Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 6. Будка. Ухо за ухо!

Глава 6

Будка. Ухо за ухо!

Спектакль закончился и мы вышли из театра. Ява про щелбаны уже позабыл и теперь, вытягивая как петух шею (вот-вот кукарекнет), заглядывал через головы. Это он выглядывал Вальку с братиком Колей.

— Может, пойдем? Зачем она нам? Только стрекотать будет, как сорока, — хмуро сказал я. Настроение у меня было паршивое — часы тревожили моё сердце. И, казалось, не было уже никакой надежды на то, что они попадут к своему хозяину. Хоть на улицу выходи и кричи. Да разве докричишся! Разве можно найти человека (не зная ни фамилии, ни адреса) в городе, среди полутора миллионов жителей и полумиллиона приезжих в придачу! Тупик! Хоть криком кричи, хоть плачь.

Но Ява совсем на другой волне, думает вовсе не об этом.

— Как же это мы можем уйти! Ты что! — говорит он. Мы же обещали подождать. Выходит, опять на вранье меня толкаешь! Смотри, так и щелбанов заработать можно.

"Мы обещали!" Как это у него здорово выходит! Сам обещал, а говорит "мы". Какой коллективист! И зачем мне такая радость! Я и рта не раскрывал...

Но высказать всё это я не успеваю, потому что из толпы как раз выпорхнула Валька с братиком Колей и подбежала к нам.

— А я вас в фойе высматривала, думала, вы там ждёте. Ну, пошли!

Мы шли по улице в парк к памятнику Ватутину. Валька всё время говорила, но я не слушал. Мне было неинтересно. Но вдруг я услышал своё имя.

— Что это Павлик какой-то кислый такой, сердитый? Он не болен? Или, может, у него случилось что?

"Сама ты больна", — раздражённо подумал я. Что ей от меня надо? И не люблю, когда меня Павликом называют! Павлик-козявлик!..

Ява пронзительно посмотрел на меня, и в глазах его было:

"Ну, друг, врать я не могу. Прости."

— Да, случилось, — вздохнул он. — Неприятность случилась...

И Ява неожиданно стал рассказывать всё, как было: и про весь вчерашний день, и про часы, и про то, как мы сегодня по театрам ходили.

Сперва я хотел перебить, вмешаться, не дать ему говорить, но потом мне всё стало безразлично — пусть рассказывает, что это сможет изменить.

Слушая Явин рассказ, Валька всё время ойкала и всплёскивала руками:

— Ну ты смотри!.. Вот ведь!.. Вот это да!

А когда Ява закончил, взволнованно сказала:

— Нет, вы подумайте, как вышло. Конечно, нужно обязательно найти этого артиста...— и вдруг глаза у неё заблестели — А знаете что! Кажется, один человек может вам помочь. У нас там живет старый артист, Максим Валерьянович. Он на пенсии уже, не выступает, но он знает всех-всех артистов. Он еще до революции на сцене играл. Вы ему опишете вашего "царя", и он наверняка узнает, кто это. Хотите, я вас познакомлю?

Мы переглянулись. Ява глянул на меня победно. Будто он знал, что есть на свете такой Максим Валерьянович. Да ведь ещё неизвестно, сможет ли он помочь. Но почему бы не попробовать. Не такое у меня положение, чтоб отказываться.

— А он дома сейчас? — спросил я, давая этим понять, что согласен.

— Наверное. Он часто болеет и большей частью дома сидит. Пойдём.

Знакомый нам двор на улице Январского восстания встретил нас весёлой громкой музыкой — какая-то молодёжь толклась на балконе второго этажа и крутила магнитофон. Я подумал, что это хорошая примета - в кино, например, когда счастливо разрешается какое-то дело, всегда играет весёлая музыка.

Мы с Явой бодро зашагали под музыку к флигелю, уверенные, что Максим Валерьянович живет в одном доме с Валькой. Но Валька сказала: "Нет, не сюда", — и свернула в тёмную подворотню. Мы с Явой покраснели — это ж Валька могла догадаться, что мы уже были тут! Хорошо, что в подворотне темно было и она ничего не заметила.

Из подворотни мы вышли на задний двор, к старым скособоченным сараям. Сараев было много, одни двухэтажные, с деревянной лестницей и узкими мостками вдоль второго этажа — как на пароходе, други — низкие, приземистые. Между сараями, в тёмных щелях, зелёным светились котячьи глаза.

Мы прошли мимо сараев и начали спускаться по тропинке, что змеилась меж кустов дерезы.

Слева начиналась Лавра — тянулась, то выныривая, то опять прячась в зелени деревьев, кустов и бурьянов, каменная крепостная стена с бойницами. Под стеной, в зарослях, таинственная тьма из которой тянуло влагой, холодом, гнилью...

— Вот где в сыщиков-разбойников играть! — с завистью шепнул мне Ява. Я кивнул. Да-а, в сыщиков-разбойников тут...точно!

Впереди ослепительно засиял на солнце золотой купол какой-то колокольни. А справа от купола... Знакомое дело! Мачты высоковольтной линии. Мимо нашего села эти огромные железные журавли через всё поле шагают аж до горизонта.

Мы спустились к колокольне. Толстые железные ворота были открыты, и сводчатая подворотня вела во внутренний двор Лавры.

Валька хотела уже пройти мимо ворот, как вдруг Ява сказал:

— Может, зайдём хоть на минутку — посмотреть?

— От! — досадливо поморщился я. Мне не терпелось поскорее решить уже что-нибудь с часами. Но я глянул на Яву — глаза его горели почти таким же зелёным огнем, как у тех котов, что прятались между сараями. И я понял... Эта крепостная стена, бойницы, эти старинные камни, которыми вымощен двор... — всё это, наверное, уже населялось в его воображении таинственными незнакомцами, злодеями, шпионами. И уже звучат в Явином сердце выстрелы, и "Руки вверх!", и звуки погони, и... всё, что требуется в приключенческих фильмах.

Спорить сейчас с ним — только время терять.

— Мы только посмотрим и всё, — просительно-нежно глянул он на меня.

— Пожалуйста, пожалуйста! Вы же тут, наверное, никогда не были. Пойдёмте, — затарахтела Валька.

Пришлось зайти.

— Тут Лавра кончается...— поясняла Валька.— Это колокольня над дальними пещерами. А это храм Рождества Богородицы.

Но она могла и не объяснять. Всё это можно было прочесть на специальных досках. Что Ява и сделал по своей любимой привычке.

— Храм Рождества Богородицы, построен в 1696 году в стиле барокко...— вслух прочёл он.

— Аварийное барокко, — сказал я.— Капремонта требует...

Действительно, рядом с покрашенной золотистой колокольней церковь Рождества Богородицы вид имела жалкий и запорошенный: купола облезшие, чёрные, стены потрескались, стёкла в окнах выбиты. Вокруг церкви стояли ржавые кособокие леса из водопроводных труб. Леса казались такими же древними, как и сам храм. Вход в церковь заложен кирпичом.

Небольшой дворик около церкви был обнесён крепостной стеной с несколькими зарешёченными квадратными окошками и узкими бойницами. Тут, в зеленой тишине меж деревьев, были старые могилы - виднелись кресты, железные оградки, мраморные памятники...

Мы обошли церковь и, когда уже уходили, Ява прочёл на одном из памятников:

«Герою Отечественной войны 1812 г. адъютанту Кутузова генералу от инфантерии П.С.Кайсарову

от благодарного потомства 1951 г.»

И на другом:

«Герою Отечественной войны 1812 г. сподвижнику М.И.Кутузова генералу от инфантерии А.И.Красовскому

от благодарного потомства 1951 г.»

— Вот видишь,— сказал Ява. — Такие генералы похоронены исторические, а ты идти не хотел.

— У нас тут много исторических похоронено, — сказала Валька.— В Лавре — Кочубей, Искра, в Выдубецком монастыре — Ушинский, а в церкви Спаса на Берестове — Юрий Долгорукий, который Москву основал.

Ява опять гордо на меня глянул, будто не Валька это всё говорила, а он сам.

— Надо будет посмотреть, — вздохнув, сказал я. — А сейчас пойдёмте к этому Валерьяновичу.

— Пойдёмте, пойдёмте, — подхватила Валька.

Мы вышли из ворот и спустились ещё ниже вдоль крепостной стены.

Ох и в хорошем же месте построили когда-то Лавру монахи! Стоит она среди буйной зелени на обрыве над Днепром, и даже тяжело взглядом охватить горизонт, синюю безкрайнюю даль.

По извилистой тропке спустились мы на асфальтовую дорожку, и она вывела нас на узенькую кривую улочку, где в зелени садов стояло несколько старых, вросших в землю, скособоченных хибар-мазанок. И только по тому, что почти над каждым домишком торчала телевизионная антена, можно было определить, что это современное жильё, а не времён Шевченка.

Возле одной из этих халуп, самой ветхой, наверное, Валька остановилась. В маленьком, или, как теперь говорят, малогабаритном, дворике греблись, нервно дёргая головами, грязные белые куры и важно, по-директорски, расхаживал пёстрый петух, с лихо сдвинутым набок гребешком. Ни грядок овощных, ни смородиновых или малиновых кустов, как у других хозяев на этой улице, не было. Только цветы: розы, пионы, ирисы, мальвы, флоксы - что хочешь.

И маленький домик, стоял в этом цветнике, как игрушечный. Стены домика были по сельски чисто выбелены, а завалинка подведена синькой, и по деревенски висели на стене под крышей пучочки каких-то сушеных травок.

Мы зашли следом за Валькой во двор и шагнули на скрипучее деревянное крыльцо, которое было почти вровень с землёй — без ступенек. Валька постучала. Никто не ответил. Валька пожала плечами, потом пошла к окну и, приложив ладонь козырьком к глазам, заглянула в окно.

— Вы знаете, нету, — смущённо сказала Валька - Наверное, на Куренёвку поехал, к племяннику. Он, если хорошо себя чувствует, иногда по воскресеньям ездит туда. Но он скоро будет, не волнуйтесь. Он всегда с утра идёт, а после обеда возвращается.

Наверное, мы должны были огорчиться, что не застали, но всё вокруг было таком привычным, близким, что я как-то сразу поверил — человек, который тут живёт, обязательно поможет нам. И я готов был ждать до вечера. Валька сказала:

— Пойдёмте к нам. Я вам книги свои покажу. И фотографии. У меня аж два альбома фотографий. Он скоро придёт, не волнуйтесь.

Она говорила таким голосом, будто виновата была, что Максим Валерьянович хорошо себя чувствовал и пошёл к племяннику на Куренёвку.

Мы шли назад.

Странное было впечатление от всего, что мы видели.

Только что была шумная городская улица с троллейбусами, потом вдруг — церкви, тишина, кресты, старые могилы, "генерал от инфантерии Красовский", потемневшая крепостная стена, потом — оп! — воткнулись в небо мачты высоковольтной линии, потом неожиданно — кривая сельская улочка, хибарка Максима Валерьяновича, куры кудахчут, мальвы у окна, подсолнух. А внизу - набережная, на которой трамваи, машины, автобусы, мотоциклы. Справа - огромный мост имени Патона. Слева - метро, ровной стрелой прямо из-под земли через Днепр по красавцу-мосту помчалось к горизонту.

И как всё это, старое и новое, перемешалось — просто удивительно!

Мы дошли до сараев. На одном из этих двухэтажных "кораблей", на перилах мостков, которые тянулись вдоль второго этажа, сидел головастый широколицый парень в клетчатой рубашке и брезентовых синих штанах, которые сразу привлекли моё внимание.

Таких штанов я ещё не видел. На них была куча блестящих металлических заклёпок, будто не из материи были эти штаны, а из железа, и не шитые, а клёпаные.

Увидев этого парня в "железных" штанах, Валька закричала:

— Эй, Будка, опять ты вчера звонил к нам! Слушай, если ты не перестанешь — увидишь, что будет!

— Отвали! — сказал Будка и цвиркнул слюной сквозь зубы.

— Вот увидишь тогда, увидишь! — не утихала Валька.

— Закрой свой гроб и не греми костями! — презрительно скривился Будка.

— А в чём дело? — ледяным голосом спросил Ява. Я увидел, как он побагровел. Нам всё понятно было без Валькиных пояснений, но мы всё-таки подождали, пока она сказала:

— Да вот, взял себе моду — звонить. И убегает. Развлекается!

Ява метнул в меня взглядом, от которого у меня запекло внутри:

— Пошли, Павлуша!

Мы бросились к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж сарая.

— Да куда вы, ребята! Не надо! Зачем он вам! Будете ещё с хулиганом связываться! — закричала Валька (она думала, что нас одолевают только благородные рычарские чувства). Но мы, не слушая её, быстро затопали вверх по ступенькам, как моряки во время аврала. Он только слез с перил и стоял, опёршись на них спиной и сложив руки на груди. Он был одного с нами возраста, может немного старше, но плотнее и шире в плечах каждого из нас. Но мы с Явой и не к таким противникам привыкли у себя на выгоне.

— Звонишь, значит! Убегаешь, значит! — шипел Ява, подступая к Будке.

Будка даже позу не изменил, так и стоял со скрещёнными на груди руками.

Только прцедил сквозь зубы:

— Не тяни щупальца, а то копыта протянешь! Я самбо занимаюсь и знаю такие приёмчики, что вы у меня сейчас вниз посыпетесь, как груши.

— Ув-видим! — прошипел Ява и неожиданно схватил Будку за ухо, но не двумя пальцами, а всей горстью. Будка дёрнулся и хотел ударить Яву в живот, но тут Ява одной рукой, а я двумя схватили его за руки. И одновремено я наступил ему на одну ногу, а Ява на другую — чтоб он не мог ногами отбиваться. Мы такое "самбо" с детства знали. Будка выкручивался, пытался вырваться , но мы как в клещах его держали. Ява мял ему ухо и приговаривал:

— Скажи спасибо, что мы тебе по роже не бьём. Мы тебе просто... просто передаём то, что надо. Нас один человек просил передать.

Сначала Будка только процедил:

— Конч-чай!

Потом он вырывался молча, только сопел. Потом в глазах у него появились слёзы и он стал просить:

— Пустите! Ну! Пустите! Ну!

— А будешь ещё звонить? Будешь?

— Н-не буду...— глотая слёзы, промекал Будка.

Мы подвели его к лестнице и отпустили. Я не удержался и поддал ему коленом.

И он загремел своими клёпаными "железными" штанами аж до низа.

Подхватился, отбежал, обернулся и, размазывая по своей широкой мордяке слёзы, крикнул:

— Ну, погодите, погодите, я вас ещё подловлю!

Погрозил кулаком и исчез.

Валька и братик Коля встречали нас внизу как героев-космонавтов. Вроде мы не с сарая сходили, а самолёта ТУ-104 на Внуковском аэродроме. Не было только цветов и духового оркестра.

Братик Коля аж прыгал от восторга:

— Вот здорово! Вот здорово! У нас Будку все ребята боятся, а вы... вот здорово! Всем расскажу...

Мы показывали, будто для нас это чепуха и ничего особенного.

— А чего он Будка? Такое имя какое-то...— поинтересовался я.

— Это его по-уличному так. Видели, какая морда у него? Настоящая будка. А так его Толиком звать... Противный он... Нехороший... — братик Коля говорил это с явным отвращением, видно частенько ему от Будки перепадало.

Вдруг Валька вскрикнула:

— О, Максим Валерьянович идёт!

Из подворотни, опираясь на толстую палку, неспеша шёл высокий мужчина.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33400

Переводчики: Dadana, Oxania