Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 9. в которой Павлуша рассказывает, как он подружился с Явой

Глава 9

в которой Павлуша рассказывает, как он подружился с Явой.

До четвертого класса я с ним не дружил.

Он был вредный.

Так я думал.

Потому, что он меня при всех толкнул в лужу, когда я его кепку на иву забросил. А я был в новеньких шевиотовых штанах. Мне мама только утром в районном магазине купила. И этими новенькими штанами я сел прямо в жидкое болото. И Ганька Гребенючка так смеялась, так смеялась, что у нее аж пузырь из носа выскочил.

Я дружил с Антончиком Мациевским. Он меня малиной угощал. У них в саду было много малины, а у нас не было. А малина с молоком - вы же знаете! Я даже больше, чем вареники с вишней, люблю.

Я думал, что буду дружить с Антончиком и кушать малину аж до самой старости. Но...

Был тёплый и солнечный сентябрьский день. Мы сидели на бахче и, прихлёбывая, хрустели арбузами.

Вы не были у нас на бахче? О-о! Тогда вы ничего не знаете. Такой бахчи нигде нет. Точно! Конца-краю не видно. От горизонта до горизонта. И арбузов - тысячи, миллионы.... И все полосатые. как тигры. Тысячи, миллионы тигров. Я живых видел в цирке. В Киеве. Но разве то тигры? Вот дед Салимон - бахчевод наш - вот это тигр! Ох же дерется! Как ударит своей костлявой рукой по штанам - два дня чешешься. Он почему-то не любил, как мы воровали арбузы с бахчи. Он любил, что бы мы просили. А мы не любили просить... Оно не так вкусно.

Короче, мы сидели на бахче и хрумкали арбузы. Краденные. Деда не было. И близко не было. Он пошёл в сельмаг за сигаретами. Мы видели. И мы были спокойны. Он там обязательно встретит какого-нибудь друга, деда Вараву или ещё кого, и они как начнут про американских агрессоров или про реваншистов, и аж до темноты. Это уж точно. Дед Салимон целыми днями от нечего делать слушал в одиночестве на бахче транзистор «Атмосфера», который купил себе в сельмаге, и его просто распирало от разных новостей.

Итак, мы сидели хрумкали. То есть уже даже и не хрумкали. Один только толстый Гришка Сало хрумкал — он мог день и ночь есть. А мы все сидели и тяжело дышали.

Вот понаедались арбузов! Как говорится, от пуза. Дальше есть уже просто некуда.

Мы сидели под огромной горой арбузов - это уже собрали для отправки, завтра придут машины.

И есть невмоготу, и невмоготу кинуть этот арбузный рай — когда ещё так повезёт, чтоб деда не было, да и увезут ведь завтра.

Пытались мы в футбол арбузом играть - сложно, ноги болят.

Пробовали в войнушку. Выложили из арбузов на земле военный объект, вражескую укрепленную линию. Взяли в руки по арбузу - это бомбы, - подняли над головой и - ву-у-у! Летят наши советские штурмовики-бомбардировщики. Подлетают - бдыщ! бдыщ! Лопаются полосатые бомбы, летят вразнобой осколки и шрапнель - черные склизкие семечки, льется красная арбузная кровь...

Побомбили пару минут, глянули - аж самим стало страшно и стыдно. Красно-бело-зеленая каша на земле.

— Э, ребята! Это уже свинство! Так только фашисты делают!

- И правда! Давайте не будем!

Опять сели, сопим.

Посмотрел тогда Степа Карафолька на гору арбузов и говорит:

- Огромная все-таки! Настоящая тебе пирамида египетская.

И вдруг поднялся.

- Пацаны! А давайте сыграем в фараона и египетскую пирамиду.

- А? Что? Кого? - не поняли мы.

Стёпу мы не любили. Он ежедневно чистил зубы, делал зарядку и вообще был свиньёй. Короче, он был, что называется, образцовым учеником: учился на одни пятёрки, вел себя в школе безупречно, не безобразничал, не бил окон, не макал кос впереди сидящих девочек в чернильницу, не поджигал на уроке «жабок» из киноплёнки... И всем этим очень нас подводил.

Потому, что всегда:

- А вот Степа, видишь...

- А почему Степа...

- А посмотри на Степу...

И - хрясь! хрясь! хрясь!

"Чтоб у тебя, Степа, чиряк на носу выскочил" - всегда думалось в такие минуты.

Но иногда мы Степу прощали за то, что он, на наш взгляд, оч-чень много знал. Потому что читал день и ночь. И был дял нас своего рода ходячим справочником.

Вот и сейчас.

- А что это такое - египетские пирамиды? - спросил, жуя, Гришка Сало.

- Не знаешь, барахольщик? Это такие гробницы здоровые. В Египте. В них египетских царей-фараонов хоронили много веков назад. До сих пор стоят, как новенькие, и туристы со всего света приезжают на них посмотреть.

- Ага, про это в 5 классе проходят, я у брата в учебнике видел, - подтвердил Антончик.

- А я по телевизору в киножурнале, - сказал Вася Деркач.

- Ну и что? - спросил я. - А как же играть?

- Как? Хм! - презрительно хмыкнул Степа. - Выберем из нас фараона. Он умрет, и мы его похороним и сделаем пирамиду. Из арбузов.

- А что - это вещь! - У Явы загорелись глаза. - Интересно!

- Парни! Да вы что? Тю! - сказал я. - На черта нам играть в этого вонючего фараона! В мертвеца! Очень весло - играть в похороны! Ха-ха!.. Давайте лучше в пограничника и шпиона. Я согласен быть шпионом!

— Старик! Договорились — всё! — решительно сказал Ява. — Давайте считаться, кому фараоном. Ну! Катилась торба с высокого горба, а в той торбе хлеб-паляница, кому придётся, тот будет... фараоном.

Я! Так и знал! Чуяло мое сердце.

- Старик! По-честному! - сказал Степа Карафолька. Это мы от киевских охотников научились называть друг друга стариками.

Я вздохнул.

Я был страшно невезучий. Во что бы мы ни играли, мне всегда выпадало быть или разбойником, или злодеем, или шпионом, или фашистом, или беляком. Короче, врагом. Я уже не помню даже, когда я был нашим, советским. А я так любил наших! И всегда был врагом.

- Старик! Ничего, не волнуйся! Тебе в любви повезет! Точно! есть такая примета! - успокаивали меня ребята. - Вон на тебя Гребенючка засматривается.

- Подавитесь своей любовью! Плевал я на любовь! Триста лет! - с ненавистью цедил я сквозь зубы и плелся занимать свои вражеские позиции.

И когда Степа Карафолька только произнес слово про эту египетскую пирамиду, я уже не сомневался, что фараоном буду именно я. И не ошибся.

- Ну, так что делать? - грустно спросил я.

- Значит так, - быстро заговорил Степа. - Ты - славный, знаменитый, могущественый египетский фараон. Какой хочешь - выбирай: Хеопс... Тутанхамон... Аменхотеп...

- Аменхотеп, - безразлично сказал я.

- Прекрасно! О великий и мудрый фараон Аменхотеп! - возвел руки к солнцу Степа. - ты завоевал многие земли и покорил много народов, ты вписал свое имя в историю веков Древнего мира! Но неумолимая смерть подстерегла тебя, и вот ты умираешь. Плачьте, рабы, великий Аменхотеп умирает!

Парни завыли, как шакалы.

— Ну, давай-давай — ложись и умирай, — под аккомпанемент этого воя сказал Стёпа Карафолька.

Я лег.

- Прощайся!.. - махнул рукой Степа.

- Прощайте! - мрачно проговорил я. - Не поминайте лихом. Простите, если что не так. Кланяйтесь маме, папе, Галине Сидоровне и всем нашим.

- Ладно тебе! Давай, помирай скорее! - нетерпеливо перебил Стёпа.

Я закрыл глаза и громко вздохнул - испустил дух.

- О люди! О народы! Великий Аменхотеп скончался! О горе-горе! - так отчаянно заверещал Степа, что мне самому стало страшно и жалко себя.

- Но имя его будет славиться в веках! И пирамида великого Аменхотепа сохранит для поколений память о нем. За работу, жалкие рабы! За работу!

И парни засуетились, обкладывая меян арбузами. Через несколько минут я почувствовал, что на грудь мне наваливается огромная тяжесть и мне уже нечем дышать.

- Эй! - выкрикнул я. - Хватит! Эй! Я так на самом деле помру. Эй!

- Цыц! - гаркнул Степа. - Не разговаривать. Мертвец, называется! Убивать надо таких мертвецов!

И положил мне огромный арбуз прямо на лицо. Я только квакнул.

- Э, нет, ребята, так он и на самом деле сгинет, - слышу вдруг голос Явы. Так нельзя.

И арбуз скатился с моей рожи.

- А что же? Как же ж тогда? Не получится же пирамида, - послышались голоса.

- Как не выйдет! Выйдет! - закричал Степа. - Я же забыл совсем. Фараонов хоронили сидя, а то и стоя. Вставай! Вставай, Аменхотеп! Только молчи - ты же мертвый!

Я встал, и работа снова закипела. Теперь было легче. Хотя давило в бока, зато дышать можно. Я стоял с закрытыми глазами, а ребята обкладывали меня арбузами. Скоро вокруг меня была уже настоящая пирамида, из которой торчала только моя голова, которая, как сказал потом Ява, тоже была похожа на арбуз.

Степа был очень доволен и весело напевал похоронный марш:

- Тай-та-та-ра-та-рай, та-та-та-ра-рай-там-та-рам!

И вдруг раздался пронзительный крик Антончика:

— Ребята! Беги! Дед!

И все кинулись врассыпную. Это было так неожиданно, что я даже не сразу испугался. И только когда от парней осталась лишь пыль столбом, я похолодел.

Я стоял, обложенный арбузами, не в состоянии пошевелить ни ногой, ни рукой и смотрел, как ко мне, размахивая палкой, бежал дед Салимон.

— Ребята! — безнадёжно визгнул я. — Куда вы?! А я? Рабы! Гады! Аменхотепа бросили! Антончик! Друг!

Но они уже и услышать не могли.

Ну всё! Погибель! Сейчас дед прибежит, увидит, что мы натворили, увидит гору разбитых арбузов, размахнется и - палкой мне по маковке. И будет одним разбитым арбузом больше. Будет мне гробница... Пирамида...

Я уже видел разозленное лицо деда, слышал, как он сопит. Ближе, ближе, ближе...

И тут, как из-под земли, появился Ява. Дед уже был совсем близко, уже взмахнул палкой. Ява подскочил ко мне, схватил арбуз, который лежал рядом с моей щекой, и метнул в деда. Тот выпустил из рук палку и едва успел поймать арбуз. Он же был бахчевник, этот Салимон, и он не мог допустить, чтобы арбуз упал на землю и разбился. А Ява уже схватил другой арбуз и снова кинул. И снова дед поймал. Это было прямо как в цирке, как в кино. Ява кидал, дед ловил и клал на землю. Ява кидал, дед ловил и клал на землю.

Я понемногу освобождался. Вот уже и я схватил арбуз и кинул. Теперь мы с Явой кидали вдвоем, а дед Салимон ловил. Ловил, задыхаясь и приговаривая:

- Ах, мерзавцы!

- Ах, негодники!

- Ах, аспиды адовы!

Через несколько минут мы с Явой бежали по бахче что было сил, только пятки сверкали. Теперь догоняй, дед! Ищи ветра в поле.

Я бежал рядом с Явой нога в ногу, будто мы были одним механизмом. И мне казалось, что сердца наши тоже бьются, как одно.

Мне было очень хорошо!

Наверное, такое чувствуют настоящие друзья-солдаты, когда плечом к плечу идут в атаку.

Вот так бежал бы и бежал на край света. Нет ничего в жизни лучше дружбы!

... На следующий день наша дружба с Явой укрепилась ещё больше. Так сказать, кровью. Потому что дед Салимон поделился своими впечатлениями о фараонской пирамиде с нашими родителями. И родители наши сделали нам четыреста двадцать восьмое серьёзное предупреждение по тому месту, о котором при девочках не говорят. Делая предупреждение, отцы приговаривали:

- А вот Степа! Степа не такой! Степы там не было! Да? Не было же?

Мы стискивали зубы и молчали. Мы никого не выдали. Никого. Пусть говорят про Степу! Пусть! А я все равно знал, кто такой Степа, кто такой Антончик, а кто такой - Ява!

Так разве я мог, скажите, поехать один в лагерь на море после этого? Ни за что. Никогда в жизни!

Дружба! Великое слово — дружба! Может, величайшее из всех слов человеческих.

Ради дружбы люди идут на муки, попадают в тюрьму, даже жизнь отдают...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33380

Переводчики: Oxania, Daria_Mi, Dadana, isapogoff