Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 4. Пляж. Карусель. Утопленник. Незнакомец из тринадцатой квартиры

Глава 4

Пляж. Карусель. Утопленник. Незнакомец из тринадцатой квартиры

Мы бежим вниз по лестнице, ведущей из "городка развлечений" к набережной. Хорошая лестница. Но длинная. Хоть и вниз бежать, но всё равно запыхались.

— Чего бежать! Не успеем, что ли! — говорю я, а сам думаю: "Надо силы для прыжка беречь. Кто его знает, как там будет. Всё-таки первый раз!"

Убавили мы скорость. Пошли.

Внизу то ли ворота, то ли беседка - что-то такое, а на нём большущий каменный столб с каким-то набалдашником на конце.

— Погоди, — говорит Ява. — Тут что-то написано.

Ява любил читать разные исторические и мемориальные доски. Подошли мы. К стене прибита мраморная досточка:

"Памятник в честь

Возвращения Киеву Магдебургского права.

Возведен в 1809 г.

Архитектор А. И. Меленский".

Никогда бы не подумал, что это памятник. Я привык, что памятник - это или на коне, или стоя, но обязательно какой-то герой-полководец или гений. А тут какое-то Магдебургское право! Ну и дела!

Надпись на мемориальной доске была не одна. Кроме неё, было ещё много надписей. Но только уже от руки и гораздо более позднего происхождения. Всё Магдебургское право было густо исписано довольно-таки однообразными формулами:

"Коля+Ляля = любовь", "Вася + Оля = любовь", "Петя + Нюра = любовь", "Толя + Галя = любовь" и т.д.

А еще один накалякал воттакенными буквами свою формулу в метрах трех от земли: "Жека + Лёха = любовь". Пришлось ему для этого, наверное, лестницу из дома нести. Иначе никак не верилось, что у него такое длинное тело. По-человечески его, видно, Алексеем зовут, а её — Женя, писал он на русском языке и не знал, что по-украински лёха — это свинья. И вышло, что сам себя свиньёй назвал.

С первого взгляда видно, что никто из них никогда пятерки по калиграфии не получал — такие кривули они понаписали. И ещё понятно было, что друг друга они, может, и любят, но больше никого не любят, так запаскудили памятник — противно смотреть было.

— И зачем их только грамоте учили! — с чувством сказал Ява.

"Глянь, какой ты хороший! А не ты ли, дорогой Ява, мелом писал на сарае за школой разные революционные слова против завпеда Саввы Кононовича", — подумал я. Но ничего не сказал. Сам был грешен: писал когда-то на заборе нелитературную чепуху. Видишь, как нехорошо. Больше не буду!

Переполненные благородными чувствами, мы направились к пешеходному мосту на Труханов остров. По мосту нескончаемым потоком шли люди. Куда же это они?! Там же и так сесть негде... Ох, не иначе кого-нибудь там задавят сегодня. Будут жертвы, не иначе!

Жертвы... Чем ближе мы подходим к парашютной вышке, тем сильнее у меня в груди шевелится что-то паршивое-препаршивое — слизкое и холодное. Высокая, всё-таки, зараза! Это тебе не ива, с которой мы в речку прыгаем. Если парашют не раскроется, то только — ляп! — и в лепёшку...

Интересно, бывает ли так, что не раскрывается парашют на парашютной вышке.. Бывают ли тут несчастные случаи... И жертвы.

Перешли мы мост, свернули налево, к вышке. Интересно, о чем сейчас думает Ява? Что-то очень бодро он шагает, даже слишком бодро. Серьезные люди так не идут прыгать с парашютом в первый раз.

Приглядываюсь я к парашютной вышке — не видно, чтобы кто-то прыгал. Может, уже сегодня была какая-нибудь жертва... А мы, два дурака, идем...

Умные люди в пинг-понг вон играют, в настольный тенис — совершенно безопасная игра, полностью гарантирует жизнь. Сто двадцать пять столов, и белые пластмассовые шарики прыгают по ним, как пузыри во время дождя...

Вот и парашютная вышка.

Ты смотри — нет никого. И парашюта не видно. И верёвка, на которой он должен висеть, закинута куда-то наверх.

Неподалеку от вышки под деревом сидел какой-то полуголый пожилой дядечка в парусиновых штанах. Именно то, что он был не в трусах, а в брюках, заставило меня подумать, что это кто-то из администрации.

Я подошел и спросил:

- Скажите, пожалуйста, а вышка что, не работает?

Дяденька посмотрел на меня, хмыкнул:

— Почему не работает? Работает. Только парашюта — видишь, нет. Говорят, украл кто-то. А без парашюта с неё прыгать опасно. А впрочем, ребята, попробуйте. Я вижу, вы такие герои, что парашют вам и не нужен вовсе.

Мы поняли, что дядечка шутит. Ну конечно же, не работает вышка, не работает... Ур-р...

- Жалко, - сказал я.

Возле вышки была карусель. Сначала я подумал, что обычная карусель. Потом присмотрелся - э нет, совсем не обычная. На высоком железном столбе огромный круг, а к этому кругу на длинных цепях прицеплены сиденья. Крутится круг, и крутятся сидения на цепях, отлетают вбок - вроде того, как консервную банку на проволоке над головой раскручивать.

Посмотрел на Яву:

- Давай?

— Давай.

Выгребли мы последние копейки. Заплатили. Сели. Поехали! Сначала потихоньку-потихоньку. Потом всё быстрее, быстрее...

— Ого-го-го-го-го-о… - радость грудь распирает. Ну и ловкая же карусель! Совсем ты как птица в воздухе летишь — будто и не держит тебя ничего...— Ух-ух-ух!...

— Др-р-р-р... — это я ртом. Делаю себе рёв мотора. Вроде как я на самолёте-истребителе сверхзвуковом лечу...

- Та-та-та-та-та-та… - с пулемета стреляю по Яве. Ява оборачивается и тоже:

- Та-та-та-та-та-та…

— Иду на таран — кричу я, подлетаю к Яве — толкаю его сзади, и он отлетает от меня. А потом подлетает и — пихает меня, и я отлетаю... И-и-эх!.. Ох и карусель! Ну и карусель! И никаких тебе несчастных случаев! Никаких жертв! Цепь такая, что быка выдержит.

Вот так бы летал, летал, летал... целый день бы летал...

Но тут замедляется, замедляется...

- Стоп! Приехали! Слезайте!

Тю! Так мало? Если хотите еще, — пожалуйста, платите деньги и карусельтесь себе, сколько влезет.

Де-е-еньги! Да где же их взять, если все они тут, в животе! И зачем мы столько мороженного сожрали! Не могли меньше на две-три порции! Как раз было бы на карусель! А так, из-за этого клятого мороженного приходиться отказаться от такого нужного для меня, такого лётчитского развлечения.

Дурак я, дурак! Ну, у Явы ухо, ему надо было! А я что? Что я! Нет, чтоб на себе съэкономить. Пусть бы Ява сам ел. Мороженного я и Васюковке могу сколько хочешь объедаться. А такую карусель в Васюковке кто знает, когда построят.

Я уже и вырасту...

Ява видит мое настроение. Вздыхает сочувственно. Говорит:

- Пойдем хоть искупаемся.

— Та! — машу я рукой — Что я, купаться в Киев приехал? Дома я во-как накупаться могу... Да и где тут купаться? Среди людей, как в лесу, заблудишься. И до воды не доберешься. Да и воды то у берега нет — одни люди...

Но это я так говорил, чтоб досаду свою на чем-то согнать. Быть на киевском пляже и не искупаться мог только больной какой-то, ненормальный. Тем более, в такую жару. Мы начали пробиваться к воде.

Я не могу точно себе представить, что такое миллион человек. Но уж если представлять, то представлять, наверное, нужно киевский пляж. По-моему, там было не меньше миллиона. А кто не верит, пусть пойдет и посчитает.

Похоже это всё было на огромный базар. Только что все голые и не торгуют. Никогда я не видел столько голых людей сразу. Ну, приходилось мне видеть одного, двух, трёх голых, ну два-три десятка — в бане. А тут — миллион голых. Даже и не вериться, что такое на свете бывает.

Древние люди, которые ад придумали, какие-то наивные были, без фантазии. Разве это ад? Вот киевский пляж в жаркий выходной день — это ад! Люди тут действительно пеклись, жарились, шкварились на солнце. Половина из них лежали на спине молча, без движения, закрыв глаза, как мёртвые.Только по тому, как колыхались их животы, можно было понять, что они еще живы, ещё дышат. Вторая половина беспрерывно что-то ела - жевала, глотала, плямкала губами, пила молоко из треугольных бумажных пакетов, пила пиво и лимонад из бутылок. Казалось, эта половина пришла на пляж специально, чтобы поесть. И только незначительная часть хлюпалась, купалась в воде. Но этой незначительной части было достаточно, чтобы вытеснить своими телами полДнепра воды. Ещё одна незначительная часть всё время куда-то шла. Шла, переступая через тела, наступая кому-то на ноги, руки, головы и всё остальное. Но и этой незначительной части было достаточно, чтобы похоже было на вокзальную толкотню и суету. А вон - бум! бум! бум! - волейбол под кустами, стоят кругом и мяч пинают. И нет, чтоб хорошенько играть, всё норовят так, чтоб по голове кому попасть. Разноцветные мячи не столько в воздухе летают, сколько по песку катаются, через людей прыгают. Такой вот пляжный волейбол.

А вон "геркулесы" ходят, важные, всё время мышцами играют и грудь вперед выставляют. И у каждого на руке номерок на резинке - от гардероба, - будто кто пронумеровал "геркулесов".

- Здорово, Гарик!

- Привет, Шурик!

- Чао, Марик!

Это "геркулесы" между собой здороваются, не останавливаясь и головы не поворачивая, чтобы не утратить статности фигуры. И вот все эти нумерованные индюковатые Марики, Гарики и Шурики отличались от остальных людей тем, что были разукрашены татуировками. Татуировки у них были где хочешь — на руках, на груди, на ногах, и даже на спине. И чего только не было "наколото": и корабли, и орлы, и звери, и женщины, и кинжалы, и тексты разные мудрые, например: "Смерть за измену". Это во-первых. А во-вторых, у всех у них что-то висело на шее. Такая себе цепочка, а на цепочке или подкова, или бляха, или какая-то женская брошка, или ключ, или просто цепочка без ничего, или даже... крестик. И странно было видеть крестик на груди, где был наколот пиратский корабль, кинжал да ещё и эта "Смерть за измену". Ясно, что крестик этот ничего общего с богом не имел, это просто было модно.

"Чего доброго, у них ещё рясы поповские в моду войдут, — подумал я — и тогда киевские Гарики будут в рясах по Крещатику ходить..."

А вон дядька какой странный. Там, где у людей волосы (на голове, например), — у него — лысина, а где у людей голо (на спине, например), — у него густая рыжая шерсть — как у медведя. А он лежит, загорает. Вот, чудак! Разве шерсть может загореть? К телу через такой мех солнцу не пробиться.

А вон дед какой! Только из воды выскочил, и ну гимнастой заниматься — приседает, на руках от земли отжимается, подпрыгивает — как мальчик. Сам худой-худющий, сверху лысина, а по бокам и сзади головы волосы длинные, аж до плечей. И улыбается во весь рот, подмигивает кому-то. Вот это дед! Тю! Вы посмотрите, что там делается! Бабуля старенькая, с сединой и морщинами, ракеткой машет, играет в тенис, или как его, бадминтон. Так машет, что в газах мелькает. Ого-го! Интересно было бы посмотреть на нашу бабу Трындычку с такой ракеткой. Всё село сбежалось бы. А тут и внимания никто не обращает.

Интересные деды и бабы в Киеве. Какие-то ребяческие. Вроде старых детей. А молодые парни наоборот. Вон идут двое. Лет по двадцать им, не больше. И оба бородатые. Удивительно!

А вон какая-то тётя спит под деревом. Завернулась в одеяло с головой и храпит. Чего она на пляж пришла — непонятно. Дома же лучше можно под одеялом выспаться.

- А сколько детей! Детей сколько на пляже! Только и слышно:

— Сёма, выйди из воды! Сёма, выйди из воды!

- Галочка, не заплывай! Плыви назад!

- Саша, где твои башмаки? Где твои башмаки, я тебя спрашиваю?

- Алик, сними мокрые трусы.

- Толя, отдай ему мяч, Толя! Это же не твой мяч, это его мяч.

— Яша, за вредность ты сегодня купаться больше не будешь. Не будешь...За вредность...

— Фаня, ты снова мне в туфли песка насыпала! Ану, высыпь сейчас же!

— Мамочка, ну съешь яичко — Это говорит толстая тётя в полосатом купальнике, с почищенным яйцом в руке. А "мамочка" — толстый мордатый здоровяк лет двенадцати — отворачивает нос и кривится — не хочет.

— Ну съешь, мамочка, я тебя прошу! — просит тётя. А вот в воде восторженно визжит худенький шустрый дошкольник лет шести:

— Вода, мама! Мама, Днепр! Я купаюсь, мама! Мама, вода! — будто никогда в жизни воды не видел и не купался.

Мы дошли до самой воды и стали высматривать, куда бы положить вещи, когда разденемся. Глядя на кишащий людьми Днепр, я подумал, между прочим. "Вот если бы кто-то тонул, а мы его спасли. Лучше бы, конечно, чтоб малыш какой-нибудь тонул - спасать легче..."

Это была наша постоянная, пока ещё неисполненная мечта — спасти кого-нибудь и стать героями, в общем. Особенно хорошо было бы вот так, на людях, чтоб все видели... Что бы, например, вот этому шустрому шпындыку не пустить пузырей...Мы бы его мигом — раз! — и будь здоров. И на второй день в "Вечернем Киеве" заголовок: "Юные герои из Васюковки".

— Из "Вечернего Киева" как раз вчера интересовались, — неожиданно услышал я весёлый голос. И вздрогнул — будто кто мои мысли услышал. Возле нас разговаривали двое мужчин. Один, невысокий, круглолицый, стоял по колено в воде. Второй, широкоплечий, нос крючком, стоял на песке у кромки воды. Он был уже одет (домой, наверное, шёл), только босой, туфли в руке держал.

— Всё расспрашивали про роль царя, — продолжал круглолицый, — Нет, говорю, говорить не о чем. Приходите, когда будет готово.

— Правильно, — поддержал "крючконос". — Никогда нельзя заранее рассказывать. Терпеть этого не могу, когда делятся творческими планами, обещают, берут обязательства, а потом...пшик! — и нет ничего. Так что, ни пуха, ни пера! Я побегу, а то и так на радио опаздываю!... Пока! Галинке привет. Заскочу на днях... Дом я помню... А квартира тринадцать, если не ошибаюсь? Да?

— Да,да! Тринадцатая! Приходи обязательно! Пока! — весело улыбаясь, крикнул круглолицый, а когда "крючконос" убежал, негромко, но мы расслышали, буркнул:

— К чёрту!

Мы с Явой переглянулись и усмехнулись. Мы знали, что когда говорят "ни пуха, ни пера", нужно посылать к чёрту, но чтобы взрослый так делал - слышали впервые.

Круглолицый артист порывисто ступил дальше в воду, собираясь нырнуть, и вдруг остановился, подняв руки:

— Ух ты! Часы снять забыл!

Обернулся, увидел нас:

— Ребятки, будьте другами, положите-ка на серые штаны, чтобы я не возвращался. — И протянул часы. Я был к ниму ближе, так что взял. А артист сразу — бултых в воду и поплыл кролем, ногами вспенивая воду как моторная лодка. Здорово плавает!.. Несколько секунд мы смотрели, как он плывёт. Вдруг слева кто-то ойкнул.

—Ой! Утонул! Утонул!.. Утопленника вытащили!

- Где?

- Где? - мы аж подскочили. И кинулись туда, куда уже бежали люди.

А что? Если бы при вас кричали "утонул! утонул!", вы бы разве устояли на месте? Вы бы тоже кинулись туда, забыв всё на свете. Тем более, когда вы только что думали о том, чтоб кого-нибудь спасти! Может, вы там ещё пригодитесь...Если ещё и учесть, что вы никогда в жизни не видели настоящего живого утопленника...То есть не живого, конечно... а вообще...утопленика, короче.

— Где? Где? Где? Где? — шныряли мы среди людей, пытаясь что-нибудь разглядеть. Но люди стояли тесно, и никакого утопленника видно не было.

Тогда мы стали на четвереньки и — между ног, между ног — как щенки...Увидели, наконец. На песке на спине лежал кто-то большой и длинный, а верхом на нем сидел худенький, не молодой уже мужчина с острым носом и кустиком седых волос на груди и делал ему искусственное дыхание. Раз! Два! Раз! Два! Раз! Два! По методу Сильвестрова.

— Давай теперь я, — сменил остроносого могучий, дочерна загоревший спасатель, который только что подплыл на лодке. Он, видно, чувствовал себя неловко, что утопленника спас не он, а обычный человек, да ещё такой невзрачный...

Мы присмотрелись к утопленнику. Это, без сомнений, был один из тех гариков-мариков, потому что на шее у него на цепочке висела подкова, а на руке "наколото" было сердце, пронзённое стрелой, и под ним текст: "С юных лет счастья нет"...

Дважды менялись остроносый со спасателем, а утопленик всё не оживал. В толпе переговаривались:

- Такой молодой!

- Вот горе!

- А как же это произошло?

— Говорят, заплыл за буёк и там его то ли судорогой свело, то ли ещё что!

— Ох, этот Днепр, сколько же он жизней забирает!

И тут вдруг утопленик открыл глаза... Толпа возбуждённо загудела.

Утопленик поднял голову, опёрся на локти,обводя людей мутным взглядом. Остроносый, который как раз делал ему искусственное дыхание и сидел на нём, втянул носом воздух, поморщился и воскликнул:

- Да он же выпивший!

Спасатель тоже наклонился к утопленнику:

— Точно! Смердит, как из бочки!

- Ах ты ж черт!

- Ну и сукин сын!

— И полезло, пьяное, в воду, чтоб ему!..

— В такую жару пить — это ж смерть!

— Вот тебе и судорога.

— Такой молодой! — слышалось отовсюду.

Остроносый, всё ещё сидя на воскресшем пьяном "утопленике", смотрел на него, смотрел, а потом поднял руку и - хрясь, хрясь! - ладонью ему по лицу, аж зазвенело.

- Правильно!

- Так его!

— Чтоб знал, как пить! Как людей нервировать!

— Думали, что он несчастная жертва, а он!..

- Еще ему, еще!

- И мы можем добавить!

Толпа повеселела, напряжение спало. Остроносый пощёчин больше не давал, резко поднялся, переступил через "утопленника" и пошёл прочь. Толпа расступалась перед ним, давая дорогу.

— Ничего, мы его в вытрезвитель отвезем, там с ним поговорят, — бодро сказал коренастый спасатель, взяв "утопленника" под мышки и повёл к лодке.

— Ты хоть бы спасибо сказал человеку, который тебя спас.

— Хоть бы фамилию спросил.

— Думаешь, легко было ему такого бугая, как ты из воды тащить! — кричали люди вслед "утопленнику". Но тот только тупо пялился — видно ещё не пришел в себя.

Лодка уплыла. Люди стали расходиться.

— Ой! Нужно же часы положить! — ойкнул я, только теперь вспомнив, что всё еще держу их в руке. Метнулись мы с Явой назад. Туда-сюда ткнулись. Где же серые штаны? Нету серых штанов. Может не тут, левее может... И тут нету... Вот беда! Что же это такое? Дядя, где вы? Перед глазами мелькают сотни лиц, и все незнакомые. Кажется, не тут... Дальше... Ой, нет! По-моему, назад!.. Нет-нет, вперёд!.. Нет, говорю тебе, назад... А может и правда, вперёд? Бегаем мы взад-вперёд, не можем найти ни места того, ни дядю-артиста, ни серых его штанов. Да и как найти его, если песок всюду одинаковый, и люди одинаково голые, никаких тебе особых примет!

Ох, зачем же нам был этот фальшивый утопленник?! Что же теперь будет?!

— Ану, Ява, давай в воду! Может, этот артист ещё плавает. А я по берегу побегаю.

Разделся Ява, бултых в реку.

А я по берегу бегаю. Далеко не убегаю, чтоб хоть Яву не потерять. Но всё время бегаю. И в лица людям заглядываю...

Через полчаса Ява из воды вылез. Дышит тяжело:

- Нету...

— Может, он...утоп? - растеряно говорю я.

— А штаны? Штанов то нет... А поплыл он без штанов, — убеждает меня Ява. — Да и плавает он так, что море тебе переплывёт и не утонет.

— Что же делать?

— Откуда же мне знать?

Такое меня отчаяние охватило — хоть плачь. Хороший, симпатичный человек дал мне часы. "Будь, сказал, другом, положи, сказал, на мои штаны, чтоб мне не вылезать".

А я...друг называется! Часы забрал и - фить! - ищи ветра в поле...

— Ява, выходит же, что я часы украл, — скривившись, сказал я.

Чесный Ява пожал плечами.

Никогда в жизни я не был так себе противен, как сейчас. Конечно, ни я, ни Ява — не без греха. Трусили мы иногда грушу-гнилушку у соседки бабы Насти, у Кнышихи. Так там груш тех столько, что они всё равно в траве гнили, никому не нужные. Да и баба Настя была такая вредная и противная, что от неё вся улица наша стонала. И трусили мы грушу не столько ради тех паршивеньких гнилушек, сколько в знак протеста против нехорошего бабы Настиного характера.

А вот ещё когда-то, когда маленьким был, украл у своей тётки пирожок с маком. Каюсь. Но то ведь у родной тётки и всего-то пирожок! А это у чужого человека и не пирожок, а часы - вещь дорогую.

А ведь мы собирались воров ловить! Как же ловить, если я сам вор!

Мне хотелось встать и, рыдая, крикнуть на весь пляж:

"Товарищи милиционеры! Берите меня за "шкирку" и ведите меня в отделение. Я вор! Я украл часы у хорошего человека, который поверил в мою честность. Берите меня, товарищи милиционеры!"

Но я не встал и не сказал. К моему счастью, поблизости ни одного милиционера не было. А может, и был — только голый. Разве узнаешь милиционера, когда он голый. И вообще, голый милиционер — это не милиционер. Никакого трепета нет перед голым милиционером. Вот, скажем, товарища Валигуру, милиционера, который в нашем селе живёт, наш сельский пьяница Бурмило признает только тогда, когда тот одет по всей форме. А когда, бывало, милиционер у себя в огороде возится без фуражки и без кителя, в одних галифе, и вот позовут его люди утихомирить Бурмило, и он придёт, в чём был, — то Бурмило на него и смотреть не хочет, только тьфукает:

— Тьфу! Ты кто такой! Не знаю тебя! Уходи отсюдова! Пшёл! Тьфу!

Но стоит только товарищу Валигуре пойти и надеть милицейский китель, а главное, фуражку, как Бурмило сразу становиться смирным, как овечка, говорит: "Извиняйте, гражданин начальник", - и идёт домой спать.

Нет, голый милиционер - это не милиционер...

- Знаешь что, - сказал Ява. - Так мы артиста не найдем.

— Так что — в милицию? — перебил я его, чувствуя под сердцем холодок.

— Ага! — отмахнулся Ява. — Как раз нас там ждут. Иди! Пожалуйста! И передай привет сбитому милиционеру.

— А что же? — спросил я, чуть не плача.

— Мы как сюда пришли? По мосту. А назад люди как идут? Тоже по мосту. Другой дороги нет. Так вот, сядем возле моста и подождём. Или мы его увидим, или он нас. С пляжа он еще не ушёл. Точно! Куда он без часов пойдёт?

Ну что ж! Согласился я. Может, правду Ява говорит. Целесообразнее, наверное, у моста сидеть, чем, высунув язык, по пляжу бегать. Пошли мы на мост. Уселись возле поручней: Ява с правой стороны, я — с левой. Сидим. Уже солнце к закату клонится стало. Потянулись люди с пляжа домой. Сплошной стеной, почти вплотную друг к другу, идут и идут... Даже глаза болят смотреть. И голова кругом идёт. Разве заметишь кого-то в такой толпе. Одна надежда, что нас увидят.

Выглядел я таким несчастным, что какая-то женщина вдруг наклонилась ко мне, сказала: "Бедный ребёнок", — и неожиданно ткнула мне в руку три копейки. Меня аж передёрнуло — она решила, что я побираюсь. Очнулся я — женщины уже и след простыл. Так и остался я с тремя копейками... Беда просто, до чего я дошёл... Хорошо, что хоть Ява не видел, — из-за людей нам друг друга не видно. Я тут же встал и, уже стоя, смотрел, а руки за спиной прятал, чтоб, не дай бог, опять не подали.

Темнеть начало. Людей всё меньше и меньше. А артиста нет.

В животе у меня урчит от голода. Мы же, кроме мороженного, не ели ничего. Подошёл ко мне Ява:

— Слушай! Мы с тобой два болвана! Что мы тут стоим? Он артист? Так пойдём завтра по театрам и найдём его. Тем более, мы знаем, что он царя играет.

Тю! И как я сам до этого не додумался! У меня в душе будто солнце взошло! Вот Ява! Вот ведь молодец! Варит у него котелок, всё-таки! Сообразительный малый! Конечно, пойдём завтра по театрам (В Киеве каких-то пять-шесть театров) и найдём нашего артиста, и отдадим ему часы, и расскажем всё, как было (про утопленника и про всё остальное).

Как хорошо на свете жить, когда нашёлся выход из безвыходной ситуации!

— А давай-ка хоть рассмотрим хорошенько, что за часы, — сказал Ява.

Стали мы под фонарём (уже и фонари зажглись), давай рассматривать.

Подходящие часы! Сами круглые, плоские, как пятак, а циферблат чёрный, и на нём вместо цифр — чёрточки золотые. И стрелки тоже золотые. И стрелок этих не две, а целых три. Третья длинная и тонкая, как волос, по всему циферблату быстро бегает - секунды отмеряет. Хорошие часы. Мы таких ещё и не видели.

— Ану, — говорит Ява, — померяй.

- Не хочу.

— Да ладно. Раз ты всё равно вроде украл, так хоть померяй, поноси хоть немного. Завтра уже не придётся.

- Не хочу я чужие часы носить.

— Ты гляди, какой гордый — за душой ничего... Ну, раз ты такой гордый, то давай я поношу.

Он взял у меня часы, нацепил на руку и сразу будто повзрослел лет на пять. Даже лицо солидней стало — строгое и серьезное. Он шёл и гордо нёс руку с часами, отставив её в сторону, прямую и неподвижную, как палка, и искоса на неё поглядывал. Иногда он сгибал её в локте и подносил к глазам — смотрел, который час. А меня не замечал и ни слова не говорил, вроде и нет меня на свете.

И стало мне обидно и досадно, что я сам часы не нацепил. Часы ведь, можно сказать, "мои", я все муки душевные за них принял... А носит их Ява, да ещё и важничает, чёрт...

Когда мы прошли всю набережную и подошли к мосту имени Патона, я всё-таки не утерпел и сказал:

— Хватит! Давай сюда! Снимай! А то...испортишь ещё. А мне отвечай.

Вздохнув, Ява неохотно снял часы и снова стал на пять лет младше и не солидным, как раньше.

Я спрятал часы в карман и только тогда успокоился. Потом вспомнил:

— Забыл тебе сказать, на мосту мне какая-то тетка три копейки дала.

— О! — встрепенулся Ява — так что же мы пешком идём! Нет, чтоб на трамвае ехать. А то я уже еле ноги тяну.

— Так это же милостыня, балда! Кто же на милостыню в трамваях ездит!.. Тётка мне милостыню дала, понимаешь, — думала, что я попрошайка!

— Хо-хо! Интересно! — дошло наконец до Явы. — И что же ты с ними делать будешь?

— Так вот я и не знаю.

Действительно, дурацкая ситуация. Взять себе? Ни за что!... Выкинуть? Деньги только господа, капиталисты выкидывают. Думали мы с Явой, думали и наконец решили — отдать настоящему нищему, как только встретим...

— А с часами даже интересно получилось! — задорно сказал Ява и в глазах у него появились бесовские огоньки. — Просто здорово! Это же всё равно, что вора ловить! Между прочим, очень важно то, что мы знаем, где он живёт. В тринадцатой квартире...

— Чрезвычайно важно! — фыркнул я. — Ты знаешь, сколько в Киеве тринадцатых квартир? Чтобы все обойти — нам жизни не хватит...

— И всё равно — это очень интересно... — не сдавался Ява — И похоже — как вора ловить... Только тут наоборот... Наоборот, понимаешь... Воры ищут потерпевшего, чтобы отдать ему то, что украли. Кино! Скажи!

— Будет сейчас нам кино, посмотришь, что нам сейчас тётка скажет. Она уже с ума сошла от волнения, наверное.

Тётка нам ничего не сказала. Она молча лежала на диване с компрессом на голове. Нам сказал дядька... Он сказал:

— Если б вы, шмаркачи, были мне сыновьями, я бы вам так сейчас по заднице надавал, что вы в штаны бы завтра не влезли. Но так как нет у меня права это сделать, то я вам просто скажу - ещё хоть раз такое — и я немедленно покупаю вам билеты и в тот же день отправляю вас в Васюковку. Из-за вас я овдоветь не хочу. Тётка чуть не умерла, так переволновалась. Видите, лежит теперь с мигренью.

Мы стояли, повесив головы и что-то лепетали про то, как мы были в кино, а потом катались на чёртовом колесе, а потом... были в гостях у одной знакомой девочки (Валька Малиновская, честное слово, вот и точный адрес... можете проверить), и как нас там хорошо принимали и угощали, и показывали телевизор, и не хотели отпускать, и... мы больше не будем!

Потом мы выпили чаю ("мы же в госях во как наелись") и голодными легли спать.

... Мы лежим и не можем заснуть.

У меня случился приступ запоздавшего раскаяния. Совесть гложет мою душу, как шашель дерево.

— Вот как паршиво выходит! — с горечью шепчу я. — Хотим стать героями, а только то и делаем, что врём, обманываем, дурим... Только за один день сколько! Артиста обманули, обокрали, милицию с ног сбили, троячку просадили, тётке наврали, дядьке наврали, даже... милостыню взяли. Неужели для того, чтобы стать героем, нужно столько врать и столько нечестных поступков совершить? Если так, то весь наш героизм ничего не стоит! Какой-то обманный героизм. А настоящие герои, в первую очередь, честные, благородные люди. Кармелюк, Довбуш, граф Монте-Кристо, капитан Немо, Котигорошко, Покрышкин... Никогда они не врали. А мы обманщики и жулики...

Ява вздыхает и соглашается со мной:

— Да уж. Что-то заврались мы и...вообще...Давай больше не будем.

— Давай, конечно, давай. — говорю я, — но нужно что-то придумать, чтобы нас сдерживало. Давай поклянёмся (даже, может, на крови), что больше врать не будем. И договоримся: если не можешь или не хочешь правду сказать — молчи, хоть как бы расспрашивали, хоть как бы добивались, — молчи и всё.

— Ладно, — подхватывает Ява. — Только на крови мы уже клялись — не помогает. Давай так: если всё-таки соврал, не сдержался, то тогда...то другой даёт ему три щелбана прямо по лбу. Причём немедленно и где бы это не было: на улице, в школе, на уроке или даже в президиуме на собрании. И не имеешь права уклоняться или там отбиваться ни в коем случае. Святой закон! За первое враньё три щелбана, за второе - шесть, за третье - двенадцать и так далее. Это даже интересно будет. Волю воспитывать будет, это для героизма очень даже нужно.

Ява обязательно должен был придумать что-то оригинальное. И сейчас я подозревал, что не так ему от вранья излечиться хотелось этими щелбанами, как — что интересно было. Но спорить я не стал — лишь бы результат был хорошим.

На этом мы и порешили.

И, ощущая себя уже почти на сто процентов честными, мы спокойно уснули.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33398

Переводчики: Dadana, Oxania, santa_barbara, Lurnikt