Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Часть 2. Глава 1. "Э", - сказали мы с Явой

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

рассказанная опять-таки Павлушей Завгородним

Незнакомец из тринадцатой квартиры,

или

Злодеи ищут потерпевшего

приключенческая повесть

Глава 1

"Э", - сказали мы с Явой

Я поправляю бакенбарды, поднимаюсь на цыпочки и смотрю сквозь дырку в занавесе. И сердце моё млеет и останавливается.

Не я первый смотрю в дырку. До меня в такую же дыру заглядывали, наверное, и Щепкин, и Станиславский, и Тарапунька, и Штепсель... Тысячи артистов всех времен и народов смотрели сквозь дыру в занавесе. И так же точно спокойно и весело располагались зрители по ту сторону занавеса - в зале. И так же точно уходили души в пятки по эту сторону занавеса - на сцене. Особенно - если премьера.

А у нас сегодня премьера.

- Подвинься! Дай я!

Чья-то вспотевшая горячая щека решительно оттесняет мою голову от дырки. Это — Стёпа Карафолька. В другой раз такого нахальства я ему, может и не простил бы, может даже и по шее дал бы, но сейчас у меня на это энергии нет. Вся моя энергия уходит на волнение.

В обычном состоянии, при дыхании человек сначала вдыхает, потом выдыхает. А когда человек волнуется, то он, по-моему, только выдыхает. Всё время только выдыхает - и не вдыхает. Откуда для этого берётся воздух в груди - я не знаю.

Я хожу по сцене и выдыхаю. Вы, может, думаете, что я один хожу и выдыхаю? Как бы не так...

Вон там - х-хе… х-хо… х-ху… х-хи…Все артисты ходят и выдыхают и кажется, что именно от этого ветер гуляет по сцене, шатает декорации, полощет занавес, поднимает пыль с пола. Если бы наш сельский клуб был не кирпичный, а резиновый, он раздулся бы, как тот первомайский шарик, и давно лопнул бы, и все мы полетели бы в космос - вместе с декорациями, с баянистом Мироном Штепой, который сечас доиграет последнюю перед началом польку-бабочку, с мороженщицей Дорой Семёновной, со всеми зрителями.

Зрители!... Ох, зрители!... Гром на вашу голову! Еще совсем недавно это были такие милые, такие близкие и хорошие люди, которые всегда могли помочь, посочувствовать, поддержать. Николай Иванович, дед Варава, дед Салимон, завклубом Андрей Кекало, тетка Анна, баба Маруся, Гришка Чучеренко, папа, мама. Они за тебя в огонь, в воду - куда хочешь!

А теперь... Даже мама родная теперь не мама, а зритель.

Не было ни одной живой души по эту сторону занавеса, кто бы не волновался. От учительницы литературы Галины Сидоровны, нашего художественного руководителя, до гундосого третьеклассника Бети Башка (по метрике Пети Пашка), который открывал и закрывал занавес. Все волновались. Но больше всех волновались мы - я и Ява. Нам было от чего волноваться. Потому что мы заварили всю эту кашу, мы придумали этот театр.

Мы с Явой - Станиславский и Немирович-Данченко нашего сельского МХАТа ( или , скорее, ВХАТа).

— А что?! А что?! — махая перед моим носом руками, горячился осенью Ява. — Знаешь, какой театр можно сколотить! На весь район!... Настоящий МХАТ! Только то в Москве, а наш будет - Васюковский художественный академический театр... ВХАТ... А что?! На гастроли ездить будем... Вон МХАТ недавно вернулся из Се-Ше-А. Чем плохо?

Но меня уговаривать и не надо было. Я был Немирович-Данченко. Уговаривать нужно было Галину Сидоровну и другое школьное начальство. Да и Галину Сидоровну уговаривать не пришлось. Она нас сразу поддержала:

— Молодцы, мальчики! Правильно! Я давно хотела драмкружок организовать, да всё никак не соберусь. Ну, раз вы инициаторы, то составьте список всех желающих. Вы ребята энергичные — будете старостами кружка.

Очень мы себя в тот день уважали. Мы даже ни разу не гигикнули и не двинули никого ногой. Серьёзные и солидные, мы ходили по классам и составляли список - длинющий, на два с половиной метра, список. Сначала записалась почти вся школа. Хорошо, что потом, как обычно, девяносто процентов отсеялось. Мы так увлеклись, что даже не всех хотели записывать. Коле Кагарлицкому Ява сказал:

— Очень уж ты... тихий!.. Не видно тебя и не слышно никогда. Со сцены тебя и не услышат.

И только увидев, как побагровел от обиды Кагарлицкий, Ява смилостивился:

— Разве что статистом, толпу играть будешь... — и записал.

На первом заседании кружка выбирали пьесу. Выбирали долго. Десятки пьес перебрали. От трагедии Шекспира "Отелло" (которую отклонили из-за её непедагогичности - слишком уж про любовь) до драмы Корнейчука "Платон Кречет" ( тоже про любовь, чёрт побери!). Мы уже начали отчаиваться, мы уже подумали, что абсолютно все пьесы про любовь. Даже если бы про любовь и было бы что-то педагогическое, мы и сами не хотели про любовь. Чтоб это я вам при всём селе на сцене целовался с какой-то Анькой Гребенючкой!... Лучше я с коровой поцелуюсь!...

Наконец Галина Сидоровна сказала:

— Поставим "Ревизор" Гоголя. Во-первых, это не про любовь, во-вторых, по программе, значит, это нам даже очень полезно. В третьих, это просто необыкновенно весёлая и хорошая вещь. И ролей много, как раз всем хватит.

Мы тут же прочитали "Ревизора", и он нам очень понравился. Комедия - во какая!

Если хорошо поставить - животики надорвёшь.

Начали распределять роли. И тут вдруг вышла закавыка. Я и Ява, как Станиславский и Немирович-Данченко, как инициаторы всего этого дела, конечно, вполне законно хотели играть самые главные роли. Причём одинаковые. Но самая главная роль была одна - Хлестаков. Я считал, что роль эта как раз для меня. Сам Гоголь пишет, что Хлестаков - "тоненький, худенький... без царя в голове... не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли..." Ну, короче, что там говорить...

Но Ява сказал:

— Фе!... Присмотрись хорошенько к себе в зеркале, и сам поймешь, что на Хлестакова ты похож, как свинья на коня. Только то, что две руки, две ноги и голова. Хлестаков — это же о-огонь! Это же ... Это - о!

И он стал в позу, — задрал нос и оттопырил губу.

— Ха! Сказал я. — Смотрите на него! Ой, не могу! Хлестаков! Чучело какое-то, а не Хлестаков! Крокодил какой-то!... Ану пусти! Пусти рубашку, говорю! А то как дам!

Роль Хлестакова Галина Сидоровна отдала Коле Кагарлицкому.

Туго было и с остальными главными ролями. И городничий Антон Антонович Сквозник-Дмухановский был один... И судья Амос Фёдорович Ляпкин-Тяпкин один. И попечитель Артемий Филипович Земляника - один. И... И всё-таки "Ревизор" - гениальная пьеса. А Гоголь - гениальный писатель. Он знал, что мы с Явой будем в "Ревизоре" играть, и написал две роли - Добчинского и Бобчинского. Совершенно одинаковых! Специально для нас. Чтобы мы не поругались. Роли, конечно, не совсем главные. Но вы не думайте, без Бобчинского и Добчинского ничего бы не было. Без них всё в пьесе пошло бы кувырком. Не было бы пьесы. И не играл бы Кагарлицкий Хлестакова. Это ведь Бобчинский и Добчинский выдумали, что Хлестаков - ревизор. То-то же.

Когда мы с Явой это поняли, то сразу помирились.

Начались репетиции...

Ох!...

Мы с Явой, почему-то, никогда не сомневались, что очень талантливые. Как артисты. Уж что-что, а разные выходки, разные штуки-дрюки мы выделывать умели. Пф!... На всё село знамениты!

— Вот артисты! — так прямо и говорил про нас дед Салимон. А он в этом деле понимал. Он когда-то, когда в армии служил, играл в духовом оркестре. На самой большой трубе, которая называется бас-геликон. Она и сейчас на чердаке у него лежит, похожая на гигантскую улитку. По праздникам, когда дед Салимон выпьет "по третьей", он иногда даёт концерт - бубукает в свою трубу. Старые бабы говорят, что очень оно похоже на архангельский глас, и крестятся. Самым большим успехом игра деда пользуется у наших сельских собак. Они увлеченно гавкают до самой ночи. Нет, раз дед Салимон сказал, что мы артисты, - сомнений никаких нет.

Но на репетициях с нами случилось что-то невероятное. Мы сами себя не узнавали. Это были не мы. Это были два каких-то слизняка, две мокрицы, два мешка с отрубями. Внезапно мы поняли, что говорить слова, которые ты сам придумал, шутить и "дурака валять" (как говорит мой отец) - это одно, но совсем другое - говорить слова не свои, а как по пьесе нужно, то есть, играть роль.

Мы не говорили. Мы жевали резиновые мертвые слова. И нам было противно. Было кисло во рту и холодно в животе.

— Ничего, — подбадривал себя и меня Ява. — На премьере мы себя покажем. Как дадим мы, как дадим!

— Ага, дадим...дулю с маком, — безнадёжно бубнил я.

— Паникёр несчастный! На репетициях и у великих артистов не выходило. Ты же знаешь... Помнишь, Максим Валерьянович рассказывал. Держись!

Я держался из последних сил. Еще спасибо Гоголю, что он нас пожалел и не дал Бобчинскому и Добчинскому больше слов. А то мы совсем погибли бы. Мы и с теми словами, что были, справиться не могли.

Это было хуже любых уроков. Для нас всегда мукой было выучить стих по литературе. Так в стихах хоть рифма за рифму цепляется, запомнить помогает. А тут - проза. Зацепиться не за что. Пока в бумажку, где роль записана, смотришь - слова еще как-то вместе держаться. А только спрятал бумажку - сразу слова разбегаются, как тараканы по печке, и в голове пусто - аж гудит... Но с бумажкой на сцене играть нельзя. Если артисты будут ходить по сцене с бумажками, как ораторы на трибуне, будет не спектакль, а конференция. А мы не коференцию показывать собирались, а гоголевского "Ревизора".

— Ява, вздыхал я, — давай всё-таки роли учить. Смотри вон, как Карафолька зубрит! Каждый день по четыре часа за сараем бубнит. И Кагарлицкий уже месяц гулять не выходит. Тоже зубрит. А Гребенючка даже кино два раза пропустила.

— Чего-о? Чтоб я зубрил?! Ни-каг-да!... Зубрёжка - это для дураков, для неспособных. А мы с тобой парни способные. Обойдёмся без зубрёжки. Давай-ка лучше про эмблему подумаем. Во МХАТе чайка на занавесе, и нам что-то такое нужно. Крякву или дикого гуся. Или петуха рябого... А? Как ты думаешь?

— А я знаю?

— Ну, про это мы ещё подумаем, время есть... А сейчас айда на берег, я там нору лисью приметил, может выгоним рыжую.

Я вздыхал и тащился за Явой.

Проходили дни...

— Ява, — говорил я через неделю. — Ой, давай уже слова учить, голубь! А то я ничегошеньки из своей роли не знаю.

— Да! — махал рукой Ява. — В крайнем случае будем с тобой играть под суфлёра. Качалов всегда играл под суфлёра. А суфлёр у нас - будь здоров!

Это был единственный выход. Суфлёр у нас и правда знаменитый! Кузьма Барило. Чемпион школы по подсказкам. С последней парты подсказывает - а вроде в самое ухо шепчет.

Премьеры нашей все село ждало с таким нетерпением, как выступления лучшего столичного театра. Особенно после того, как на репетиции побывал дед Салимон. Мы его не приглашали. Он совершенно случайно попал на репетицию (чинил стулья в клубе, а тут мы пришли). Сначала дед Салимон внимания на нас не обращал, стукал себе молотком. Потом слышим, стуканье прекратилось - прислушивается дед. Мы как раз первое действие раздраконивали, где городничий Стёпа Карафолька, узнав от Бобчинского и Добчинского (то есть от нас с Явой) про ревизора (Колю Кагарлицкого), даёт указания полицейскому (Васе Деркачу).

Городничий Карафолька стоял на сцене, выпятив сделанный из подушек живот, и хрипким басом (где только он у него брался!) говорил:

— Квартальный Пуговицын... он высокого роста, так пусть стоит для благоустройства на мосту. Да разметать наскоро старый забор, что возле сапожника, и поставить соломенную веху, чтоб было похоже на планировку. Оно чем больше ломки, тем больше означает деятельности градоправителя. Ах, Боже мой! Я и позабыл, что возле того забора навалено на сорок телег всякого сору. Что это за скверный город! Только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор — чёрт их знает откудова и нанесут всякой дряни!

Тут в пьесе написано "вздыхает". Карафолька вздохнул по всем правилам, сделав при этом паузу. И этой паузой немедленно воспользовался дед Салимон, которому, видно, давно уже хотелось высказаться.

— От щучий сын! — на весь зал гаркнул дед — от жеж специалист! (Это, почему-то, было у деда самое ругательное слово!). Очковтиратель чёртов! Ну точно наш бывший председатель Припихатый! Тот тоже такие штуки отмачивал, как начальство из области приехать должно было... Правильная пьеса! Молодец автор! Знает жизнь...

В тот же день про будущий спектакль заговорило всё село.

"Бу-бу-бу… Ревизор!.. Гу-гу-гу… Хлестаков!.. Ру-ру-ру… Пьеса!" - только и слышно было со всех сторон. Даже старые-престарые бабушки, сроду такого слова не знавшие, и себе - "Ревизор", "Ревизор", - даже странно слышать. А не очень грамотная глуховатая баба Гарбузиха распустила среди своих престарелых подружек слухи, что автор пьесы "Ревизор" никакой не Гоголь, а корреспондент райгазеты товарищ Курочка, который приезжал когда-то в наше село, и написано всё точно про нашего бывшего председателя Припихатого; но поскольку Припихатый теперь занимает ответственный пост инструктора в областном управлении культуры, так и написано завуалировано, и подписался товарищ Курочка не своим именем, а псевдонимом - Гоголь...

Нынешнего председателя колхоза Ивана Ивановича Шапку этот слух очень повеселил и он отвалил нам немало денег на костюмы и декорации. Это была настоящая удача. Делать декорации помогал нам учитель черчения и рисования Анатолий Дмитриевич, а костюмы из крашеной мешковины и марли шила целая бригада девочек. С осени и до самой весны готовили мы пьесу. И вот...

Если бы в этот вечер какой-то вор забрёл в наше село, он мог бы спокойненько, не прячась, выносить из домов всё подряд и, не торопясь,грузить на воз или что там у него было бы...По домам не осталось ни одной живой души — даже собаки сбежались со всего села к клубу и устроили тут свои собачьи посиделки.

Да что там говорить, если даже стосемилетняя баба Трындычка, прапрабабка нашего зоотехника Ивана Свиридовича, про которую дед Салимон говорил, что она "уже пошла на второй виток", что у неё скоро будут зубы резаться и что она никогда не умрёт; к которой приезжали аж из Киева, чтобы узнать, почему же так долго живёт баба Трындычка, которая уже тридцать лет со двора не выходила, никогда в кино не была и не то, что в клуб, а и в церковь уже не ходила, — эта самая Трындычка и то притащилась на наш спектакль.

— О! Говорил же я! — на весь зал радостно воскликнул дед Салимон. — Уже ходить учится. Скоро вприсядку пойдет...

За это баба Трындычка под общий хохот молча шандарахнула деда Салимона костылем по спине.

Но погодите, погодите...

Дзынь! Дзынь! Дзынь-ь-ь-ь! - По сердцу резанул третий звонок.

В зале гаснет свет.

— Ану! Ану! Ану! — кышкает нас (тех, кто не должен быть на сцене в первом действии) Галина Сидоровна.

Занавес со скрежетом раздвигается (он у нас, как тот цепной пёс, — на железных кольцах по ржавой проволоке бегает).

Всё!

Началось.

Теперь деваться некуда.

— Я пригласил вас, господа, с тем чтобы... — слышно уже городнический голос Стёпы Карафольки.

Я стою за кулисами, закрыв глаза и прижимая к груди кулаки, и шепчу: "Всё будет в порядке! Всё будет в порядке! Всё будет в порядке!" Как заклинание.

Эх, дурак я, что не выучил ни одной молитвы! А ведь баба меня учила! Как бы сейчас пригодилось! Хоть я и пионер и не верю, конечно, но... Так же со мной было, когда я впервые решился прыгнуть с верхушки ивы в речку! Я стоял на суку и смотрел вниз, а сердце мое давно уже оторвалось и, выскочив из груди, летело в воду, а я всё ещё стоял, вцепившись руками в ветку, и не мог оторваться, а в голове мутилось, и в животе йокало, и... Но нет! То игрушки были, а не переживания. Я с радостью прыгнул бы сейчас не то, что с ивы, а с телевизионной киевской башни, только бы...

— Хха-ха-ха — взорвался смехом зал. Вот чёрт, Карафолька! У него уже на репетициях смешно выходило...

"Ну ничего, спокойно, спокойно! Всё будет в порядке! Всё будет в порядке!...Вот если сейчас захохочут - всё будет в порядке!.."

— Хха-ха-ха!

"Ну, вот! А я, дурак боюсь!.."

Всё ближе, ближе, ближе...

Вот уже сейчас, сейчас...

Как только Карафолька скажет...О!..О!..О!..

"Так и ждёшь, что вот отворится дверь и — шасть..."

У меня в середине что-то клацнуло, я дёрнулся всем телом и вместе с Явой выскочил на сцену.

— Чрезвычайное происшествие! — отчаянно гаркнул Ява.

— Неожиданное известие! — отчаянно гаркнул я.

— Что, что такое? — всполошились все, кто был на сцене. Вышло очень правдоподобно. Зал замер.

— Непредвиденное дело, — гаркнул я.— Приходим в гостиницу...

— Приходим с Петром Ивановичем в гостиницу, — перебивая меня, гаркнул Ява.

В зале мертвая тишина.

"Вот мы молодцы! Ох, и молодцы мы! Всё в порядке!" — промелькнуло у меня в голове. Я победно смотрю в зал, вижу десятки направленных на меня глаз...и...

— Э! — экаю я, перебивая Яву (я хорошо знаю, что должен сейчас сказать "Э". Но дальше...Будто вдруг кто-то в ухо мне — фью! — и всё из головы моей через другое ухо — фить! — и голова моя стала пустая-порожняя, как дырка. И ни единого в ней словечка. Не то что там из роли Добчинского, а вообще ни единого — будто я телёнок и не знаю человеческого языка. Только это вот "э" в голове и осталось, и звонко перекатывается там, ударяется об череп.

— Э! — экаю я еще раз. И смотрю на Яву. А он смотрит на меня. И я вдруг понимаю, что он тоже... Что и у него из головы - фить - и нету...

— Э! — экаю я в третий раз. И смотрим.

- Э! - экаю я.

- Э! - экает Ява.

И снова смотрим... В зале взрывается хохот... Все думают, что так и надо.

Вон там и баба Трындычка растянула в улыбке беззубый свой рот, и нос у нее касается подбородка, и лицо становится сплюснутым и вдвое меньшим, чем обычно (сколько же лет она не смеялась!)

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Ху-ху-ху!... — ревёт зал.

Кузьма высунул голову из суфлёрской будки и, широко раззевая рот, по слогам подсказывает, что мне говорить. Кажеться, глухой бы его понял. Уже и городничий Карафолька подсказывает, и почмейстер Сашка Гузь. В первых рядах уже тоже поняли, и даже кто-то из публики, услышав Кузьму, тоже начал подсказывать.

Я слышу отдельные слова, но они разбегаются, как непослушные овцы, и я, как тот пастух-неудачник, не могу собрать их вместе. Если бы даже у меня сейчас спросили: "Как твоя фамилия?" — я, наверное, не смог бы сказать.

А в задних рядах всё ещё хохочут, думая, что так нужно по пьесе. И сквозь хохот слышно чей-то возглас: "Вот молодцы! Ну и молодцы!"

Это уже слишком!

Больше выдержать я не могу.

Я рванулся с места и, сбив по дороге какую-то декорацию, кинулся вон со сцены...

Я бежал по безлюдному селу куда глаза глядят, не разбирая дороги, и ветер свистел в моих бакенбардах.

И только когда я очутился за селом, в ивняке у речки, я упал на траву и качался, и стонал, и землю грыз от позора, от стыда, от горя. А через несколько минут, когда первый приступ отчаяния миновал, я увидел, что возле меня качается, стонет и землю грызет мой друг Ява - Бобчинский.

Не сказав друг другу ни слова, посмотрели в глаза и только теперь поняли, что же мы наделали. Мы не только сами провалились, ославились на всё село. Мы провалили весь "Ревизор" Гоголя. Такую пьесу провалил! Вы же знаете уже, хоть и не главные герои Бобчинский и Добчинский, но так уж построена эта гениальная пьеса, что без них ни тпру, ни ну - никакого движения пьесе нет. Вот сейчас мы убежали, а там всё остановилось. Даже представить тяжело, что там творится...Скандал...Паника... Потому что не могут узнат городничий Карафолька и все другие чиновники, что в гостинице живет Хлестаков - Кагарлицкий, которого нужно принять за ревизора. Сказать это должны были мы, Бобчинский и Добчинский. Кроме нас, никто сделать этого не может. Никто. И умерла пьеса. Нет пьесы. Растеряно стоит на месте талантливый Карафолька, не зная, что делать. И все остальные персонажи стоят, как мешком по голове треснутые. А за сценой, даже носа не показав, страдает еще более талантливый Коля Кагарлицкий. Ах, каким же он был Хлестаковым на репетициях! И где оно бралось у него... Ведь раньше такой был тихий и незаметный! Мы и за парня его не считали. Ни тебе с ивы в воду не прыгнет, ни окно из рогатки не разобьет. Нос в книгу сунет, и сидит тихонько под грушей. А на сцене такое выделывал, что ой-ой... И теперь никто этого не увидит.

И прапрабабка зоотехника баба Трындычка, которая раз в сто лет решила культурно развлечься, посмотреть спектакль - поплелась домой на печь сверчков слушать. Недовольная и хмурая, расходится по домам публика, костеря на все лады капризное и расплывчатое театральное искусство, которое зависит даже от самых плохих актеров.

А актеры эти лежат сейчас пузом кверху на траве, смотрят в небо, где насмешливо им моргают звезды, и страдают. На весь космос, на всю вселенную страдают.

Ну как теперь людям показаться?! Как в глаза им посмотреть? Как вообще на свете жить после этого?! Ой, что же мы наделали!..

Горе-горькое!

И зачем мы придумали этот ВХАТ на свою голову!

Жили бы себе спокойно и весело.

Чего нам не хватало?

В Се-Ше-А на гастроли захотелось? Лавровых венков? Апплодисментов? Шмындрики несчастные! Вот вам, по морде, апплодисменты!

А началось всё с Киева. Это Киев виноват. Столица Украины. И милиция киевская виновата. И новые цинковые корытца. И Валька. И Максим Валерьянович. И часы "Салют". И...утопленник. Утопленник виноват в первую очередь. Но, погодите, давайте по порядку.

Это было прошлым летом.

Было так.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33395

Переводчики: Dadana, Oxania