Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 5. Ищем царя - незнакомца из тринадцатой квартиры. Встреча в театре. Величие и падение Явы Реня

Глава 5

Ищем царя - незнакомца из тринадцатой квартиры. Встреча в театре. Величие и падение Явы Реня

Утро началось с неожиданности. Когда я проснулся, Ява был уже одет (встал он раньше меня). Одеваюсь я, вижу — он мне подмигивает и кивает головой: пойдём, мол, есть какой-то секрет. Пошёл я за ним в санузел.

Прищурился Ява на меня подозрительно и тихо говорит:

— Что же ты скрывал, что дядька твой в контрразведке работает? — и палец на руке для щелбана сгибает. Я вылупился на него:

- В какой контрразведке?

— В такой, — говорит, — которая шпионов ловит.

— Тю! — говорю. — Ты уже совсем на шпионах свихнулся.

— Ничего не свихнулся, — говорит он. — Думаешь, я дурак? Оружие выдают только милиционерам (раз!), пограничникам (два!) и контрразведчикам (три!). Это я точно знаю. А раз дядька твой не милиционер и не пограничник — значит, он контрразведчик.

— Какое оружие? — ничего не понял я.

- Пи-сто-лет! - отрубил Ява.

- Где ты его видел?

— В ящике письменного стола — он отодвинут немного.

— Да? Ану, пошли — и теперь уже я палец на руке для щелбана сгибаю — смотри, если соврал!

Вышли мы из санузла, прошлись (как бы просто так) по комнатам. А после к письменному столу, и я глазом в отодвинутый ящик только - стрель! Есть! Не соврал Ява! Пистолет! Настоящий! Матово блестит вороная сталь!

Аж сердце в груди у меня забилось! Глянул я на дядька, который стоял на балконе и гантелями махал — зарядку делал. А потом...

— О! Дядя Гриша, а что это у вас? — удивлённо и совсем невинно спросил я.

— Где? — дядька зашёл в комнату и подошёл ко мне.

— Так вот, — киваю — в ящике.

- А-а... Пистолет.

— Да вижу, что не лопата... А зачем?

— Как, зачем? Стартовый пистолет. Спортивный. Не видел никогда что-ли?

Тьфу ты! Вот тебе и контрразведка! Дядька мой, кроме того что мастер на заводе "Большевик", ещё и мастер спорта (лёгкой атлетикой когда-то увлекался, а теперь судья республиканской категории). И как я сразу не догадался, что это за пистолет! Хотя я, чесно говоря, стартовых пистолетов никогда вблизи не видел и в руках не держал. И Ява, конечно, тоже. Вижу, покраснел Ява: стыдно ему, что так он сплоховал. И, чтобы прикрыть своё смущение, спрашивает:

- А как же он стреляет?

— Очень просто, — дядька вынул пистолет из ящика. — Даётся команда..."На старт!" - потом: "Внимание! - а тогда, - дядька поднял пистолет над головой...

Ба-бах!..

Ого! Аж в ушах зазвенело! И в тот же миг:

— Ой!.. Трах-тарарах!.. — Что-то грохнулось и затарахтело в кухне. Мы бросились туда. Посреди кухни на полу сидела тётка, а возле неё лежала разбитая миска, в которой он перетирала мак для пирога. Не ожидая выстрела, тётка грохнулась на пол от испуга.

Выглядела она так смешно, что мы засмеялись.

— Гри-иша! — укоризненно склонив голову набок, жалобно сказала тётка.— Ну, как ребёнок! Разве так можно! Я чуть не померла.

— Кто ж тебе виноват, что ты пугливая, как лань, — смеясь сказал дядька.

— Так оно так бабахнуло, что кто угодно перепугается, — сказал я (жалко мне стало тётку).

— С ним и шпионов ловить можно, — сказал Ява. — Бьёт, как боевой!..

— Дядя Гриша, а можно стрельнуть? — решился я.

— А что... только... — Дядька глазами показал на тётку, которая уже поднялась и собирала осколки.

— А мы в спальне, — вставил Яша.

- Ну давайте...

Но даже в спальне, перед тем, как стрельнуть, я громко крикнул:

— Тётя, на старт! Внимание!

И только тогда двумя руками нажал на курок (такой тугой, что одной рукой никак не справиться!). Ох и стрельнуло! По-моему, ещё громче, чем у дядьки.

По два раза стрельнули мы с Явой - больше дядька не позволил ("Ещё соседи сбегутся!").

Вся эта история с пистолетом немного развлекла меня. Но как только я вспомнил про часы, сердце моё защемило и заскулило, как щенок в тёмной кладовке. Что же будет? Найдём ли мы артиста? Как он нас встретит?

За завтраком я сидел молчаливый и хмурый. Ява поглядывал на меня и всё подмигивыл - пытался поддержать.

Вяло пережёвывая яичницу с салом, я думал. Думал о том, что нужно как-то, никого не обманывая (ни в коем случае!), выскользнуть из дому, чтобы идти искать артиста.

А зачем врать? Поход в Театр юного зрителя у нас и так намечен. Только мы пойдём не через несколько дней, как собирались, а сегодня. И, по дороге к Юному зрителю, в другие театры заглянем и поищем нашего артиста. Спектакль начнётся в двенадцать, а сейчас ещё десяти нет, мы успеем.

Дядя не стал возражать, когда я сказал про театр, только о чём-то подумал и сказал:

— А может, и мне с вами? Как вы думаете?
Мы думали, что это совсем не нужно, что это испортит нам всё дело. И я поспешил сказать:

— Да разве вам интересно? Там же всё детское! Если бы я был взрослым…

Угадал дядя мои мысли или нет, я не знаю, но он почему-то улыбнулся:

— И то правда. Ступайте одни. Я пошутил. Но если снова где-нибудь потеряетесь, завтра же домой!

Дядя дал нам денег, мы надели новенькие, хрустящие рубашки, отглаженные штаны, блестящие, ещё ни разу не надёванные ботинки и пошли.

Не знаю, как вы, но я, когда на мне всё новое, чувствую себя, будто голый. Кажется, что все на тебя смотрят, и стыдно как-то, неловко, и хочется спрятаться от глаз людских. Кончается всегда тем, что я или потрусь рукавом о стенку, чтоб он не был таким новым, или пятно на штаны посажу, или ботинок носком в землю ткну, чтоб не так блестел. Тогда мне легче. Вот и сейчас, выйдя на лестницу, я сразу проехался локтем по перилам и сделал на рубашке грязную полосу. И только после этого мы вышли на улицу. Да всё равно в новом было неудобно и неловко: ноги в ботинках, как в колодках, воротничок шею трёт, что твой хомут, — чтобы повернуть голову, нужно всем телом поворачиваться. И почему это в театр нельзя ходить в обычной одежде?

Туда ведь идут пьесы смотреть, а не для того, чтоб на тебя смотрели! Если б я стал большим начальником, то издал бы даже постановление, чтобы в новом в театр не пускали. Но не волнуйтесь, я начальником никогда не буду. Я буду лётчиком…

Мы сели в троллейбус и поехали в Театр музкомедии на Красноармейскую улицу. Начали мы с него, так как мне почему-то казалось, что тот симпатичный круглолицый артист работает именно в этом весёлом театре (а то где же ещё можно царя играть!).

Зашли мы в вестибюль. Пусто. Тихо. Нет никого. Справа касса. Прямо — во всю стену громадные двери. Поднялись мы по ступенькам к этим дверям. Дотронулись — открываются. Заглянули — и там никого.

— Может, — говорю я, — рано, не пришли ещё.

— Ничего себе, рано! Десятый час! — говорит Ява. — Артисты, как и все люди, должны с утра на работу являться. А как же! Это же служба.

— Так почему же нет никого?

— А ты что, хочешь, чтоб они тебе тут у дверей толклись? Они на сцене, наверное. Репетируют. Пошли!

Как только мы двинулись от дверей, тут нам навстречу — где только взялась — молодая женщина в синем, похожем на милицейский, кителе.

— Вам что, мальчики?

Остановились мы, растерялись. Как же это спросить? А женщина снова:

— Что такое, мальчики?

И тогда Ява взял и ляпнул:

— Нам царь нужен.

— Какой царь? — удивлённо подняла брови женщина.

— Такой круглый, с лысиной. — Это уже я добавил. Женщина засмеялась:

— Немного вы, ребята, опоздали. Царей пятдесят лет, как нету. Надо бы раньше.

Ява осмелел:

— Ох, какая вы, тётя! Разве ж нам настоящего! Настоящие цари нам ни к чему. Нам артист нужен, который царя играет. Разве непонятно?

— Он в тринадцатой квартире живёт, — ляпнул я.

— Теперь понятно, — сказала женщина, — но у нас нет такого, который царя играет. В нашем репертуаре ни одного спектакля про царей сейчас нет. А почему вы именно у нас этого артиста ищете? Он вам сказал, что в нашем театре работает? Как его фамилия?

Мы с Явой переглянулись.

— Фамилии мы не знаем, — сказал я, — но знаем, что он играет царя.

— А где же он этого царя играет? В каком театре?

— Не знаем мы.

— Вот тебе раз. Приснился он вам что ли, этот артист. Откуда же вы узнали, что он царя играет?

— Он сам сказал.

— Так вы с ним знакомы?

— Немного...— неуверенно сказал я и глянул на Яву: что это он молчит. То во всех разговорах первый, а сейчас молчит, как воды в рот набрал.

— Ну и как же это вы знакомы, если и фамилии его не знаете, и в каком театре работает не знаете? — расспрашивала женщина.

— Ну так вот... не успели расспросить.

— А зачем вы его теперь ищете?

— Нужно... Поговорить...по одному делу...

— Творческому? — улыбнулась женщина.

— Ну да...— едва я успел это сказать, как — бац! — у меня из глаз искры посыпались. Бац! Бац!... Аж затылок защемило. И вроде не по голове, а по арбузу щелбаны — такой звук звонкий.

Женщина от неожиданности даже руками всплеснула:

— Ничего себе! Ты зачем его бьёшь? Это что за хулиганство? Ни с того, ни с сего...

Что там дальше выкрикивала женщина, я не слышал, потому что был уже на улице.

Голова у меня гудела, на глазах выступили слёзы.

Так вот почему Ява молчал - сам соврать боялся и ждал, когда я совру. Но разве я всерьёз врал? Я же только сказал "ну да" на её шутливый вопрос. Это тоже можно было за шутку принять. Уж и пошутить нельзя. Если так придираться, то до самой глубокой старости, до самой смерти будешь ходить с шишкой на лбу.

— Ты что, обиделся? — идя за мной следом, невинным голосом спрашивал Ява. — Но мы ведь договорились. Я то не виноват. Я молчал.

— Ты не имеешь права обижаться. Это не честно. Нечего было договариваться.

Он еще меня отчитывал! Конечно, обижаться смешно, если уж договорились, но когда вас при всех бьют по лбу и вы не имеете права дать сдачи, вряд ли вам очень смешно будет после этого. Вряд ли петь от удовольствия станете.

— Ну чего ты, — не успокаивался Ява.— Уж как я совру, ты мне щелбанов давай — я и глазом не моргну, вот увидишь.

Всё это было правильно, но до самого оперного театра (мы пешком шли) я молчал. Пока не успокоился. И только на площади возле театра сказал, потирая лоб:

— Нужно как-то по-другому расспрашивать. Похитрее. Сначало надо этот...как его...репертуар, есть ли там про царей вообще. А то сразу — ляп — дайте нам царя. А люди ничего такого не ставят.

— Ну да, ну да, — очень охотно согласился Ява, обрадованный, что я наконец-то заговорил. Договорились говорить правду, что нам нужно вернуть артисту одну вещь, которую он случайно, когда в Днепре купался, оставил нам (можно не говорить, какую, секрет, мол, потому что про часы говорить страшно).

В опере с царями было гораздо лучше, чем в музкомедии. Царей этих там несколько было. В нескольких спектаклях. И в "Борисе Годунове" - царь. И в "Сказке про царя Салтана" - сами понимаете. И в "Декабристах" - царь. И в "Снегурочке" - царь. Я даже обрадовался, когда узнал, и уже был уверен, что среди этих царей мы найдём обязательно своего круглолицего и с лысиной. Но как до дела дошло, все цари оказались негодными, не такими, как надо. Ни одного лысого. Все чубатые, даже кучерявые. И высокие, здоровые дядьки. Это нам билетерша сказала. И даже показала их всех. Там в фойе висят портреты всех артистов театра. "Нашего" среди них не было. Невесёлыми мы вышли из оперного.

— Ничего, — намеренно бодро сказал Ява. — Я уверен был, что в опере нет. Оперные артисты голос берегут, застудить боятся, ни один певец не станет тебе на пляже купаться. Купаются только драматические артисты.

Мы спустились по улице Ленина до Театра русской драмы имени Леси Украинки. Но и там (а затем и в театре имени Франка) — нас ждало жестокое разочарование. В обоих театрах не было ни одного спектакля про царя, и среди портретов, что висели в фойе, я не нашёл того, кого искал. Оставался последний Киевский театр юного зрителя. Мы поднимались от тетатра имени Франка по лестнице мимо необычного дома на улице Орджоникидзе, который был весь полностью облеплен диковинными фигурами: тут были и слоны, и змеи, и удивительные птицы, и совсем уж непонятные страшилища и чудовища... В другой раз, я бы, открыв рот, уставился на этот дом, ведь такого дома нигде в мире нет, только в Киеве. Но теперь я безразлично прошёл мимо него и даже не посмотрел!

На душе у меня было так темно и плохо, что все эти страшилища, если бы они ожили и заглянули, - испугались бы.

— Не горюй, — утешал меня Ява. — Ну, конечно же, он из театра юного зрителя. Точно. Вот посмотришь. И играет царя в какой-нибудь сказке для малышей. И, наверняка, комик. По-моему, мы его даже по телевизору как-то видели. Помнишь, который за порог зацепился и упал. Ги-ги.

Ява пытался меня развеселить. Но я не поддавался. Всю дорогу до Театра юного зрителя он напрасно старался меня успокоить.

Мы зашли в театр и будто в школу на большую перемену попали: шум, кутерьма, беготня. И всё малыши больше — даже без пионерских галстуков ещё. Подошли к касе, оказывается - сейчас спектакль для младших школьников, учеников первых-четвертых классов. Пьеса-сказка.

— Про царя? — тут же спросил я.

— Нет, про Красную Шапочку, — ответила кассирша. Скривились мы, да что поделаешь, не уходить же домой, тем более, надо артистов в фойе посмотреть.

— Что ж, придётся смотреть про Красную Шапочку, — сказал Ява.

Взяли мы билеты. Пошли. Расталкивая малышей, ходим по фойе, смотрим на портреты. И к каждому я подхожу с трепетом, с опасением. Последний театр и последние надежды.

Пересмотрели мы все портреты и упало, покотилось моё сердце... Нет нашего артиста, хоть плачь. Что же теперь делать? Где же его искать? Значит, не артист он. Да ведь он точно сказал, что артист. И про царя же говорил...Как же это так?

— Погоди, не вешай нос, — подбадривает меня Ява. — Может его портрет не разместили просто. Помнишь, как Стёпа Карафолька на школьную Доску почета не попал, потому, что когда фотографировали, его как раз пчела укусила и морда — что твоя тыква была. Может и у этого тоже...

— Да! — машу я рукой, а самому так хочется, чтоб это правдой оказалось, так хочется.

— Ребята! Привет, ребята! — вдруг слышим. Оборачиваемся на голос и видим — Вальку. В белом платьице, с большим бантом-бабочкой на голове, она стоит и за руку держит мальчика-первоклассника в синей школьной форме.

— Я вас сразу узнала, — радостно стрекочет Валька. — Вы давно в Киеве? Вы с экскурсией приехали, или как? Сами или всем классом?

Я молчу... Это его знакомая, пусть он и говорит. Но Ява тоже молчит. Вы бы видели Яву. Он сначала побледнел, потом покраснел, потом опять побледнел, потом пошёл какими-то пятнами. Такого с ним не было даже тогда, когда в прошлом году провалился в старый колодец.

А Валька не умолкает:

— А на сколько вы приехали? А бандитов своих поймали тогда или нет? Обещали ведь написать. Наверное, адрес потеряли. Так ведь? Да что же вы молчите? Разговаривать со мной не хотите?

Наконец Ява взял себя в руки и открыл рот. И оттуда вылетели такие слова:

— Так что... мы ничего, мы наоборот...

Нельзя сказать, чтоб это было очень красноречиво, но я не стал вмешиваться в их разговор. Пусть беседуют.

Да и поздно было вмешиваться, как раз прозвенел третий звонок, и все поспешили в зал. Представление началось.

Мы сидели в седьмом ряду. Валька в девятом. И Ява вместо того, чтоб на сцену смотреть, все время штанами сиденье полирует и голову назад поворачивает - на Вальку поглядывает.

— Голову свернешь, придется спиной вперед ходить, — въедливо говорю я . Но он на меня и не глянул.

А на сцене происходили разные сказочно-детские приключения с Красной Шапочкой, которую играла потрёпанная пухлая артистка с писклявым голосом.

Коварный, тощий и носатый Волк как раз пробивался во двор к Бабушке, чтоб её съесть. Шустрая Бабушка спасалась, как могла, - строила баррикады из мебели, бегала по всей сцене, бросала в Волка горшки и кастрюли.

А под забором возле какой-то будки привязана была настоящая живая курица — единствення Бабушкина живность. И вот во время действия курица запуталась в шнуре, которым была привязана, и начала биться. Увлеченные борьбой Волк и Бабушка, ничего не замечали. Все с волнением смотрели на бедную курицу, которая уже едва дышала, совсем обессилев, но что поделаешь — не кричать же, не срывать спектакль.

Вижу — Ява крутится, крутится на сиденье, будто ему углей в штаны насыпали, потом вдруг встал и пошёл. Прямо к сцене. Я притих. И зал притих; и все головы к Яве поворачиваются, как на параде к генералу, который обходит войска. А Ява идёт, идёт, идёт, поднимается на сцену, подходит к курице и начинает её распутывать. А артисты себе играют, будто и не замечают Яву, вроде и нет его на сцене. Ява распутал курицу и спокойненько пошёл обратно на своё место. Только когда он сел, я услышал, как он тяжело дышит, и как громко стучит сердце в его груди. А через несколько минут Волк всё-же съел Бабушку и первое действие закончилось. Занавес опустился, в зале вспыхнул свет. Все захлопали в ладоши, причём большая часть зрителей повернула головы и смотрела на Яву. И непонятно было, кому они аплодируют — артистам или Яве. К нам сразу подбежала Валька.

— Вот здорово! Вот молодец! Как же ты решился! Я бы никогда не смогла. Вот молодец! — она говорила громко, даже, по-моему, слишком громко. Видно, ей было приятно, что все видят, что она знакома с Явой. Со всех сторон на Яву были направлены восхищенные взгляды. И когда мы вышли в фойе, всё время то тут, то там слышны были приглушённые голоса: "Вон! Вон! Вон он пошёл! В белой рубашке!" По-моему это было то, про что Ява мог только мечтать. Он был счастлив. Сказать, что он сиял, это, наверное, ничего не сказать. Он ходил по фойе как на ходулях, будто он выше всех на свете. Глаза его излучали что-то такое, что не способны излучать глаза обычных людей. И так он был от меня далеко-далеко, как никогда в жизни. Я и мои переживания с часами для него сейчас просто не существовали. Конечно, он был герой, это понятно, но мне было неприятно на него смотреть.

— А это мой братик Коля, — сказала Валька, потому что Ява удивлённо поглядывал на первоклассника в синей школьной форме, который всё время крутился около нас. И братик Коля покраснел, будто его знакомили не с курносым Явой, а с космонавтом Поповичем, киноартистом Рыбниковым, не меньше.

— Я, на самом деле, сюда ради него и пришла, мама его одного пока не отпускает, — будто извиняясь, объяснила Валька. После чего Ява смерил братика Колю откровенно пренебрежительным взглядом. Тот покраснел ещё сильнее.

— Так вы их поймали всё-таки или нет? - спросила Валька.

— Ну да, — небрежно кинул Ява.

— И не написали. Тоже мне! Или, наверное, адрес потеряли? Да?

— Нет, не потеряли. Но...— Ява пожал плечами, и этот жест можно было понять так: чего бы мне писать, очень нужно... Валька зарделась. Поборов смущение, сказала:

— Вы, конечно, не сами их ловили, вам взрослые помогали. Или наоборот, вы взрослым...

— При чём тут взрослые, — отмахнулся Ява. — Мы сами...

Он молниеносно глянул на меня и... прикусил губу. Но было уже поздно.

Я вздохнул, поднял руку и влепил ему прямо в лоб три хороших, звонких щелбана - аж эхо пошло. Валька ойкнула. Братик Коля захихикал. Кто-то еще поблизости засмеялся. Ходули сломались и Ява оказался на земле - ошеломлённый, красный, как помидор, с выпученными глазами. Мне даже жаль его стало. Но разве я виноват? Он же сам договаривался. Незачем было такие условия ставить...

Увидев, что Ява не собирается мне сдачи давать, Валька (добрая душа!) накинулась на меня:

— Ты что? С ума сошёл? Что за шутки?

Вокруг нас стали собираться дети. Ява забегал глазами, как загнанный зверь, и выдавил из себя улыбку, — жалкую искусственную улыбку (так улыбаются, сидя на чужой груше, когда хозяин застанет). И сказал:

— Ничего... Всё в порядке...Теперь мы квиты... - обернулся к толпе. — Ну, что смотрите? Кина не будет.

Дети, посмеиваясь, стали расходиться — тем более, прозвенел звонок, антракт заканчивался.

— Так что же всё-таки случилось? Что это вы? Поругались? — не могла успокоиться Валька.

— Совсем мы не ругались. Просто у нас договор один есть, — Яве объяснять не хотелось. Мы уже зашли в зал и пробирались к своим местам.

— Какой, какой договор? — не отставала Валька (ох уж, это девчачье любопытство!)

— Да потом, после спектакля.

— Ну, ладно, только ж вы не убегайте.

— Хорошо.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33399

Переводчики: Dadana, Oxania