Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 8. "Товарищ царь, вы арестованы!" "У-у, понесу!.."

Глава 8.

"Товарищ царь, вы арестованы!" "У-у, понесу!.."

Вечер.

Мы лежим на тахте у открытого балкона. Этот день принес нам столько впечатлений, что надо быть дубовым поленом, чтобы сразу заснуть.

Ява все время крутится, будто его что-то кусает. Я хорошо знаю своего друга. Я знаю, что его кусает, это какая-то мысль его кусает, не дает покоя.

- Ну, что такое? - спрашиваю я. Ява вздыхает, но молчит.

- Ну говори уже, что там такое? - повторяю я.

Ява еще раз вздыхает и говорит:

- Знаешь, Павлуша, я решил: я, наверное, когда вырасту, в артисты пойду.

— А кто же шпионов ловить будет? — усмехнулся я . — Кто же тогда милиционером будет? Если все милиционеры в артисты пойдут? И Тарапунька, и ты... Разведётся этих воров и шпионов, как мошкары, - прохода не будет. Что ты себе думаешь?

- Ничего, - серьезно говорит Ява, - и без меня найдется кому ловить.

- Но ты вспомни, что сам вчера говорил! Даже не два дня назад, а вчера!

— Так то вчера было, а это сегодня. Жизнь меняется...

— Между прочим, — говорю, — чтоб артистом стать, слышал, талант к этому иметь надо...Во!

— Ну уж про это ты и не говори! Что-что, а таланты у нас с тобой как раз есть. Это точно. Думаешь, ты плохим был бы артистом? Хо-хо! Ещё каким бы артистом был! Все бы плакалаи!

— Плакали, это точно, — хихикнул я. — Денег было бы жалко, которые за билеты заплатили...

— Дурень! Ты себя просто не знаешь. Думаешь, зря нас в селе "артистами" называют? Дед Салимон всё время повторяет: "Вот артисты! Ну и артисты!"

Когда вам в глаза говорят, что вы талант, и убеждают в этом, очень тяжело спорить. Я пробормотал что-то неразборчиво и замолк.

Ява теперь говорил без помех:

— Артистом, всё-таки, лучше всего быть. Самая весёлая жизнь у артистов. Музыка, песни, аплодисменты. Не жизнь, а праздник Первомай! И — слава! Какая у артистов слава! Самых умных академиков так не знают, как артистов. Вот скажи, ты какого-нибудь академика знаешь? В лицо?... Вот видишь! А Кадочникова знаешь, Рыбникова знаешь, Баталова знаешь, Смоктуновского знаешь, Филиппова знаешь...Да что говорить! Киноартиста, что на экране всего только раз мелькнул, - все знают. Он идёт по улице, и все в него пальцами - тык! тык! А ты говоришь...

Я вынужден был согласится.

Поговорили мы ещё немного о том, как хорошо быть знаменитым артистом, и заснули. И приснился мне сон...

Между прочим, сны мне, почему-то, часто снятся какие-то путанные, фантастически-приключенческие. И я люблю их рассказывать. Ява всегда просит меня: "Расскажи-ка, что тебе снилось". И я охотно рассказываю... Ява мне завидует (ему всякая чепуха снится) и говорит, что в снах я больше гений, чем в жизни, и было бы мне, наверное, хорошо, если бы я всё время спал и не просыпался...

Так вот приснилось мне... Будто сижу я посреди сцены на царском троне в какой-то огромной и вонючей, как тулуп деда Салимона, царской шубе. На голове у меня золотая корона, в руках здоровая палка с бульбой на конце - "скипетр" называется.

Из тёмного зала отовсюду (из партера, с ярусов) лупают на меня коровьи и бараньи морды. Да, да, на зрительских местах всюду сидят коровы, овцы, бараны и другая рогатая скотина. И меня это совсем не удивляет. Вроде так и надо. В первом ряду сидит наша однорогая корова Манька, Явина пятнистая Контрибуция, козёл Жора и колхозный бугай Петька. И я раз за разом слегка (чтоб другие зрители не заметили) подмигиваю им, как подмигивает артист своим родственникам, которые на спектакль пришли.

Но в основном я сижу и изрекаю какой-то длинный монолог — без слов, но очень умный и красивый...Закончил наконец и склонил голову, ожидая аплодисментов. Но в зале гнетущая тишина. И тут я понимаю: какие могут быть аплодисменты, если у них, зрителей моих, не руки, а копыта! А где же вы слышали, чтоб копытами аплодировали? Чего я, дурак, волнуюсь? Мои зрители просто не могут аплодировать. Они могут только мукать, бекать и мекать. Но, из уважения ко мне, этого не делают. Они молчат, показывая таким образом восхищение моей игрой. Манька и Контрибуция умилённо вздыхают. Козёл Жора вытирает глаза краешком бороды. А колхозный бугай Петька, известный хам и грубиян, плачет, как дитя. Тронутый, я встаю и, вместо того, чтобы раскланяться, неожиданно щёлкаю на весь зал кнутом (в руках у меня уже не скипетр, а кнут!). И зрители мои шумно срываются с мест. Мгновение - и в зале уже пусто. Никого. Только стулья.

Но тут из-за кулис на сцену выходит Ява...В милицейской форме.

Стуча сапогами, шагает ко мне и говорит:

— Чего нарушаешь? Не нарушать! А то в отделение заберу.

Я гневно смотрю на него:

— Кто дал тебе право так со мной разговривать? Я — царь!

— Какой ты, к чёрту, царь. Ты - вор! Ты часы украл у настоящего царя, и вот у меня ордер на твой арест. Товарищ царь, вы арестованы! — и Ява показывает мне какую-то бумажку.

Меня охватывает страх.

— Ява, — говорю я, — зачем ты так говоришь! Ты же знаешь, как всё было. Это же случайно.

А он сердито:

— Кто дал тебе право, вор, называть меня, представителя власти, на "ты"? Опять нарушаешь!

— Извините, — говорю я, совсем сбитый с толку, — но я думал, что мы с вами друзья.

— Индюк думал, — сурово говорит Ява и неожиданно набрасывает мне на голову какую-то дерюгу. И я уже связан, ничего не вижу, не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Какая-то ниточка из дерюги щекочет мне лицо, а я не могу её убрать. И так это невыносимо, что хочется крикнуть, но крик застревает в горле и... я просыпаюсь.

Оказывается, по мне ползала муха. Когда я открыл глаза, она сидела на кончике моего носа и потирала от удовольствия передние лапки. Я губами — пфу! — муха взлетела, пожужжала где-то под потолком и села мне на лоб... Про сон нечего было и думать.

Я сел на тахте и глянул на "милиционера" Яву. Он мирно спал, подложив под щёку ладонь и причмокивая губами, как ребёнок.

— "Не нарушай!" У-у! Предатель! — пробормотал я и ткнул его пальцем в бок. Он сразу проснулся, вскинулся и сел, моргая заспанными глазами:

— А? Что?!

— Вставай, а то я уже проснулся и мне скушно, — спокойно сказал я.

— Тю-ю! Дурной! — и он грохнулся на подушку и закрыл глаза.

— Не нарушай! — "милицейским" тоном сказал я.

- Отстань, я спать хочу.

— Ну тебя, соня, — сказал я, вскочил с тахты и вышел на балкон подышать свежим утренним воздухом.

А утро какое! Яркое, звонкое, блестящее, как новая копейка! И весёлое, и шуба-дуба-шумное, и певучее... Ох и певучее.

— Аве-е Мари-ия, а-аве Ма-ария-я... — печально выводил в открытом окне высокий и чистый мальчишеский голос.

И в тот же момент:

— Джама-а-айка! Джама-айка!.. - бодро и весело распевал на весь район тот же голос из другого окна.

— Са-анта Лю-учи-ия! Санта Лючия!.. — подобно волне лился уже из третьего. И одновременно из четвёртого слышно было его же отчаянное, тоскливое и совсем уж детское:

— Мамма, мамма…

Аж мороз по коже продирал.

Тем летом шестьдесят пятого года киевляне увлекались песнями итальянского мальчика Робертино Лоретти и почти в каждой квартире были его пластинки. С утра разливалось над городом пение голосистого Робертино.

"Вот бы нам с Явой такие золотые соловьиные голоса", — подумал я. Не сушили бы мы головы, как прославиться. Стояли бы себе на сцене у рояля, выпятив грудь, и только рты раззевали... Но... фигушки! Нашими голосами только "Пожар!" и "Спасите!" кричать хорошо. А если уж в артисты, то только драматические. Или в кино! Вот это — да! Это мы можем! Кино! Радость щекочет мне живот. Мы же сегодня будем на киностудии! На настоящей киностудии, где фильмы снимают... И увидим известных киноартистов. И как фильмы снимают увидим...И всё-всё такое интересное увидим!..Эх! Даже не верится!

Ява уже встал. Мы быстренько завтракаем и... Как хороши люди с утра! Будто росой умыты! Бодрые, красивые и вроде бы даже хрустящие, как молодые огурчики! А глаза у них какие! Чистые и свежие-свежие, как цветы, что только-только расцвели.

Мы едем в автобусе, я разглядываю всё кругом. И такое у меня настроение хорошее. И так я всех люблю! И так мне хорошо!..

Бодрым шагом заходим мы во двор, где во флигеле живёт Валька. Нам надо зайти сперва к ней, а потом уже к Максиму Валерьяновичу. И тут видим мы большую компанию ребят (человек двадцать, не меньше) и среди них Будку. Все они топчутся как раз возле Валькиного подъезда, играют во что-то — никак не обойти. Мы нерешительно остановились. И тут Будка заметил нас. Я увидел, как вспыхнули у него глаза.Он что-то сказал ребятам и они бросились к нам. Мгновение - и мы окружены со всех сторон.

"Ну, пропали! Ни за понюшку табака!" — пронеслось в голове.

— Павлуша! За спину! — зовёт Ява. Я мигом подскакиваю к нему и прислоняюсь спиной к его спине. Так, заняв "круговую оборону", мы стоим, выставив вперёд кулаки. А круг всё сжимается и сжимается, и уже машет Будка руками перед Явиным носом и выкрикивает: "Получишь! У-у, получишь сейчас!" И уже я толкаю в грудь длинновязого слюнтяя, который наползает на меня. И уже кто-то больно двинул меня по ноге. Ещё минута - и начнётся драка. Да нет, какая там драка! - избиение, погибель наша...Я уже даже кожей ощущаю, как меня сейчас бить будут.

И тут вдруг Ява говорит звонким насмешливым голосом:

— Ого, как вас много! И все на нас двоих! Вот здорово! — "Что он говорит? Прибьют же сейчас!" - с ужасом думаю я. А Будка уже злобно цедит сквозь зубы: "Ты гад, поговори! Ща как врежу!" — и уже замахивается, как тут:

— Законно он говорит. Всем кодлом — это не дело. Ты, Будка, с кем то одним из них стукнись, по-честному. Это правильно будет. И благородно, и поквитаешься... А мы посудим. Чтоб по правилам всё.

Это говорит высокий лохматый парень лет четырнадцати, который стоит где-то позади, но голова его торчит над головами передних. И Будка опускает руку. Видно, такое решение ему не нравится, но он не может отказаться. Он меряет взглядом Яву, потом меня , недовольно бурчит:

— Ладно. Тогда я с эти стукнусь, — и тыкает мне пальцем в плечо. — По-моему, этот сильнее.

Врёт он, потому что Ява на вид плотнее меня, но никто не возражает.

— Пошли в яр, — говорит лохматый. И все тесной группой, подталкивая нас, идут к оврагу. Я иду, и с каждым шагом что-то больно дёргается у меня внутри, опускаясь всё ниже и ниже.

"Я! Почему я?!" — пищит в моей душе тоненький овечий голосок. Но я молчу. Я должен молчать. Ведь я — парень.

Ява тоже молчит. Я знаю, что он сейчас чувствует. Он чувствует себя виноватым передо мной. Это ведь он намял Будке ухо, я только держал. И Ява очень переживает, что вынужден драться я, а не он. Да разве он может сейчас что-нибудь сделать? Разве может он просить, чтоб стукался он, а не я? Это же значит перед всеми признать меня слабаком, это всё равно, что плюнуть мне в душу. Нет, он не может этого сделать. Я понимаю. И я умру, но не дам себя опозорить.

Мы спускаемся в овраг, продираясь через колючую, запорошенную серой пылью, дерезу.

— Тут, — говорит лохматый, и мы останавливаемся.

Небольшая поляна. С трёх сторон дереза, с одной — крутой склон. Ребята расходятся, становятся полукругом под дерезой. И вот я нос к носу со своим противником. Какое-то время мы стоим, нагнув вперёд головы и пошатываясь, — примеряемся.

Будка выше меня, шире и, конечно, тяжелее. Но разве я мог выбирать? Во всяком случае, лучше драться с одним, пусть и большим, Будкой, чем с десятью.

Вы, наверное, сами знаете, что сильнее всего боишься пока не начнётся драка. А тогда уже страх проходит. Вместо него - ярость, боль и боевой азарт.

Будка размахнулся и, хоть я и присел, но он всё-таки чиркнул меня за ухом. И тут такая меня вдруг ярость охватила, что я вам передать не могу. Ах ты ж чёртов Будка! Ах ты, Будка деревянная! Собрал целое кодло — и смельчак?! А как один был, сопли по щекам размазывал?! Ах ты блоха дрянная! И я со всей силой своей ярости бросился в бой. Я юлой крутился вокруг него, молотя кулаками и отскакивая. Он только беспорядочно махал своими "граблями", топчась на месте. Ребята зашумели:

— Да что ты, Будка!

— Да бей же его!

— Под дыхало! Под дыхало!

— В нос!

Но Будка только сопел и махал руками, как ветряная мельница. Наконец, он поймал меня за рубашку, обхватил, и мы покатились по земле.

— Наваливайся на него! Дави! На лопатки! На лопатки! — подзуживали ребята Будку. Но Будка был уже готов. И не он, а я положил его на лопатки и придавил к земле, крепко держа. Наши лица почти соприкасались, мы пыхтели друг на друга, и побеждённый Будка уже даже и не вырывался. Всё! Моя взяла!

— Э нет! Это нечестно! Не по правилам! Запрещённый приём! — неожиданно слышу я и чувствую, как меня тянут за штаны, стаскивая с Будки. Поднимаю голову и вижу — тянет долговязый, которого я тогда в грудь толкал. Я отлично знаю, что действовал честно, что никакого запрещённого приёма не было, но я запыхался, и мне дыхания не хватает сказать что-нибудь. Я только с надеждой смотрю на лохматого. Но он молчит, не вмешивается. И я понимаю: положение у меня безнадёжное. Они — Будкины друзья, и они хотят, чтобы победил Будка. А как же. Иначе не стоило бы устраивать этот поединок. Иначе они могли бы просто отлупить нас. Моя победа — это позор для всех для них. И они этого не допустят. Безысходность сразу обессиливает меня. Хорошо драться можно только тогда, когда есть надежда на победу, а когда этой надежды нет...Меня уже стянули и воскресший Будка уже навалился на меня и со всей яростью за своё поражение толчёт меня головой о землю. Что-то кричит, протестуя, Ява, но что он может!..

Бум, бум, бум! — как колокол гудит моя голова. И в глазах темнеет, и мысли путаются.

Как вдруг:

— Ах вы, безсовестные! Ах вы, безсовестные! Пустите, сейчас же! Пустите! Пусти! Ну! Пусти! - пронзительный Валькин голос. И колокол в моей голове сразу замирает. И Будка слетает с меня на землю. И я вижу над собой чистую синеву неба, в которой летают белые голуби. И понимаю, что откуда-то тут взялась Валька, что она столкнула с меня Будку и стоит надо мной, воинственно размахивая руками и вопя:

— Безсовестные! Безсовестные! Пионеры, называется! Школьники, называется! Бандиты! Вот я всё расскажу! Всё расскажу в школе! Вот увидите! И родителям вашим расскажу. И твоим, Алик, и твоим, Вовка, и твоим, Эдик. А на тебя, Будка, вообще в милицию заявлю. И тебя в колонию заберут. Вот увидишь! Ребята приехали из села в гости в наш город, а вы их бить! Да ещё все разом! Нечего сказать, гостеприимные хозяева! Безсовестные!

Вот так крича, она помогла мне встать и, взяв за руку, повела. А по дороге и Яву прихватила. И парни расступились и пропустили нас. Никто даже не пытался задержать. И все молчали. Только когда мы отошли, кто-то пронзительно свиснул, и вся ватага, как горох, посыпалась вниз, в овраг. Может, они бы и по другому поступили, но, наверное, они считали, что Будка достаточно поквитался со мной.

Я шёл, пошатываясь и руками вытирая под носом.

— Молодец, Павлуша! Ух, ты ему дал! Ну и дал! Он только дёргался! — патетично говорил Ява, обнимая меня за плечи. — Ты им всем показал, что такое васюковцы. Молодец!

Мне было приятно это слышать, но было обидно, что Валька этого не видела, что она видела меня побитым и что она спасла меня. Я ей, конечно, был за это благодарен (кто знает, сколько бы ещё этот Будка толок бы мою бедную голову!), но чувствовал какую-то неловкость и стыд, что меня спасла девчонка.

И всё-таки я был доволен. По-честному, я всё-таки победил Будку, здорового Будку, который был старше и сильнее меня. И который выбрал меня, считая, что я слабак.

На тропинке нас ждал братик Коля. Оказалось, что это он позвал Вальку. Он видел, как нас повели в овраг, сразу смекнул, что дела наши — труба, и побежал за Валькой. И Валька прилетела, растолкала ребят и бросилась нас вызволять.

— Ты тоже молодец, Валька! — сказал Ява. — Одна — и не побоялась! Они ведь могли и тебя отлупить за компанию.

— Пусть бы только попробовали! Я бы им такой крик подняла — со всего города люди сбежались бы! И думаешь, я царапаться не умею? Пусть бы только тронул кто, его бы мать родная потом не узнала.

Ява поглядывал на неё с восхищением и толкал меня локтем в бок: смотри, мол,какая девка, вот это девка! Я киваю головой: согласен, мол, молодец, девка... чёрт с ней!

Отряхнули меня Ява с Валькой, почистили так-сяк, но всё равно, вид у меня был, не позавидуешь. Что поделать, Максим Валерьянович давно уже ждёт, идти надо. Пошли мы.

Максим Валерьянович весело приветствовал нас ("Желаю здравствовать, господа хорошие"), потом внимательно глянул на меня и неожиданно сделал предупредительный жест рукой, хоть я и не собирался ничего говорить:

— Ша! Ни слова! Я всё понимаю! Была вооружённая схватка с врагом! Пограничный инцидент! Причин не спрашиваю, но думаю, что-то важное — дело чести, доблести и геройства...Требование сатисфакции. Дуэль. Несмотря на трудности, ваше величество выходит победителем. Так?

Я улыбнулся и кивнул. Какой он всё-таки! С ним как-то сразу легко становится.

Больше Максим Валерьянович ни про что не расспрашивал. Он только сказал:

— Через десять минут должна быть машина. И мы поедем на студию. Вы как раз вовремя пришли.

Но нам даже десяти минут ждать не пришлось. Через каких-то две-три минуты мы услышали, как возле домика Максима Валерьяновича остановилась машина, щёлкнула дверка, и, мгновение спустя, молодой голос позвал со двора:

— Максим Валерьянович, я уже тут! Я за вами...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33402

Переводчики: Dadana, Oxania