Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 19. Во сне и наяву

Глава 19

Во сне и наяву.

— Где ты целый день бегаешь, голодный? Смотри, аж глаза запали,— с упрёком встретила меня мать.

— Да что вы, мама! Я ухи во как наелся. Ох, и вкусна! Там Сашка один оказался умельцем таким — лучше любого повара, — я так неожиданно проговорился, что еле успел себе рот закрыть, чтоб совсем не проговориться. Мама мой жест заметила и, подозрительно глянув на меня, спросила:

- Про какого это ты Сашку?

— Да про… про… Юрчишина, — начал выпутываться я, как вьюн с сетки. — Тот, знаете, что около мельницы живёт, дяди Михаила сын.

А у самого аж похолодело внутри. Вдруг мама его сегодня в селе видела? Пропал тогда. Нет, пронесло! Мама ничего не сказала. Значит, не видела.

— Ну как — хорошо клевало? — нежно улыбнувшись, спросила мама.

— Паршиво! Еле на уху наловили, — врал я, не краснея — Мы сегодня на ночь собираемся. На плёс. Пустите?

— Посмотрим, посмотрим. Поди-ка дров нарубай, а то у меня уже все вышли.

И я , довольный что всё так хорошо обошлось, побежал рубить дрова.

До обеда я всё возле матери увивался — то воды принесу, то помои вылью, то в доме подмету. Такой хороший, хоть к ране прикладывай. А что поделать, надо же, чтоб на ночь отпустили. Кукурузо ждать будет.

После обеда что-то глаза у меня стали слипаться — дали о себе знать ночные приключения. Прилёг я в холодке под грушей и сразу в сон провалился, как топор в воду.

И приснилось мне что-то странное. Не сон, а просто кино.

Стою я, значит, на берегу острова Переэкзаменовки.

Стою и вижу: выплывает на плёс корабль, огромный белый океанский лайнер (я такие только в кино видел), трехпалубный, а труба больше нашего дома. Я стою и удивляюсь: как это он через узкие протоки в камышах прошел? Но не успел я вволю наудивляться, как с корабля спускают трап и по трапу на берег сходит...Гребенючка. Подходит ко мне и говорит:

- Здравствуйте вам. К вам на остров приехала немецкая делегация пионеров. Вы будете переводчиком.

Я удивленно смотрю на нее, и мне хочется сказать: "Чего это ты, дура, меня на "вы" зовешь"? - но я почему-то вежливо отвечаю:

— С большой радостью. Но хочу напомнить вам, что в школе я изучаю, как вам известно, английский и по-немецки говорю не очень свободно. На немецком я знаю только три слова: дер Тыш, дер Штуль и дер Бляйштифт.

- Ничего, - говорит Гребенючка, - вполне достаточно. Принимайте гостей. Вот они, пожалуйста.

Я смотрю и вижу, что по трапу спускаются Игорь, Саша-«штурман» и Валька.

«Вот оно что! Так они, значит, немецкие пионеры, а не наши».

Мы идем по острову и подходим к шалашу. Возле шалаша стоит Кукурузо и ковыряет в носу.

- Знакомьтесь. Губернатор острова Переэкзаменовки Робинзон Васильевич Кукурузо, - говорю я, как мне кажется, по-немецки, а сам думаю: «Ну! Чего это я его губернатором окрестил? Что он, капиталист, или что? Он же наш советский Робинзон. Надо было, наверное, сказать - председатель сельсовета. Но какой же здесь сельсовет, когда он на острове один»

Между тем Кукурузо говорит:

- Пожалуйста!

И мы входим в шалаш. Входим в шалаш и оказываемся в большой светлой комнате, где все белое, как в больнице. Посередине на белом столе стоит блестящая никелированная кастрюля.

- Кастрюля, - объясняет Кукурузо. - На транзисторах. Сама варит. Без огня.

"Ты глянь. Вот чёрт Кукурузо! Таки придумал это... на транзисторах".

- Дер Штуль? - спрашивает вдруг Валька.

- Дер Бляйштифт, - отвечаю я и сам удивляюсь, как хорошо получается. Ведь она спросила: «Слушайте, а как с вашим секретным делом?» - А я ответил: «Все в порядке. Не волнуйтесь».

Какая красивая немецкая речь! Одно слово скажеш, и всё понятно. Надо будет на тот год попроситься в школе в немецкую группу. Обязательно. Отличником в ней стать — раз плюнуть. Теперь я понимаю, почему все они: и Валька, и Игорь, и Саша — отличники.

И тут я вдруг вижу: позади Вальки стоит в капитанской форме... Кныш. А возле него — голый, в маске и в ластах, Бурмило.

«Вермахт... Подарок от немцев... Двадцать железных... Сегодня ночью...» — вспоминаю я, и все во мне вдруг пошло-поехало вниз.

А Кныш подходит ко мне и грозно говорит:

— Даме всегда нужно уступать место! — и толкает меня в грудь изо всех сил.

- Только так! - слышится голос Бурмыла.

И я лечу, лечу, лечу — в пропасть куда-то. Бах — и проснулся.

Такое вот чёрт-те-что мне приснилось.

И мигом я вспомнил, что мне на ночь надо в плавни ехать. Что "сегодня ночью" - всё-таки сегодня ночью. И так мне муторно стало, что и передать не могу.

Матери не было — ушла в поле. Отец с утра на работе. Нигде никого. А тут ещё сон этот... Не мог я сидеть в одиночестве. К людям меня потянуло. На улицу. Как хорошо, всё-таки, что есть на свете люди! Вон голопузая детвора соседская в канаве кораблики пускает, а всё равно: гпянеш на них — и легче.

Заглянул я во двор к Реням. Дед Варава сидел на завалинке и правил косу.

«Эх, ничего вы, дед, не знаете, где ваш дорогой внук Ява, - подумалось мне. - Если бы вы знали, не сидели бы так спокойно. А ночью сегодня неизвестно что его ждет! Настоящая военная операция. Может, и стрелять придется. Эх»

Проскочил я мимо открытой калитки, чтобы не заметил меня дед (а то, чего доброго, спрашивать начнёт!).

"А может, не придёт Кныш? Заболеет, или ещё что. Всякое бывает. Но - вряд ли, нет. Такие не болеют."

Навстречу Галина Сидоровна.

- Здравствуйте! - поздоровался я к ней вежливо, а в душе: «Прощайте, Галина Сидоровна! Может, и не увидимся больше...»

Иду дальше.

И вдруг...

— Что ты нос повесил? Опять натворил что-то и мать ремня дала? — неожиданно услышал я. Поднял голову. Возле колодца, с вёдрами и коромыслом, стояла Гребенючка и смотрела на меня с улыбкой. — И чего ты сам? А где же твой переэкзаменовщик? Поссорились, может?

Наверное, надо мне было сказать что-то резкое или язвительное :"Не твоё собачье дело", - но такого говорить мне не хотелось, и я просто сказал:

— Он в Писках, у тетки.

- А ты, бедненький, ходишь и плачешь.

И снова я удержался от обязательного в таких случаях:"Сама ты плачешь. Под носом утри", - а честно признался:

- Не плачу, но скучаю.

Мои непривычно кроткие ответы, наверное, удивили и растрогали Гребенючку. Она глянула на меня с искренним сочувствием и сказала:

- Так что же ты в школу не приходишь, на площадку? Мы там всегда в волейбол играем и в разное.

— Да-а ... - неопределенно протянул я. И мне вдруг очень захотелось рассказать ей и про остров, и про Кныша с Бурмилой, и даже про сон, что приснился мне сегодня. Я едва удержался. Если бы это была только моя тайна, я бы всё-таки, наверное, рассказал. Но — Кукурузо! Он бы никогда не простил мне этого. Как трудно иногда быть верным другом!

И еще я неожиданно подумал: «А умеет лиГребенючка танцевать казачок?» И хоть я не знал, но почему-то решил, что, наверное, умеет.

Пока мы говорили, она опустила ведро в колодец и теперь начала вытаскивать, крутя обеими руками ворот. Я сначала смотрел, потом в душе махнул рукой: «А! Кукурузо же все равно не видит»- и сказал:

— Давай помогу.

Она ничего не ответила, я и себе взялся за ручку, и мы начали крутить вдвоем. Мы крутили так увлечённо, что ведро качалось там, в глубине, стукалося о стенки, и слышно было непрерывное хлюпанье, как водопад. Когда мы вытащили, воды было всего полведра. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись.

— Давай ещё.

Мне было очень весело так вдвоем крутить ручку. Наши руки касались, мы толкали друг друга, а один раз даже стукнулись лбами. И все время смеялись. И стало жалко, когда ведра были уже полные.

Она повесила их на коромысло, подняла на плечи и пошла, покачиваясь. Глубоко где-то шевельнулась у меня мысль: надо бы помочь ей, донести хоть до ворот. Но на это мне уже пороха не хватило. И я только молча смотрел ей вслед. И думал, что на необитаемом острове я бы не жил ни за что в мире. Даже за мотоцикл с коляской.

«Прощай, Аня! Может, мы и не увидимся больше... И ты всю жизнь будешь вспоминать эту нашу встречу возле колодца... Ой! - вспомнил я вдруг. - Кукурузо же стоников просил привезти. А ведь скоро продмаг закроется».

И тут, как дубиной по голове, стукнула меня мысль: «Боже! У меня же денег ни копейки. А скулики девять копеек сто грамм! Что делать? Когда мать или отец придут, продмаг будет уже закрыт »

Гребенючка уже входила в свою калитку.

— Гр...Гр...Аня! - позвал я, впервые в жизни, наверное, назвав её по имени.

Она покачнулась и аж воду расплескала от неожиданности.

— Аня, - подбежал я к ней, - постой! Знаешь что, одолжи мне девять копеек. Мать с работы придёт, я сразу отдам.

- Зачем? - лукаво взглянула она на меня. - На сигареты? Да? На сигареты?

— Да какие там сигареты! Очень надо... Я на рыбалку в ночь еду. Крючков купить, а то сельмаг закрывается. Чесслово, отдам. Одолжи.

— Только у меня девяти нету, у меня пятьдесят целых. Мать на книгу дала. Ох, хорошая книга продаётся! ..

— Так я сдачу принесу. Я быстро.

- Подожди, я вынесу.

Короче говоря, скуликов я купил, сдачу Гребенючке занес, а когда мать пришла, и долг отдал. Даже не пришлось у матери долго просить девять копеек. Сразу дала. И на ночь отпустила.

Вот, что значит быть хорошим и выполнять всё, что мать попросит!

Ещё и еды напаковала полную сумку — вроде я на месяц путешествовать отправляюсь.

И когда солнце село, я отправился. По дороге в сенях прихватил ещё не маленькую веревку-привязку, на которую мать когда-то бычка привязывала. "Кто знает, может связывать придется, так будет чем", - подумал я, ощутив при этом холодок в животе.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33392

Переводчики: Dadana, sel, Oxania, IskAkti