Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Часть 1. Глава1.Метро под свинарником.Тореадоры из Васюковки. Собакевич

Часть первая

которую рассказывает Павлуша Завгородний

Невероятные приключения Робинзона Кукурузо и его верного друга и одноклассника Павлуши Завгородного в школе, дома и на необитаемом острове возле села Васюковки

Всеволод Зиновьевич Нестайко

30 января 1930, Бердичев

Глава 1

Метро под свинарником. Тореадоры из Васюковки. Собакевич

— Вот бедокур, авантюрист сопливый! Ванька-а! Вылезай сейчас же! А то таких горячих отсыплю - неделю чесаться будешь! Вылезай, слышишь?

Мы лежим в густых сорняках за овином, уткнувшись в землю носами, и не дышим.

— Вылазь, неслух, не то хуже будет! Ты ж меня знаешь!

- Знаю, знаю, - еле слышно вздыхает, мой друг и наконец-то осмеливается подать голос.

- Деда! - жалобно откликается он.

- Давай-давай!

- Деда, - еще жалобнее повторяет мой друг, - вы отойдите за хату, мы вылезем. А то ж вы драться будете.

— Они мне ещё условия ставят, малявки! А ну вылазьте!

- Да мы ж не хотели. Мы ж хотели метро. Такое, как в Киеве.

— Я вам дам метра́! Я вам такого метра́ дам, что...

- Мы ж не знали. Мы сейчас все закидаем - ничего и видно не будет. Отойдите, деда.

Долго еще продолжаются переговоры. Наконец-то дед в последний раз ругнулся, закашлялся, плюнул и пошаркал за хату.

Мы вылезаем из сорняков.

Возле свинарника нас встречает гундосым хрюканьем пятипудовая свинья Манюня, противная и пятнистая, как географическая карта.

У-у, скотина! Чтоб ты ...

Это из-за неё мы попали в беду.

У нас была прекрасная, благородная идея - провести под свинарником метро. Это должно было быть сюрпризом. Первая линия метро в - Васюковке! Станция "Овин" - станция "Кривая груша". Три копейки в один конец. Родственники - бесплатно. С учительницы арифметики - пять копеек.

Мы уже подкопались почти до половины свинарника, и внезапно - непредвиденная катастрофа! - проклятая свинья Манюня провалилась в наше метро. Провалиться она сумела, а вот вылезти-фигушки! И подняла такой визг, что пришоркал дед. Ну и ...

Горько вздыхая, мы засыпаем метро. Раз за разом воровато оглядываемся — не застанет нас врасплох дед, чтобы надрать уши. Хоть и обещал он, что не тронет, пока не кончим, но кто его знает... Вы бы послушали, как он ругался, когда вытаскивал свинюку! Ох и ругался! И где он таких слов набрался?

Но деда не видно. И пока мы работаем (а дело это нудное и долгое), я вас познакомлю с моим другом.

Вы, конечно, знаете, что есть такой осторов — Ява. В Индийском океане. Те, которые Ява, Суматра, Борнео, Целебес — Большие Зондские.

Ну, так Ява - это не остров.

Ява - это мой лучший дружбан и напарник. Ява Рень.

Странно вам, наверное, что это за имя такое - Ява? Это он сам себя так назвал, когда ему года полтора было. Или это он, пискля малая, хотел сказать: "Я - Ваня", а вышло "Ява", или то "Иван" у него так прозвучал (на самом деле его Иваном зовут), но прицепилось это "Ява" к нему, как репейник к собачьему хвосту. Даже милиционер товарищ Валигура, что живет в нашем селе, так его зовет.

У них вообще вся семья интересная.

Отец на скрипке играет. Корову - Контрибуцией зовут. А дед (вы уже с ним знакомы) - ярый охотник, на охоте, когда стреляет, левый глаз портянкой завязывает. Потому что у него левый глаз без правого не прищуривается. Как левый прищурит - правый сам закрывается. Но и стреляет Дед Варава с той портянкой, ох же и стреляет!

Городские охотники, что на "Волгах" из Киева приезжают, только ахают.

"Вы, дедушка, абсолютный чемпион", - говорят.

В честь старого Реня даже полевое озеро, что возле нашего села, люди Реневым назвали.

Явина же мать - депутат райсовета, звеньевая кукурузоводов.

Как-то Ява с Яришкой, сестричкой младшей, поссорился и при всех пощечин ей надавал. Так она, вместо того чтобы заплакать, внезапно как закричит:

- Опозолил! - Она букву "р" не выговаривает.
- Маму-депутата на все село опозолил. Залаза челтова!

Такого шума наделала - Ява не знал, куда и глаза деть. Стоял-стоял, красный как рак, а потом как дал деру - только пятки засверкали.

Такое только раз было. А вообще-то характер у Явы ого-го! Сталь, а не характер. Таких на миллион только один и бывает.

Ява сам говорил:

- Мы, - говорил, - с тобой, Павлуша, парни будь здоров. Точно-точно, без обмана, мы таки парни с фантазией. Скажи?

- С фантазией, - поддакивал я.

- Ты слыхал, как дед Салимон вчера возле сельмага сказал: "Вон, говорит, Ява и Павлуша пошли. Вот парни! Орлы! Соколы! Гангстеры, а не парни! Кутузка по ним плачет!".

- Слыхал. Точно.

- Нужно, чтобы все о нас так говорили. Нужно, чтобы слава о нас гремела на всю Васюковку, как радио на Первомай.

- Нужно, - соглашался я.

И Ява все время придумывал разные штуки-дрюки ради нашей славы.

Поэтому мы с ним поймали в лесу сычика и выпустили в клубе во время лекции на тему "Воспитание детей в семье". Лектор упал с трибуны и вылил себе на голову графин с водой.

А старые дедовы подштанники на телевизионную антенну над клубом, думаете, кто повесил? Мы, конечно.

А то как-то летом Ява сказал:

- Давай устроим бой быков.

- А? - не сразу понял я.

- Ты помнишь, мы в клубе зарубежное кино смотрели "Тореадор"?

- Ага... И что?

- Помнишь, на арене разозленный бык, а тут дядька в шляпе, с кинжалом, перед ним танцует.

— Так-так-так…

- А потом - рраз! Бык - брык! И аплодисменты.

- Ага. Здорово... Но это же убивать нужно. Кто же нам поголовье убивать позволит?

- Тю, дурак! Убивать! Что это тебе - мясозаготовка, что ли. Это же зрелище. На стадионе. Вроде футбола. Главное тут - красиво вымахивать красной плахтой и ловко изворачиваться, чтобы рогом не зацепило. Ты же видел. Тореадоры - это храбрейшие герои и ловкачи. Главное тут - тренировки и скорость. Понимаешь? Впервые в истории Васюковки - бой быков. Тореадор Иван Рень и тореадор Павло Завгородный! Гости съезжаются со всей Украины. Трансляция по радио и по телевизору. Даже в Жмеринке видно будет.

Я улыбнулся. Это было здорово. По радио, по телевизору и вообще...

Мы уселись поудобнее и стали обсуждать подробности. Сначала — бык. Кандидатура колхозного бугая Петьки была отклонена сразу же. Это такое страшилище, что его даже зоотехник Иван Свиридович боится. Глазища — фарами тракторными горят. Землю ногами гребет как эскаватор.

Этим летом один дачник чуть не умер от испуга. Лежал на выгоне голый-голенький - загорал. Голова под зонтиком, все остальное на солнце. И внезапно - Петька. Дачник как рванет. Бугай за ним. Дачник толстый, с брюшком. Видит - не убежит. А тут телеграфный столб на дороге. Как тот дачник на столб вскарабкался - до сих пор неизвестно. Но факт - полдня загорал на изоляторах, держась за провода, аж пока не подъехал комбайнер Коля на комбайне и не снял его. Дачник штаны надел и сразу на станцию: домой ехать.

Нет, пускай с бугаем Петькой враги наши бьются.

Второй кандидатурой был козел Жора. Это я его кандидатуру выдвинул, чтобы отомстить. Очень мне противен был козел Жора, потому что съел мою рубашку, когда в луже купался.

Но Ява меня не поддержал.

- Нет, - сказал он, - Жора очень болтливый. Все время мекает. Мы и аплодисментов не услышим. И говорится про бой быков, а не козлов. Нужно, чтобы было что-то бычье, коровье что-то - большое и круторогое.

— Коровье? - говорю. - Слушай, так может, взять просто корову? Потому что, кроме Петьки, с быками у нас туго, а коров сколько хочешь. И вообще нигде не сказано, что обязательно должен быть бык.

Ява задумался:

- Кто его знает, может и так.

- Тогда, - говорю, - лучшей кандидатуры, чем ваша Контрибуция, и не придумаешь.

- А почему Контрибуция? Почему не ваша Манька?

- Потому что у нашей Маньки теленок и один рог сломан. Ты хочешь, чтобы над нами смеялись? Тореадоры с однорогой коровой! Карикатура. Такого еще никогда в мире не было.

- Можно, конечно, и Контрибуцию. Но она немного психическая.

- Что значит "психическая"! Скажи лучше, что ты просто мамы боишься.

- Я - боюсь? Вот я сейчас дам тебе в ухо, и ты увидишь, как я боюсь. А ну забери свои слова назад!

- Я забираю, но ты все равно боишься.

- Боюсь?

- Боишься...

- Боюсь?

- Боишься...

Я схватился рукой за ухо и в свою очередь влепил Яве кулаком в живот. Мы покатились по траве и выкатились на дорогу. Все, что было на дороге плохого, мы, качаясь, собрали на свои штаны и рубашки. Первым опомнился я.

— Погоди, - говорю, - хватит. А то вместо боя быков у нас вышел бой дураков.

— Это ж ты виноват. Ну, ладно, попробуем Контрибуцию. Завтра погоним пасти и попробуем. А то твоя Манька действительно для телевизора не подходит. Ещё люди подумают, что это не корова, а собака.

Драться мне уже надоело, и я сделал вид, что не понял, как сильно он нашу Маньку обидел.

На следующее утро мы встретились на дороге, ведущей на выгон. Я гнал Маньку, Ява- контрибуцию. Коровы плелись, легкомысленно махая хвостами и не подозревали, какой это исторический день.

У Явы на голове была широкополая дамская шляпка, которая осталась нам в наследство от одной дачницы, которая отдыхала у нас в позапрошлом году. Шляпка была на Яву велика и съезжала на глаза. Чтобы хоть что-то видеть и не упасть, Ява приходилось всё время дергать головой, поправляя её. Как будто он кланяется кому-то.

Под мышкой у меня был коврик. Это был знаменитый коврик. Я его помню столько, сколько вообще что-то помню. Он висел над моей кроватью. Коврик был красный, и на нем вышито трое смешных щенков, которые сидели, прижавшись друг к дружке головами. Это были Цюця, Гава и Рева, про которых мне мама когда-то рассказывала разные "сказочки", пока я не засыпал. Последние два года, так как я уже вырос, коврик лежал в сундуке, и теперь от Цюци, Гавы и Ревы сильно несло нафталином.

Коврик и шляпка - это был наш тореадорский инвентарь. По дороге мы еще вырезали из орешника две прекрасные шпаги. Мы были в полной боеготовности.

Мы шли и пели арию Хозе из оперы Бизе "Кармен", которую много раз слышали по радио.

Торе-гадор, сыеле-ге-е в бой, торе-гадор, торе-гадор...

Там ждет тебя-га любовь, там ждет тебя-га-га любовь.

Мы пели и не знали, что нас ждет.

Небо было синее-синее - настоящее испанское небо

Погода - как раз подходящая для боя быков.

Мы погнали коров аж на край выгона, туда, где пруд, - подальше от человеческих глаз.

- Отгони свою Маньку в сторону, чтобы не мешала, - сказав Ява, - и давай начинать.

Я не стал спорить. Тем более, Манька у нас очень нервная, ей лучше не видеть боя быков.

Ява поправил на голове шляпку, подтянул штаны, взял мой коврик и, пританцовывая, на цыпочках стал подходить к Контрибуции. Подошёл к самой морде и принялся махать ковриком перед глазами. Я затаил дыхание - сейчас начнётся...

Ява замахал ковриком еще сильнее.

Контрибуция - ни звука!

Спокойно себе щипает траву.

Ява мазнул её ковриком по ноздрям. Контрибуция только морду отвернула.

Ява раздраженно взвизгнул и со всей силы шлепнул ее ковриком. Контрибуция, лениво передвигая ногами, повернулась к Яве хвостом.

Ява снова забежал спереди и начал пританцовывать...

Через полчаса он сказал:

- Она ко мне просто привыкла, она меня любит и потому не хочет... Давай-ка ты!

Через час, запыхавшись, я сказал:

- Какое-то бревно, а не корова. Жаль, что у Маньки нет рога, я бы тогда показал, что такое настоящая тореадорская корова.

Ява снова сменил меня. Он каждый раз менял тактику: то подходил к корове тихонько и неожиданно бил ковриком, то наскакивал с разгона, то набегал сбоку. Контрибуция не принимала бой. Вихры у нас намокли, коврик нервно дергался в руках - казалось, что Цюця, Гава и Рева вот-вот залают. А Контрибуция - хоть бы что, не обращала на нас никакого внимания.

Один раз, когда Ява схватил Контрибуцию за ухо, она с укором взглянула на него своими грустными глазами и сказала:

- Му-у!

В переводе с коровьего это, наверное, означало: "Идите, парни, отсюда. Не тревожьте меня".

Но мы вовремя не поняли предупреждения.

Тяжело дыша, мы прыгали вокруг нее, вызывая на бой. Яве было стыдно предо мной за свою Контрибуцию - это я видел.

Наконец-то разозленный Ява крикнул:

- Ударь, ну-ка ударь ее, Павлуша, хорошенько! Что - боишься?.. Ну, тогда я сам!

Он размахнулся и тюкнул Контрибуцию ногой по губе. И вдруг... Внезапно я увидел Яву где-то высоко в небе.

И оттуда, с неба, услышал его отчаянное визгливое:

- Аай-я-яй!

Бежать он начал, по-моему, еще в небе. Потому что когда его ноги коснулись земли, он уже во всю прыть мчался к пруду. Я рванул за ним. Там было наше единственное спасение. Мы с разгона влетели в пруд, поднимая целые гейзеры воды и грязи. Остановились где-то аж на середине. То, куда мы влетели, честно говоря, прудом можно было назвать лишь условно. Когда-то действительно здесь был большой пруд-копанка. Но он давно высох, заилился и превратился в обыкновеннейшую лужу. В самом глубоком месте нам было по шею. Именно в этом месте мы сейчас и стояли, переводя дух.

Контрибуция бегала вокруг лужи и мычала в наш адрес какие-то свои коровьи проклятия. В лужу лезть она не хотела. Она была брезгливая, опрятная корова. Мы это знали.

Мы стояли и молчали.

Дно лужи было вязкое, илистое. Мы по самый пуп стояли в противном скользком болоте. Только от пупа до шеи была вода - грязная, мутная и вонючая. Настоящие помои. Долго мы простояли с Явой в тех помоях. Полчаса не меньше. Аж пока Контрибуция не успокоилась и не отошла. Она ещё была очень гуманная и благородная корова, эта Контрибуция. Потому что она подкинула тореадора Яву не рогами, а только мордой. И когда мы наконец-то вылезли из лужи, несчастные и грязные, как поросята (просто как два куска грязи), она и словом не вспомнила нам нашего с ней обращения. Мы остались с ней друзьями. Ява после этого не только никогда её больше не ударил, а всегда угощал конфетами, которые давала ему мама.

И теперь, когда мы, сокрушенно вздыхая, засыпаем наше неудачное метро, Контрибуция выглядывает из коровника и сочувственно смотрит на нас. И нам даже кажется, что на глазах у нее слезы. Дорогая Контрибуция! Какое у тебя большое и нежное сердце! Ты единственная понимаешь и жалеешь нас. Спасибо тебе корова!

- Еще не закончили, лешаки? - так неожиданно прогремел сзади дед Варава, что мы аж присели. Мы потеряли бдительность и не усекли, что у нас за спинами делается. Попались таки.

Впереди стена свинарника, по бокам густые сорняки, сзади дед Варава. Бежать некуда. Так и замерли мы, присев, - как цыплята перед ястребом.

- Не бойтесь, не трону!

Эти слова выпрямили нас, разогнули нам ноги. И как велосипедным насосом кто-то качнул - мы вздохнули. И дрожащие губы сами собой растянулись в противно-льстивой улыбке. Но дед на улыбку нашу не ответил. Не любил дед таких улыбок. Суровый был дед Варава.

Лицо у него серое и в пятнах, как прошлогодняя листва. Губы тонкие и так сжаты, как будто во рту вода. Глаза без ресниц, круглые и недвижимые, как у петуха. Из-за тех глаз казалось, что дед всегда чем-то удивлен. Но это только казалось. Наверно, не было в мире ничего, что могло бы удивить деда Вараву. Восемьдесят третий год ему пошел.

- Кончайте, шалапуты, и идите вроки учить, экзамент на носу.

Мы скривились.Это мы знали. Но нам так не хотелось думать об этом. И кто придумал эти экзамены! Да еще и весной, когда воздух пахнет футболом и чурками-палками, когда птицы галдят, как бабы на базаре, и когда так солнечно и тепло, что мы с Явой уже трижды купались. Как же хорошо было в прошлом году, в четвертом классе. Никаких тебе экзаменов. Лучше было и не переходить в пятый. Никогда в жизни мы еще не сдавали экзаменов. Это будет первый раз. И хоть мы храбримся и говорим: "Наплевать!", но при мысли об экзамене у нас холодеет в животе. Лучше двадцать раз "метро" засыпать, чем один экзамен.

- Дед, кажется все. Так, как и было. Правда же? - робко спрашивает Ява, придавливая ногами свежую землю.

Дед криво смотрит на нашу работу - видно, что не очень доволен. Но говорит:

- Идите, идите уже. Но знайте, еще раз что-то подобное - уши пооторву и свиньям брошу.

Вжимаясь спиной в сорняки, мы бочком проходим мимо деда и, как только обходим его, бежим со всех ног.

И как раз вовремя: еще мгновение - заскорузлая дедова рука с размаху припечатала бы наши штаны.

Я живу по-соседству с Явой. И через минуту мы уже пытаемся отдышаться в нашем саду.

Мы сидим в картошке под вишней. Сидим и грустим, что такая неудача постигла нас с этим "метром". Но долго грустить мы не умеем.

— Слушай, — вдруг говорит Ява, — а давай сделаем... подводную лодку.

— Давай, — не задумываясь,говорю я. И только потом спрашиваю: — А из чего?

- Из старой плоскодонки. Той, что возле ивы... полузатопленная.

— А как?

- Вычерпать воду, позатыкать дырки, просмолить, верх забить досками. Тут перископ, тут люк. На дно балласт.

— А двигатель?

- На веслах будет. Нам же не надо, чтоб очень быстроходная. Лишь бы подводная.

- А дышать?

- Через перископ.

- А на поверхность как выплывать?

- Балласт выкинем и выплывем.

- А если водой зальет и затопит?

- Ты что плавать не умеешь? Вот еще! "Как? Как?" Фигу с маком с тобой сделаешь!

- Сам ты фига с маком! Какой умный!

- Да ладно тебе, - сказал Ява примирительно. А я и не ответил ничего - сегодня ссориться не хотелось.

Мы проходили мимо старого колодца с журавлем, из которого давно уже и воду не брали - так заилился. Я наклонился и громко крикнул в душную, пропахшую плесенью и болотом темноту: "Го!". Я люблю гокать в колодец: такое "го" получается - аж в ушах трещит. Такого "го" нигде не услышишь, кроме как в колодце. Красота, а не "го".

Вот и сейчас..

- Го!..

- Го!

- Го!

Только эхо пошло - будто аж до центра земли.

И вдруг эхо превратилось в жалостное тонкое скавчание. Я навострил уши.

— Ява! — говорю. — Там кто-то есть.

— Ври!

— Ану гокни и послушай.

Я набрал воздуха и крикнул. Мы прислушались. И четко услышали с глубины плаксивое щенячье скавчание. Мы переглянулись.

— Какая-то свинья бросила туда щенка, — сказал Ява.

— Точно, — сказал я.

— Так что? — сказал Ява.

— Нужно вытащить, — сказал я. Хотя мог этого и не говорить. Потому что он таким тоном спросил, что это уже был и ответ.

— Значит, так, — сказал Ява. — Я сажусь в ведро и спускаюсь. А ты меня держишь.

— Как? Разве я тебя удержу?

— Ты и правда слабак. Не удержишь.

— Так, значит, я спускаюсь, а ты меня будешь держать, раз ты такой могучий.

— Нет, спускаться буду я. Я первый сказал. И... и у тебя ангина неделю назад была. Тебе нельзя в колодец. И вообще у тебя носоглотка.. Мы, знаешь что, привяжем верёвку вон к тому противовесу. И ты тащить будешь. Очень удобнно.

— А где взять верёвку?

— А вон привязь.

Так на ней же коза! Вместе с козой привяжем, или как?

- Коза так погуляет, нигде не денется.

- Ну ладно, давай.

- Мме-е-е! - радостно пропела свободная коза и сразу же убежала. Но нам некогда было ее воспитывать.

Ява сел в ведро, я взялся за верёвку, привязанную к противовесу на коротком плече журавля.

- Отпускай! Отпускай понемногу.

Операция началась.

Спуск прошел нормально. Мне было совсем не сложно отпускать веревку, и через полминуты послышалось глухое, как из бочки, Явино: "Стоп! Харош!"

Я кинулся к срубу:

- Алло! Колодценавт Ява! Как себя чувствуете?

- Отлично! Пульс нормальный. Невесомости нет. Давление 300 атмосфер. Принял на борт потерпевшего товарища Собакевича. Ой-ой-ой! Зачем ты отпустил! Тут столько грязи, что меня уже засасывает! Тяни быстрей!

Я ойкнул и кинулся обратно к верёвке. Вцепился двумя руками и начал тянуть.

Ого-го! Ох! Эх! Ух! Ну и тяжело! Тяну, прямо приседаю. Изо всех сил своих тяну, всем весом тела своего тяну вниз за привязь. И вдруг чувствую, что ноги мои отрываются от земли. Ой, горюшко! Это ж я сейчас поднимусь и буду висеть над землёй, как лягушка на крючке, только ногами дрыгать буду. Перевешивают меня Ява с щенком. Ой-ой-ой!

— Ява! — кричу в отчаянии. — Ява! Хватайся за брёвна, помогай, я в небо взлетаю!

Понял, видимо, Ява ситуацию, послушал меня, потому что мои пятки опять коснулись земли. А тут я ещё и ногой зацепился за корень, что как раз рядом со мной из земли выпнулся. Закряхтел я изо всех сил, - вот-вот жилы, как струны, со звоном полопаются, - и из колодца, как пузырь из носа, медленно появилась голова Явы.

Первым на землю ступил «товарищ Собакевич» — косматый, вислоухий рыжий щенок, а потом уже Ява.

Я сразу понял, что щенок - не с нашей стороны. У себя мы всех до одной собак знали - от огромного Гривка деда Салимона до вчера рождённых, слепых еще щенят бабы Меланьиной Жучки.

- Хотел бы я знать, кто его туда закинул, - сердито проскрипел Ява. - Ноги б повыдергивал!

- Какой-то фашист хотел избавиться, - сказал я. Щенок, наклонив голову набок, посмотрел сначала на Яву, потом - на меня, и завилял хвостом, благодаря за спасение. Вот и познакомились. Мы сразу понравились друг другу.

- Давай на речку! - сказал Ява. - Надо вымыть Собакевича - видишь какой!

То, что он Собакевич, а не Шарик, Полкан или Жучка, - не вызывало уже никакого сомнения. Имя, шутливо данное ему Явой в вонючей темноте колодца, пристало к нему сразу и навсегда.

Мы побежали к речке.

Подводная лодка из плоскодонки навечно канула в забвение...

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33372

Переводчики: Pike17, Dadana, Irriil, isapogoff

Oxania, celestekate, nastya1611, VickyM