Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 5. Карманная атомная бомба на транзисторах. Кто такой Фарадеевич?

Глава 5

Карманная атомная бомба на транзисторах. Кто такой Фарадеевич

И вот мы уже со всех ног бежим по селу. Вбегаем на колхозный двор, где стоит грузовик Кныша, и сразу же тормозим. Ху! Тут бежать уже нельзя, а то привлечем внимание. А нам нужно незаметно, тихонько забраться в кузов грузовика. И мы, засунув руки в карманы и независимо сплевывая, медленно бредем по двору. Навстречу нам белозубо усмехается чумазый (всё лицо в мазуте) комбайнер Гриша Чучеренко.

- Здорово, пацаны! Что - нужно гайку какую-нибудь стащить?

- Да нет, просто так... гуляем... - равнодушно процедил сквозь зубы Ява.

- Ну смотрите, если у меня полкомбайна пропадет, ноги пооткручиваю, - смеется Гриша и заходит в открытые двери мастерской.

Мы озираемся. Кажется, никто не смотрит.

- На абордаж! - командует Ява.

Раз-раз-раз! Оп! Он уже в кузове. Теперь я.

Раз-раз-раз!... Др-р-р!

А чтоб тебя! Зацепился. И - как штаны на заборе, повис с двух боков. Ни туда ни сюда.

Ява хватает меня за ворот - дёрг! Др-р-р-ррррр... Оп! Жабой упал я в кузов. Глядь - вот такой шмат штанов треугольником на бедре отвалился, тело моё грешное небесам выставил. Ой, будет мне от матери! Что ж, придется терпеть: за шпионами гоняться - не в карты играть.

Только бы Кныш в кузов не заглянул... А то повыбрасывает за шкирку, как щенков, он такой. Сколько не проси: "Дяденька, покатайте", - никогда не возьмет. И спрятаться, прикрыться нечем - совсем пустой кузов.

Как тут хлопнули дверцы, заурчал мотор — вздрогнула и тронулась машина.

Повезло! Не заглянул. И вновь подбрасывает нас на выбоинах - хорошо, что хоть стульев нет над головой. Ничего, выдержим - до аэродрома километров десять, не больше.

Мы всего по несколько синяков да по две-три шишки понабивали, как уже и приехали.

Когда машина остановилась и Кныш вышел (хлопнули дверцы), мы осторожненько и медленно-медленно высунули из-за бортов головы. Оно! Аэродром. Наш, районный. Вон полощется надутый ветром полосатый конус на служебном домике. Стоят несколько самолётов сельхозавиации. С грузовика ленточным транспортером нагружают в один из самолётов минеральные удобрения.

Кныш подошел к летчикам, что курили около домика, что-то спрашивает, смотрит на часы, потом, приложив к глазам руку, - в небо. И, словно только и ждал нашего приезда, появился в небе самолет. Уже слышно гул мотора.

- Заходит на посадку, - авторитетно шепчет Ява.

И вот уже, подпрыгивая, едет самолет, что сел на немудреную посадочную площадку, обозначенную колышками.

Кныш сразу побежал к самолету.

Спустив на землю металлическую лестничку, из самолета вышел лётчик. В руках у него - продолговатая коробка, из которой торчит какая-то трубка. Лётчик передал коробку Кнышу, что-то говорит (нам не слышно) и показывает, дескать, осторожно. Кныш берёт коробку так, будто в ней взрывчатка.

- Что это? Что он передал? - с тревогой спрашиваю я.

- Что-то подозрительное, - говорит Ява. - Может... Может, атомная бомба... из Америки...

- Маловато для бомбы, - пытаюсь успокоить сам себя.

- Много ты понимаешь, - хмыкает Ява. - А если на транзисторах... Специально для шпионов.

Кныш осторожно влазит в кабину, заводит мотор, и мы едем. Нет, наверное "едем" не то слово. Мы ползём, помаленьку, осторожно, объезжая каждую ямку, каждый камушек. Только один раз в жизни я видел, что бы этот грузовик так ехал. Тогда он был покрыт красной китайкой и на нем стоял... гроб. Это было - как всем селом хоронили героя гражданской войны деда Панаса. Воспоминание про этот факт холодными шипами влазит в сердце. А что, если и вправду рванет? И похоронить нечего будет - ведь от нас даже пепла не останется. Атомная бомба - это ж...

- Ява, - шепчу я, - а давай с-слезем...

- Почему? - спрашивает он, но я по глазам не вижу, что он не против того, чтобы слезть.

— Чем так ехать, так лучше идти! На такой скорости он от нас все равно не сбежит. Да и ноги размять хочется.

Мы перелазим через задний борт и прыгаем, по-лягушачьи хлопаясь на землю.

Ява сразу приседает и валится на бок. Я наклоняюсь к нему. Ява держится за ногу и кривится:

- Ч-черт... подвернул...

Но по глазам я вижу, что он врёт, ничего он не подвернул. Молодец. Я бы не догадался. Машина отъехала уже метров на сто. Теперь можно и за ней. В случае чего, хоть в канаву попадаем - все-таки защита...

— Идти можешь? — для вида спрашиваю я.

- Попробую, - прячет глаза Ява.

Какое-то время от хромает, но потом забывает и перестает хромать.

Мы идем за машиной. Нам даже не нужно спешить - так медленно она движется.

Вот и село. Машина поворачивает в узенькую, всю заросшую спорышем зеленую улочку, и останавливается возле домика с высокой, черепицей крытой крышей.

Мы взволнованно переглядываемся.

О, мы хорошо знаем этот домик! Тут же живет Фарадеевич, знаменитый на весь наш район, а то и на всю область, Фарадеевич.

Вы не знаете, кто такой Фарадеевич? Да ну? Не может быть!

О, это необыкновенный, прекрасный человек! Человек, какихх, как говорил мой отец, на миллион случается один, да и то не на каждый миллион.

Он - наш сельский библиотекарь. Официально. А неофициально - изобретатель. И не просто изобретатель. А, как сказал Явин дед Варава, "универсальный новатор-изобретатель". Я не знаю, чего он не умеет или не может. Он и механик, и электрик, и по разным там радиоштукам (которые на транзисторах, полупроводниках), и селекционер (новые невиданные сорта овощей, фруктов и так далее), и по гидросистемам - просто не перечислить...

Чего он только не изобретал! И паровой двигатель, который сам качает воду из колодца (из обычного примуса и старой выварки); и пневматическую садовую лестницу (нажал кнопку - пуфф! - и лезь себе на самую высокую грушу); и гидро-газовую поливальницу на три атмосферы (вода под давлением газа разбрызгивается до пятнадцати метров)...

Бахчевод дед Салимон как-то сказал, что если б Фарадеевичу «дать рублей сто на запчасти, он сам построил бы какую-нибудь межпланетную станцию»...

Да что там говорить. Вы только зайдите к нему!

Открываешь калитку - и сразу из-за куста выскакивает на шестке забавный улыбающийся фанерный человечек. Одной рукой он шляпу снимает, а другой держит дощечку с надписью: "Здравствуйте! Добро пожаловать!"

Идешь от калитки по беленькой, посыпанной речным песком дорожке. Справа - смотри-ка! - куст какого-то овоща по специальной сетке метра на два вверх вырос и плодов на нём красных густо, аж глаза разбегаются. Вы думаете, что это какая-то ягода, а это помидоры. Карликовый сорт. А вот-вот здоровенная зеленая колбаса на земле лежит. Это не арбуз, нет - огурец. А буряки какие, а морковь, видели бы вы, одной морковью бегемота убить можно!

Слева - колодец, белым кафелем обложен, как амбулатория. Ну, где вы такой колодец найдете?

Около колодца паровой двигатель на примусе, про который я говорил, и похожая на пушку та самая гидро-газовая поливалка. Да вообще, всех хитроумных штуковин и устройств не перечесть.

Нет, не зря прозвали его Эдисон Фарадеевич ( на самом деле он Антон Фадеевич). Но это прозвище не обидное, произносили его люди ласково, потому что все любили старика.

Он высокий, худой, костлявый и весь какой-то, словно светится - волосы светлые, ресницы светлые, - не поймешь, или он такой блондин, или он седой (лет ему под семьдесят), а вот глаза голубые-голубые, аж синие.

Он не из наших краёв, приезжий, откуда-то из-под Тамбова. "Руський человек", как говорит дед Салимон. Лет пятьдесят тому назад в гражданскую он воевал тут, познакомился с бабушкой Оксаной (она тогда молодая была) и зацепился на всю жизнь.

Был он добряком, какого свет не видывал.

Всегда у него можно было выпросить всё, что хочешь, - последнее отдавал. И всё время улыбался. Сердился он только тогда, когда видел порванную каким-нибудь "юным читателем" библиотечную книгу.

— Эх — говорил он, — и какой же это академик читал! Дал бы я ему по западному полушарию!

Но никто не припоминает, что бы когда-нибудь кому-нибудь дал он по "западному полушарию".

Детей он страшно любил. Своих они с бабушкой Оксаной не имели - ни детей, ни внуков. Жили только вдвоём. И весь урожай своего странного сада раздавали нам, - просто даже неудобно. Последнее время, месяца два уже, бабушка Оксана болела, лежала в районной больнице, и Фарадеевич через день ездил туда. И сегодня как раз поехал - мы точно знали.

А в это время Кныш...

Спрятавшись в кустах под забором, мы видели, как открылась дверца кабины и оттуда показался сперва Кнышевое седалище в лоснящихся грязных штанах, а потом уже и весь Кныш, - осторожно держащий в руках ту загадочную продолговатую коробку с трубочкой. Ступая по земле как канатоходец, он подошел к калитке. Толкнул её ногой. Рраз! - фанерный человечек из-за кустов: "Здравствуйте! Добро пожаловать!". Кныш механически кивнул ему, как живому, и на крылечко. Раскрыл дверь (Фарадеевич никогда не запирал свой дом), и Кныш скрылся внутри.

— Хочет взорвать Фарадеевича, - метнул на меня Ява острый взгляд.

- Зачем?!

— Наверное, Фарадеевич что-то такое изобрёл, что вот там не понравилось, — Ява многозначительно ткнул оттопыренным пальцем куда-то вбок - за океан.

И враз взбудораженное моё воображение рисует мне здоровенный темный зловещий кабинет. За громадным столом сидит страшный генерал со свастикой на рукаве. Перед ним вытянулись в струнку Кныш и Бурмыло. Генерал достает из ящика пачки денег и кидает на стол. Кныш и Бурмыло хватают деньги и жадно запихивают в карманы, за пазуху. Генерал что-то приказывает и делает руками жест, показывая взрыв. Кныш и Бурмыло, кивая, пятятся к дверям.

... Взрывается, летит в воздух домик Фарадеевича... И тут - шоссе. На крутом повороте мчат на мотоциклах Кныш и Бурмыло. Бурмыло мокрый, в маске от акваланга, с трубкой в зубах. А за ним на мотороллерах - мы с Явой. Раз за разом Кныш оборачивается и стреляет в нас из пистолета. Свистят пули, неистово ревут моторы... Мужественные наши лица исполнены героизма и отваги.

Потом — хоп! — мотороллеры выскальзывают из-под нас, мчатся по шоссе и исчезают... И вот мы уже на трибуне в окружении генералов, важных людей, чуть не членов правительства. На наших груди поблёскивают новенькие медали «За отвагу». Внизу — море людей. Они держат наши портреты и транспаранты с надписями: «Слава героям!», «Да здравствуют Ява и Павлуша!», «Назовём Киевское метро именами героев!», «Переименуем Почтовую площадь в площадь имени Явы и Павлуши!» Оркестр играет туш... И вдруг сзади меня кто-то больно-пребольно — щип! «Ты что?..» Это я так увлёкся, что забыл всё на свете, начал наигрывать на губах туш: «Тра-та-рам-та-ра-ра-рай-ра рам!» — и не заметил, как из дома Фарадеевича вышел Кныш.

И насколько медленно подъехал грузовик, настолько быстро он отъезжает.

Мы переглядываемся и какое-то время молчим. Потом Ява громко вздыхает и говорит:

— Пошли! Мы не можем этого допустить!
Я тоже вздыхаю, но значительно тише, и говорю:

— Риск! Может и взорваться.

— Может, — говорит Ява и вновь вздыхает.

Я представляю себе громкие похороны, заплаканных односельчан, наши портреты в траурных рамках - и у меня щиплет в носу, как от лука.

- Но не можем же мы допустить... - говорит Ява. - История нам не простит.

Мне хочется сказать, что истории до лампочки мы с Явой, у неё более важные дела, но я не решаюсь. Слишком серьезное лицо у Явы.

— Ну, тогда на всякий случай - прощай! — вздыхаю я.

— Прощай! - вздыхает Ява, и мы сдержанно, по-солдатски, обнимаемся. Мне щиплет в носу все больше.

Хоть дверь открытка и можно спокойненько себе зайти, мы лезем через окно - где вы видели, что бы герои на опасную операцию ходили через дверь!

Загадочная продолговатая коробка стоит на столе.

Ява берет ее.

Открывает...

В коробке... синий термос, из крышки которого торчит стеклянная трубочка, обернутая марлей.

Ява, вытянув руки в сторону и отвернувшись от термоса, медленно-медленно откручивает крышечку. Еще чуть-чуть, еще...

— Острожно... Осторожно... Осторо... — замираю я, отступая.

Бабах!

Я падаю на пол и зажмуриваю глаза. Всё! Нас разорвало.

Но почему же тогда я слышу, как что-то звенит и булькает?

Неужто это на том свете звенит и булькает?

Я открываю один глаз, потом другой.

Я сижу на полу в мокрой луже.

Напротив меня сидит скривившийся, с зажмуренными глазами Ява. В руках у него синий термос, из которого что-то льется...

Около меня лежат черепки от кувшина. Ясно: отступая, я ненароком скинул с печки кувшин с водой.

Вот тебе и "бабах!" .
— Ява! — окликаю я. — Отбой! Ява мгновенно раскрывает глаза и подскакивает.

— Аккуратней с термосом!

Но уже поздно - почти половина вылилась. Дрожащими руками Ява завинчивает крышку термоса и ставит его на стол. А потом...

Вы видели когда-нибудь ускоренную съемку, когда люди двигаются с огромной, невероятной скоростью?

Так вот, словно нас с Явой кто-то захотел в это мгновение снять в кино с такой целью, не нужно было бы никакой ускоренной съемки.

Мы, как муравьи, суетились по полу на четвереньках, лихорадочноно собирая черепки и вытирая лужи своими штанами и сорочками. При этом мы раз за разом сталкивались лбами и другими, менее важными частями тела... За минуту все было чисто. И, пулей вылетев из домика Фарадеевича (на этот раз через дверь), мы что есть духу припустили по улице.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33376

Переводчики: Cinica, Oxania, Dadana, Pike17

isapogoff