Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 8. Что случилось с Явой. "Не поеду я..." "Детей бьют только империалисты..."

Глава 8

Что случилось с Явой. "Не поеду я..." "Детей бьют только импереалисты".

Утро было солнечным и блестящим, как новые ботинки.

Не утро, а песня звонкая, пионерская.

Но сердце моё не пело, нет. Проснувшись, я сразу вспомнил про Яву.

Я вскочил и опрометью бросился к нему - как же он там, как?

Проскочил огород и под кривой грушей остановился.

Ява сидел на завалинке, по-стариковски сгорбившись над деревянным корытом-яслями, и резал картошку и буряк для свиньи.

Я растерянно застыл. Я не узнал его. Разве это он, Ява-герой, который первым из всех ребят прыгнул с самой верхушки старой ивы в реку? Который выпустил в клубе на лекции филина? Который повесил дедовы подштанники на телевизионную антенну? Нет, это не он! Это какой-то несчастный угрюмый батрак. О, люди! Что вы сделали с моим другом! И тут я вспомнил про свою четвёрку. По диктанту. И мне стало так досадно, будто я предатель. Я же получил четвёрку на экзамене! Разве ж я хотел! Я же и не старался совсем. Это же случайность. Эх, сколько бы я сейчас дал, чтобы у меня была тройка (хотя бы тройка, не говоря уже о единице или двойке)! Насколько было бы легче! Насколько лучше я чувствовал бы себя перед Явой! Не было бы между нами такой пропасти.

Про четвёрку я узнал еще вчера. Когда бродил по селу. Мне о ней сказала Гребенючка.

По правилам, оценки должны были объявить только сегодня. Но разве ж ученики дождались бы? У половины класса инфаркт был бы. И, когда Галина Сидоровна закрылась с ассистентом Николаем Ивановичем проверять диктанты, никто не пошевелился, чтобы домой уйти. Толклись возле школы и не расходились. Дважды выходил Николай Иванович на крыльцо покурить и говорил «Чего вы? Идите домой. Все равно сегодня не скажем. Завтра на родительском собрании». Потопчутся ученики и двинутся к воротам. Потом глядь - кто-то остался. "Ага, - думает каждый, - он останется и узнает, а я, как дурак, дома буду сидеть. Нет!" И обратно. Сначала было тихо, потом девочки "классы" на земле нарисовали , запрыгали на одной ноге, ребята в квача играли. Все-таки время не так долго тянется. И дождались. Вышла Галина Сидоровна - как бросились! Ребята молчат, только сопят, а девочки, как сороки: "Галина Сидоровна, ну скажите! Галина Сидоровна, ну пожалуйста! Галина Сидоровна, миленькая." Она сначала не хотела, да разве отвяжешься...

Всё это мне Гребенючка рассказала, когда на улице встретила. И про четвёрку сказала. Зачем только она мою оценку запоминала? Лучше бы я не знал. Стыдно в глаза Яве смотреть. Вот он голову и не поднимает. За одну ночь осунулся как.

Я подошел к нему.

- Привет, Ява! - тихо поздоровался.

- Привет, - так же тихо ответил он, не поднимая головы.

И такой у него был голос, такой голос, что у меня аж в глазах защипало.

- Ява! Ну ты чего, Ява?

- А что? Ничего, - ещё тише сказал он.

- Да брось, Ява! Брось, я тебе говорю! Ну, подумаешь - переэкзаменовка! У миллионов людей были переэкзаменовки. И ничего. Вон у Князя Владимира, говорят, тоже была в детстве переэкзаменовка. По истории... А какой ему памятник на Владимирской горке в Киеве отгрохали.

- Не Ври! У Владимира не было.

— Было,было, - живо заговорил я, радуясь, что Ява хоть откликнулся на мою шутку. — А если и не было, то могло быть. Подумаешь! У Пушкина точно было. Уж он такое отчебучивал...

Я говорил и пристально следил, улыбнется Ява, или нет. В таких делах очень легко переборщить. Ява не улыбался. Я замолчал. Помолчал немного, тогда тихо спросил:

- Так как же он так вышло, всё-таки?

Он только рукой махнул:

- Не спрашивай!

— Так что?

Он вздохнул:

— Еще чуть-чуть - и от меня бы только пузыри по воде пошли.

- Да ну! Рассказывай же!

Он снова вздохнул.

— Ну вот выскочил я из хаты ещё до солнца - на минутку... в бурьяны... Светало только. Сонный как муха. Процентов на девяносто еще спал. Один глаз чуть открыл, чтобы не зацепиться. Встал в бурьяне и этот один глаз закрыл - сплю... И вдруг слышу голоса - у Кнышей за забором. Приглушённые, заговорщицкие. Сон сразу - как рукой... "Ты ж только смотри мне, чтоб никто не видел...". Это она, Кнышиха. А он: "Не учи учёного...". А она: "Учёный! А мне потом передачи носить, да?" А он: "Не баба, а чёрт знает что! Тюрьма народов". А она: "Молчи, ничтожество! Если бы не я". А он: "Ничего-ничего, я своего дождусь! Увидишь, какое я ничтожество!" А она: "Иди уже! Распатякался! Соседей побудишь!" И - хрясь! Это он из калитки вышел. Смотрю - идёт по улице. Оглядывается воровато. На плече весло, мешок с чем-то, в руке серп, блестит как сабля. Растерялся я, что делать? Куда это он? Ну ясно - по своему шпионскому делу! За тобой бежать - не успею. Да и он уже вон где. А экзамен? Ну, думаю, сейчас только четыре утра - успею. Не простит же мне Родина, если я такое дело упущу. Может, он какое-то государственное преступление сейчас затевает. Не зря же его Кнышиха пугала тюрьмой, передачами. А я об экзамене, о собственной шкуре пекусь. Нет, надо идти. Взял весло, удочки ( для конспирации) - и за ним. А тут из-под крыльца Собакевич выскочил, увязался за мной. Я сначала прогнать его хотел, а потом думаю - пусть, собака в таких делах всегда может пригодиться. Взял его с собой.
На берегу переждали в кустах, пока отплыл Кныш, а тогда и мы. Вот тут-то мне и не повезло. Как назло, все хорошие лодки наши дед на берег повытаскивал - смолил вчера. На воде была только та ветхая гнилая плоскодонка, из которой мы хотели сделать подводную лодку. Некогда мне было, я в эту плоскодонку. Собакевич со мной - и айда. Плыву тихо, аккуратно и всё время начеку: и чтобы Кныша из виду не упустить, и чтобы он меня не заметил (прячусь за камышами). Замечаю - плывём мы в сторону Высокого острова. Далековато уже в плавни забрались. Но вдруг глядь - мамочки! В лодке воды полно, больше половины. Присмотрелся - в днище, ровно посередине, - дырка (ладонь просунуть можно, и вода оттуда прёт, аж булькает. Как с той трубы, что в задачах по арифметике, помнишь, - "в одну трубу вливается, из другой выливается". Разница в том, что у меня только вливается... Ой-ой-ой! И двух минут не пройдёт, как наберется полная лодка и... Саженками до села плыть далековато. Да и кувшинки там и водоросли, ты ж знаешь, - опутает руки-ноги, и иди раков кормить. Да про себя я и не думал. Собакевича было жалко: булькнет щенок - и нет его. Сидит он на носу мокрый, трясется всем телом и смотрит на меня жалобно. Его вина. Дырка была заткнута тряпкой какой-то. А Собакевич играл, дёргал-дёргал ту тряпку и выдернул - доигрался. Я видел, как он её дергал, да не подумал...
Что и говорить, поздно я спохватился. Налег на весло, аж запыхался. Про Кныша уже не думаю, надо спасать Собакевича, причаливать к какому-нибудь острову. А вокруг одни камыши, земли не видно. А вода всё прибывает и прибывает, уже икры мне щекочет. Я головой во все стороны верчу - сушу ищу. Наконец заметил островок какой-то и к нему изо всех сил. Еле-еле успел. От лодки моей оставалось всего пара сантиметров над водой: вот такая "рамочка" из бортов - внутри вода, снаружи вода, и уровень этой воды одинаковый. И я в той "рамочке" как портрет. Еще чуть-чуть - и был бы этот портрет в траурной "рамочке"... Подхватил я Собакевича на руки - и на берег.

Берега, в общем, и не было. С первым же шагом я по пояс загруз. И сразу же мне лужа вспомнилась, куда мы с тобой от Контрибуции убегали. Такое же болото. Не остров, а навозная куча какая-то. Ни деревца, ни кустика. Даже суши настоящей нет. Одна грязь. Но выбирать не приходилось. Спасибо и на том, что попался. Жить я на нём не собирался. Мне только лодку вытащить и дыру заткнуть. Может, еще, думаю, и за Кнышом успею. Посадил Собакевича на самое сухое место и - за работу. Схватил за нос лодку, начал тянуть. Ого-го! Глаза на лоб лезут. Жилы вот-вот порвутся. А лодка - как гвоздями ко дну прибита - ни с места.

Зашел я с кормы - стал толкать. Куда там! Ноги по илистому дну скользят. Я раз за разом с головой погружаюсь - и только.

Бился я, бился, нырял нырял, воды уже пол ведра наглотался, а толку никакого. И такая меня злость взяла - сел я просто в воду и чуть не заплакал. Ты же меня знаешь, я никогда не плачу, а тут ну прямо слезы сами льются.

Вот же в переделку попал. Ну!

Тогда плюнул, поднялся и опять - пихать и тянуть.

Солнце уже давно поднялось, светит на полную катушку, а я, как тот жук-навозник, в грязи копаюсь. Из сил выбился совсем.

Снова я сел просто в воду и снова чуть не плачу. И кажется, что от слез моих воды вокруг становится еще больше.

Это уже кто его знает сколько времени, думаю.Экзамен уже, может, скоро. Ну, про экзамен я не думаю. Что мне экзамен! Главное - государственное дело это...Я тут в грязи, как червяк, копаюсь, а тот шпионище, может, уже кто его знает...И ведь мог же я его выследить. Мог же! Не простит мне государство. Сцепив зубы, снова берусь за дело. Я и вычёрпывать пробовал воду из лодки, думаешь, нет! Да как её вычерпаешь,если она тут же набирается. Это все равно, что реку черпать.

А солнце уже вон куда забралось.

Это же ты, думаю, наверно, встал, ботинки почистил, рубашку новую надел, галстук повязал.

Пучеглазая жаба рядом на кувшинку села, подмигивает мне насмешливо, еще и квакает - будто смеется. Собакевич все время меня морально поддерживал - гавкал, хвостом махал. Наверное, чувствовал, что я из-за него страдаю.

И вдруг мне в голову стрельнула идея. И чего только, скажи, эти идеи стреляют в голову не сразу! Такая же простая, юрындовая идея - заткнуть дырку, а потом уже вычёрпывать. А я же вычёрпывал не заткнув. Вот болван!

Нарвал я охапку травы, которая одна только на острове и росла, нащупал дырку, заткнул. Опять начал вычёрпывать. О! Пошло дело! Хоть понемногу, а пошло! Сантиметр за сантиметром борты лодки из воды вырастают. Уже и на берег тянуть можно. Кряхтя, потянул. Вытянулось. Есть! Теперь нужно лодку наклонить - воду вылить, а то уже не вычерпывается. Ох и тяжело было! Наконец-то воду вылил, дырку хорошенько заткнул. Собакевича в лодку, сам за весло и ходу. Ох же и грёб - брызги до неба летели! Только всё на дырку поглядывал - не течет ли.

Солнце уже высоко, а все-таки есть надежда: может, обманывает солнце, может, не начался еще экзамен? По селу бежал, аж сердце выскакивало. Не обмануло солнце... Ява вздохнул и замолчал.

Я смотрел на него со всем сочувствием, на которое только был способен.

Так вот что у него приключилось и перевернуло с ног на голову всю его жизнь! И не расскажешь никому, не объяснишь! Потому что эти наши "шпионские" дела требуют абсолютной тайны, конспирации. Если милиционер товарищ Паляничко не поверил нам, то кто же поверит! У нас был один выход - иметь бесспорные улики, факты, поймать на горячем. И Ява, бедолага, должен всем, и в школе, и дома, говорить одно - что пошёл на рыбалку вместо экзаменов. И быть за это наказанным.

- Ну, а ты как? - спросил Ява, не глядя на меня. Эх, лучше бы не спрашивал! Чувствуя себя вором, будто я украл у него что-то , и, пряча глаза, признался я ему в этой несчастной четверке.

- Ну что ж, я рад за тебя. Поздравляю! - сказал он. - Это хорошо. Прекрасное, значит, у тебя будет настроение в лагере. Когда едешь?

Ну зачем, зачем он терзает мне сердце! Это же мы вместе мечтали поехали в пионерлагерь на море. В «Молодую гвардию» в Одессу. С такими трудностями родители доставали нам путёвки. Никогда мы с Явой не были на море. Только в кино и по телевизору видели. А как нам хотелось на море! Синие дали, белые корабли, чайки, альбатросы летают. «Курс норд-ост!» — кричит капитан. В прошлом году мы даже дважды пытались убежать к морю. И дважды нас ловили на станции.

И вот, когда мечта была уже почти у нас в кармане, такое с Явой приключилось. Дед Варава ещё вчера отнес в школу и сдал Явину путёвку. Придётся мне одному ехать. Но разве ж это оно! Разве сам я так порадуюсь морю, как мы вдвоём бы порадовались! Так зачем же он говорит! Радость, не разделённая с другом, - это не радость, даже не полрадости, а какая-то паршивая четвертинка, мелочь какая-то.

Только я хотел ему это сказать, как с огорода послышался сердитый голос деда Варавы:

- Свинья голодная. Неси уже. Трепешься там. Двоечник!

Ява вздрогнул, съёжился весь, схватил ясли и поплёлся в свинарник.

А я поплелся домой.

Отец сидел за столом, завтракал и, как обычно, читал газету. Мама на машинке строчила матроску, давно мне обещанную, специально для пионерлагеря. Подняла голову, ласково улыбнулась ( очень ее порадовала моя четверка, она и не ожидала). Постоял я немного на пороге, подошел к ней и, чувствуя холод в груди ( как тогда, когда я впервые прыгнул с вербы в речку), сказал:

- Не шейте, мама... не поеду я в лагерь.

Мама молча удивленно подняла брови.

- Что? - отложил газету отец.

- Не поеду в лагерь, - уже тише, но твердо повторил я.

- Как это ты не поедешь? Почему? - спросила мать.

- Расхотелось.

- Так это он, понимаешь, шутит, разыгрывает, - подмигнул мне отец.

- Ничего я не шучу. Не поеду. Правда.

- Может, ты заболел? - прищурился отец. - Целый год, понимаешь, голову мне морочил с этим лагерем, а теперь, понимаешь, как путевка есть, - коники выкидываешь. Это же такой, понимаешь, лагерь... Как Артек. Дети, понимаешь, разных народов, и ты с ними... дурак! Никогда же, понимаешь, в жизни не видел.

- Не выдумывай, сынок, - похватила мать. - Еще и врач сказала, что тебе на море нужно. У тебя гланды и носоглотка.

- Нет у меня никакой носоглотки. Не поеду я.

— Поедешь-поедешь, — в голосе отца зазвенела сталь.

Не поеду.

- Ты как, понимаешь, с отцом разговариваешь? Ой, дождешься, возьму ремень!

- Ну и берите. Только у нас в стране детей не бьют. Так в газетах пишут. Детей бьют только империалисты, разжигатели войны.

- Ты... ты... ты... - вскипел отец и уже замахнулся ремнем, но тут мать кинулась на защиту, обхватила отца руками и, подталкивая, стала оттеснять в другую комнату. Вытянув шею, отец выглядывал из-за маминой спины и кричал:

- Ну, теперь, понимаешь, ты точно не поедешь! Вот! - он вытащил из кармана путевку и начал рвать. - Вот! Вот! Вместо того, чтобы, понимаешь,в море плескаться, будешь... будешь... Гулянок тебе тут, понимаешь, не будет! Не будет! Я тебе покажу, понимаешь, характер показывать! У меня тоже, понимаешь, есть характер! Вот! Вот!

Не путёвку - сердце мое он рвал на части. Беленькими бумажными лоскутками тихо, беззвучно падали на пол синее море, белые корабли, чайки и альбатросы.

На глаза навернулись слёзы.

- И пусть! И пусть! - выкрикнул я и опрометью выбежал из хаты.

... Я сидел в густых непролазных сорняках за ригой и шмыгал носом. В носу свербело и щипало, как после газированной воды. А в сердце была та пустая и холодная пропасть, когда понимаешь, что нет возврата. Ну и пусть! Не надо мне вашего моря, ваших кораблей и альбатросов.

"Но ты же сам этого хотел?"

Да, сам. Конечно, сам. Но...

"Или, может, ты думал, что тебя станут умолять, на коленях просить, потом побегут к деду Вараве, убедят его, что с переэкзаменовкой можно ехать в лагерь, и вы с Явой спокойно себе поедете? Так ты думал?"

Нет. Но...

Так, наверное, чувствует себя человек, который идет за своего друга на пытки, в тюрьму, а то и на смерть. Сложное, но благородное чувство.

И ради Явы - я готов. Вы же просто не знаете, что это за парень - Ява, как мы с ним подружились. Вот я вам расскажу...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33379

Переводчики: Oxania, Dadana, AlexSam, Lerka_

IskAkti, _LERKA_, sel