Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 10. Мы - крепаки. Приезд родителей Явы. Пистолеты

Глава 10

Мы - крепостные. Приезд Явиных родителей.Пистолеты.

Вы не думайте, я папу очень люблю, но он у нас всё-таки упрямый, или, как он сам себя называет, "абсолютно принципиальный" мужчина. Раз сказал, то хотьть камни с неба падают, а так и будет. Сказал - как отрезал.

И раз он пообещал мне, что гулянок не будет, то и не сомневайтесь - некогда было и голову поднять.

Каждое утро он мне задавал такую "нагрузочку" на день, что хороший батрак бы не справился. И я трудился, аж дым шел.

Мать меня, конечно, жалела и, когда отца не было, всегда спешила сказать: "Отдохни, сынок, погуляй!" Но гордость моя не позволяла мне слушать её. Я знал, что, узнай папа, он бы только скривился презрительно и сказал: "Маменькин сынок". А это было хуже, чем сто подзатыльников.

И я трудился.

Я уже не говорю, что я делал то, что нужно было делать: чистил свинарник, колол дрова, работал в саду и на огороде.

Но по большей части я выполнял работу, на мой взгляд, никому не нужную, работу, которую отец просто придумывал для меня. Например, копал огромнейшую яму для помоев и мусора. Зачем? Всю жизнь выливала мама помои в траву за сараем - и ничего. А тут, видите-ли, специальная яма понадобилась.

Или - забор из реек на границе нашего огорода с соседским. Никогда там забора не было. Мол, чтобы куры в соседский огород не лазили и не вредили там. Смех! Лазили и будут лазить - на то они и куры. И никакие им заборы не помешают.

Я знаю, просто это называется - трудовое воспитание.

И чего эти взрослые так любят воспитывать! Только хлопот прибавляют. Будто бы я сам не понимаю, что плохо, а что хорошо, что нужно делать, а чего не следует! Прекрасно понимаю.

Вот я подслушал ненароком разговор отца с матерью. Мать уговаривала, чтобы он уже дал мне покой: "Ты хочешь, чтобы он уже совсем... Посмотри, на что похож!" Но отец был непреклонен: "Ничего-ничего, это ему только на пользу. А ты что хочешь, чтобы он бездельником вырос, босяком, понимаешь, пьяницей каким-нибудь алкогольным!"

Пьяницей! Сказали. Да гори она синим пламенем, та водка! Чтоб я ее пил! Они думают, что я не пробовал! Мы с Явой как-то пробовали. А как же! Бр-р! Тьфу! Рыбий жир и то вкуснее.

Честно говоря, по-моему, взрослым она тоже не по вкусу ( как они кривятся, когда ее пьют!). Просто эти взрослые - сами как дети: им неловко друг перед другом, они хотят показать, что они взрослые, ну и...

С Явой мы виделись редко: не было времени.

Вот разве только подойдём к плетню, что разделяет наши дворы, - он с одной стороны, я с другой. Пожалуемся друг другу.

- Самым настоящим невольником стал, - скажет Ява. - Крепостным. Как Тарас Шевченко. Только стихи писать - «Менi тринадцятий минало…»

- А я! Хуже раба египетского, - скажу я. - Спины не разгибаю. Поясницу уже который день ломит.

Повздыхаем да разойдемся. Про чурки-палки, про футбол, про пятнашки и говорить нечего. Забыли, как это делается.

От всего белого света изолированы мы были. В том свете где-то Фарадеевич с юннатами выращивал фантастический космический глобулус. Уже скоро должны быть результаты.

Где-то там занимались своими темными делишками Кныш и Бурмыло.

А мы ничего не знали и не видели. Потому что не могли со двора и носа высунуть. А как ты будешь ловить шпионов, сидя дома? Никак.

Один только раз Ява прибежал ко мне запыхавшийся, взволнованный, раскрасневшийся.

- Айда! Быстрее!

- Что такое?

- Только что - сам видел и слышал - Кнышиха из хаты вышла, Кнышу сказала: "А ну пойди на улицу выгляни, нет ли кого, и калитку закрой. А то еще увидят те злыдни, будет тогда". И Кныш пошел и выглянул, и закрыл. И они пошли в хату и закрылись...

- Ну и что?

- Вот тебе и "что"! Голова! Может, они шпионские деньги в пепле будут прятать или по радио передавать что-нибудь.. шпионское.

- Ну-у?!

— Вот тебе и "ну"! Айда, перелезем через Великую китайскую, а потом на орех, что рядом с хатой, с него в окно все видно будет.

- Айда!

Через минуту мы уже лезли на огромный забор, который отделял Явин двор от двора Кнышей. Этот невероятный трехметровый забор мы прозвали Великой китайской стеной. И знаете, из-за чего возвели Кныши эту стену? Из-за груши-гнилушки. Как раз на границе дворов росла у Кнышей дикая груша, у которой одна ветка тянулась на территорию Реней. И груши с той ветки, естественно, падали к Реням. Их, конечно, отдавали, но иногда свинья какую-нибудь упавшую грушу и съест - разве уследишь. Так из-за этих гнилушек, которые слова доброго не стоят, Кныши и возвели Великую китайскую стену. А груша, как назло, засохла.

Не любили мы Кнышей. Независимо от их шпионской деятельности. Просто так не любили. Несимпатичные они были какие-то.

Кнышиха — широкоплечая, костлявая и, хоть не толстая, но какая-то квадратная. Глаза маленькие, как дырочки в пуговицах, а нос, или, как говорил тракторист Гриша Чучеренко, «румпель», прямо огромный i похож на топор. Если б это не было правдой, я даже не поверил бы, что у женщины может быть такой громадный носище.

У Кныша, наоборот, нос был маленький, как дулька. Зато волосатым был Кныш ужасно. Руки, ноги, плечи, грудь, спина - всё-всё было покрыто густыми рыжими волосами, толстыми, как проволока. Даже в ушах было полно этих волос, которые торчали клочьями (удивительно было, как доходили до Кныша звуки, не запутываясь в этих клочьях). И из носа тоже торчали, и на переносице росли, и даже на кончике носа.

Кроме того, что волосатый, был Кныш еще какой-то мокрый - как та сырая стена в погребе. Руки всегда мокрые, шея мокрая, лоб мокрый. Однажды он взял меня за плечо своей мокрой и холодной, как у мертвеца, рукой, я вздрогнул. Брр!

И еще - когда Кныш смеялся, нос у него дергался и кожа на лбу дергалась ( не морщилась, а именно дергалась). И это было очень неприятно. Хотелось отвернуться и не смотреть. Жили Кныши вдвоем, детей у них не было. И родственников, по-моему, тоже.

В колхозе работал только Кныш. Кнышиха считалась очень больной. Болезнь была у нее неизлечимая и таинственная. Она шепотом рассказывала о ней бабам, и закатывая глаза, повторяла: "Ох, какая я больная, ой больная".

Но эта неизлечимая болезнь не мешала ей каждый день таскать на базар тяжеленные корзины, а по праздникам бутылку "денатурчика". "Денатурчик" - так ласково Кныши называли ужасный синий спирт-денатурат, на бутылке которого нарисован череп с костями и написано: "Пить нельзя. Яд". Кныши не обращали внимание на надпись. Кныши что-то делали с этим "денатурчиком" и пили. Кныш в этом деле был тонким специалистом.

Он говорил:

- Житомирский денатурчик - это, конечно гадость, отрава, а вот черниговский - это, я вам скажу, - здоровье! Украинский женьшень! Пей - и до ста лет проживешь.

И Кынишиха, и особенно Кныш любили выпить. Кныш выпивал чуть не каждый день. А на праздники, то-есть на Новый год, на Рождество. на Первое май, на Пасху, на день физкультурника, на храм, на крещение и т.д. (Кныши не упускали не одного не церковного, не нашего, советского, праздника) они выпивали семейно, вдвоем.

В такой день, с утра, Кнышиха выходила за ворота и крестилась на телевизионную антенну, что торчала на крыше сельского клуба (из-за того, что церкви в нашей деревне не было, все набожные бабы крестились у нас на телевизионную антенну, которая была похожа на крест).

Потом Кнышиха возвращалась во двор, где стоял под вишней уже накрытый стол, и начинался праздничный завтрак. Через какой-нибудь час из-за Великой китайской стены уже слышалось:

Ой служил я у па-а-на

И на первое ле-ето

Заслужил я у па-а-на

Курочку за ле-ето.

А та несушка-щебетушка

По садику хо-одит

И ходит,

Цыпляток во-одит

И водит.

Так пели гнусавыми голосами подвыпившие Кныши. После рюмки их всегда тянуло на песню.

Пели они долго, часа два или три. Пели и украинские народные, и русские, и песни советских композиторов, и песни из кинофильмов, и даже танго...

А потом уже до самого вечера Кныши на два голоса оглушительно, с перебоями храпели в саду, и благодаря «денатурчику» от них пахло так, словно это не люди спали, а два трактора.

Праздновали Кныши всегда только вдвоем. Никого к себе никогда не приглашали. К ним никто не ходил, и они ни к кому не ходили. Очень были скупые и боялись, как бы кто не увидел, что у них дома есть. На людях все время прибеднялись.

- Я такой бедный! - говорил Кныш. - С хлеба на воду перебиваемся. Даже на зиму ничего не припас.

А тем временем, Кнышиха каждое утро, аж сгибалась под корзинами. И бутылки с молоком высовывались из тех корзин, как пушки из танковой башни. Корова у Кнышихи была одна из лучших в селе.

Я как-то слышал, как бабы говорили о той корове:

- Ох и молоко у этой коровы! Ну как смалец! Хоть ножом режь!

- Ну. Так, что ж ты хочешь, она её хлебом кормит. Каждый день тянет из города мешок. А в том мешке, думаешь, что? Одни булки. Если бы я так Лыску свою кормила, она б сметаной доилась.

- Ну да! А на базаре, я видела, продает жиденькое, аж синее! Наполовину разбавляет, не меньше.

- И куда та милиция смотрит!

А однажды вечером, как уже стемнело, приехали к ним два каких-то парня на мотоциклах с коляской, нагрузили что-то в коляску и сразу же уехали. А потом еще дважды приезжали и снова-таки ночью.

А как-то рядом с чайной Кныш, что нализался в стельку, хоть выкручивай, разглагольствовал в кружке пьяниц...

- Не боюсь я вашего Шапку....какой он Шапка! Штаны он, а не Шапка. И не председатель, а эт-самое. Вот где он у меня, - Кныш показал сжатый кулак. - Я уже написал кому надо. Скоро вашему Шапке дадут по ш-шапке! Гы-гы ик!

Иван Иванович Шапка, председатель нашего колхоза, был очень хорошим хозяином, и все его у нас любили. Все, кроме тунеядцев, лентяев и пьяниц, потому что он им спуску не давал. И Кныш постоянно писал на Шапку письма и жалобы в разные места. Причем, всегда писал так, чтоб люди видели. Открывал ворота, выносил во двор стол, садился, и как школьник, наклонив голову и высунув язык, шкрябал что-то на бумаге.

- О, снова пишет какую-то собаку, - насмешливо говорил дед Варава.

Кнышевые жалобы, конечно, председателю никакого вреда не причиняли. Но у людей темных вызывали к Кнышу уважение и даже боязнь - раз человек пишет, значит власть имеет. Когда-то, говорят, Кныша из-за этих писем даже люди грамотные боялись. Это, еще больше делало его в наших глазах таинственным и загадочным.

Поверить в то, что он шпион, было не сложно. Мы перелезли через забор, осторожненько, пригнувшись к ореху, залезли - и вот уже внимательно смотрим сквозь окно в дом Кнышей. В доме темновато, и мы не сразу рассмотрели, что там делалось. Наконец-то увидели, что Кныш и Кнышиха сидят за столом с ложками в руках, и воровато поглядывая в окно, что-то ели. Мы внимательно присмотрелись и удивленно посмотрели друг на друга. Кныши ели...торт. Бисквитный городской торт с цукатами, кремовыми и шоколадными розочками, ели торт ложками, как борщ или кашу, ели тайком, прячась от людей, как преступники. Ели в спешке, жадно, наверняка, громко чавкая (окно было закрыто, и мы не слышали), а может, даже хрюкали. Рты у них были измазаны кремом, а у Кнышихи крем был и на "румпеле".

Вот Кныш подцепил ложкой большую центральную розочку, что красовалась посреди торта, и потащил в рот. Но Кнышиха что-то сердито буркнула ему, и ловко перехватив розу с его ложки своей - и шурх! - себе в рот.

Мы снова переглянулись. Кино!

- Ну все! Ясно! - сказал Ява. - Шпионы! Наши советские люди торты ложками не едят.

Я не стал спорить, хотя это доказательство шпионской деятельности Кнышей показался мне не достаточно убедительным.

Смотреть на эту картину было мерзко, потому мы спустились с ореха и полезли домой.

И снова потянулись "трудовые будни".

Больше контактов с Кнышами, а тем более с Бурмилой не было.

Проходило лето. Нам даже начало казаться, что про Кныша и Бурмила мы все придумали, что не было того загадочного разговора ( "Подарочек от немцев..." "Двадцать железных..." "Вермахт щедрый...."), ни акваланга, ни подозрительного поведения, ничего...

- Нет, никакие они не шпионы - говорил я. - Помнишь, как Бурмила раненого журавленка подобрал и выходил, выпустил потом. Шпион бы так сделал? Никогда!

Ява сначала пытался спорить, а потом просто переводил разговор на другое.

Однажды Ява встретил меня возле забора особенно грустный и невеселый.

— Завтра приезжают родители, — вздохнул он. — Просто хоть камень на шею и в воду. Мать как узнает... Правда, дед пообещал в первый день не говорить. «И не ради тебя, говорит, двоешника, а радиматери твоей. Не хочется первый день ей портить. Столько, говорит, не была дома, так соскучилась, а тут ей сынок такой подарочек приготовил. Возьму, говорит, грех на душу, совру, что сдал ты экзамен на тройку. Пусть уже на второй день...» Так что, один только день мирной жизни у меня и остался. А потом будет такой «вермахт», что... Ты же мою мать знаешь.

Явина мама была женщиной решительной. В отличии от моих родителей, у Явы всё наоборот было: отец был добрейшим добряком( мухи не обидит, никогда голоса на повышал, только на скрипке играл) , а мать - гром и молния. Короче, папа был мама, а мама была папа. И Явину тревогу я понимал.

- Ничего, - успокаивал я своего друга, - как-нибудь обойдется. Не убьет же она тебя.

- До смерти, может, и не убьет. А инвалидом сделать может. Знаешь, какая у нее рука! Как у Жаботинского!

- А ты потренируйся падать. Как только что - сразу падай. Будто тебе плохо.

- Мне и так будет плохо. Без "будто". Не волнуйся.

Что и говорить, сочувствовал я другу всем сердцем всей душой, но помочь ничем не мог. Оставалось только положится на судьбу и на счастливый случай. Может, пронесет...

И вот Явины родители приехали. Радостного шума и суеты - полон двор. Калитка только - скрип-скрип! Двери не закрываются. Родственики, соседи, знакомые...Ещё бы! Из-за границы приехали. Интересно ж! А что? А как? А где? А когда? А какое? А почём?...

В саду весь день стоял стол с едой и питьем. Одни вставали, другие садились.

И подарков Явины родители привезли чуть ли не всему селу. Подарки большей частью мелкие, вроде пуговицы - сувениры называются. А что вы хотите: если бы столько больших подарков - в две арбы не уместишь.

И мне подарок перепал. Нам с Явой было подарено по пистолету. Но по какому пистолету! По чешскому заграничному пистолету, который стреляет водой. А как стреляет! Нажимаешь на курок, и тоненькая-тоненькая струйка цвиркает метров на десять. Здорово! Вот это пистолет, так пистолет! Красота! Сила!

Через 15 минут после того, как нам подарили пистолеты, мы чуть не лишились их навсегда.

Ну, вы ж понимаете, было бы смешно, если бы мы сразу не начали стрелять. Кто б так смог? Зачем тогда эти пистолеты? Зачем их вообще дарить?

Ну мы и сразу...

Бровка на мушку - цвирк!

Гав-гав-гав! - Бровко хвост поджал и в будку.

Кошка сидит рыжая на сопке, умывается.

Цвирк!

Мяууу! - И киска уже на груше.

Курица копается.

Цвирк!

Ко-ко-ко-ко-ко! - И нет курицы - где-то аж на огороде.

А тут идет дед Салимон.

Ну, случайно же, честное слово, случайно курок нажался

Цвирк! - деду Салимону прямо по лысине.

- А чтоб вы лопнули, негодники! Я вам побрызгаю! Я вас!.. Я вам!..

Через несколько минут мы терли свои красные уши уже на леваде.

Пистолеты нам оставили при одном условии - стрелять только по неживым объектам.

Ну и настрелялись мы на леваде, что называется, по самое не хочу.

А как нам позавидовали ребята - и не говорите!

Только и слышалось:

- Дай посмотреть!

- Дай хоть взглянуть!

- Дай подержать!

- Можно, я стрельну?

- Можно, я попробую?

- А я? А я?

- Вот это да!

- Ух ты!

- Ох же бьет!

- Сила!

- Красота!

- Вещь!

Скажем откровенно, мы неохотно давали не только пострелять, но и подержать.

Можно отдать новые штаны, ботинки, рубашку снять, всё что хочешь, но пистолет выпустить из рук в первый день - выше наших сил. Как же его отдашь, когда сам ещё не настрелялся!

Ох, и расстреляли мы мальчишек - так расстреляли! Славно! Уж отыгрался я за все свои страдания, как пришлось мне пережить, будучи "шпионом", "разбойником", "беляком" и вообще "врагом".

Мы какую-то минуту сомневались, вспомнив об условии стрелять только по не живых мишенях". Но потом решили, что и Степа Карафолька, и Антончик Мациевский, и Гришка Сало, и даже Васька Деркач по своим характеристикам абсолютные трупы, и потому полностью попадают в рубрику " неживые мишени".

В течении какого-то часа, все промокли до нитки.

Сначала они к этому относились равнодушно и даже подзуживали:

- Ну! Ну, попади с такого расстояния! Вот и не попадешь, не попадешь! Ну!

А потом, когда мы уже очень метко попадали, они начали жаловаться:

- Да ну, перестаньте!

- Да хватит уже.

- Хватит! Ну!

А Степа Карафолька, когда Ява очень ловко попал ему прям в носяру, решил вдруг обидеться и закричал:

- Эй, ты, переэкзаменовщик! Уж очень ты расстрелялся. Шел бы лучше уроки учить. А то на второй год останешься. Вот я скажу твоей матери!

Свинья он, Степа, долгоносик, нетонкий, неделикатный человек. Разве можно напоминать человеку такие вещи, как переэкзаменовка? Суслик!

Ява развернулся и ушел с левады. Я плюнул в сторону Карафольки и пошел за ним. Нет, не дали Яве забыть об переэкзаменовке, о том, что его ждет.

Но судьба все таки решила оттянуть время расплаты. На второй день, рано утром Явины родители уехали на несколько дней в Киев, докладывать о своей заграничной командировке на Выставке передового опыта. И дед Варава не успел рассказать про переэкзаменовку.

Но все равно настроение у Явы было отвратительное, угнетенное.

- Гад я, барахольщик, - корил он себя. -Мама меня целует: "Сынок, сынок!" - подарки мне, а я... Знала бы она, какой я. Лучше б сразу...Что это будет! Что будет! Эх, вот бы выследить, пока матери нет, этих шпионов! Все было бы в порядке. Можно было бы рассказать правду. Как я утонул, и вообще...Вот, если бы выследить...

Я невыразительно мямлил.

- Мда... конечно... но....

Я не верил в реальность этого дела.

Но на второй день после отъезда родителей Явы в Киев он прибежал ко мне белый как сметана, едва дыша.

- Быстрее... быстрее... быстрее...

Я уже подумал: или пожар, или землетрясение, или футбол по телевизору передают. Я как раз ведро вытаскивал из колодца. И ведро назад плюхнулось от испуга, как он прибежал.

- Тю! Что такое?

- Давай быстрей! Они идут в плавни. Прямо сейчас. Сам разговор слышал. Кныш говорит:"Что-то долго нет дела. Присохло. Чепуха получается." А Бурмило: "Да-да, пора заканчивать, поедем сегодня, я ж не виноват, что простудился. Заболел...". А Кныш:" Я зайду к тебе через пол часа и поедем...". Быстрее, Павлуша! Я чувствую, сегодня что-то произойдет! Давай, ну!

Он говорил так жарко и убедительно, что мое ведро, кажется, само выскочило, наполовину разлитое, из колодца, в миг оказалось на крыльце, а мы с Явой, как будто выстеленные из рогатки, помчались на улицу.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33382

Переводчики: Oxania, Irachka, Dadana, Lerka_

isapogoff, Rhaenys, nadjadavuduk