. Я не знаю, что случилось с девченкой, но по крайней мере она получила коробку конфет за это.

Мой отец не был столь же счастлив. Он был бледен, когда встретил меня.

"Сын, ты выглядишь, как долбаный идиот", он сказал.

Я получил работу которой наслаждался

Это было волшебство

Это было моей защитой.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10273/31824

Переводчики: ivanotti, Arathlor, Alex_ander, tomsoier

horslayer, yamshchikova, 55