Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 12. Казацкому роду нет переводу. Кошевой Карафолька. Письмо запорожцев. Ночь на кладбище (воспоминание)

Глава 12

Казацкому роду нет переводу. Кошевой Карафолька. Письмо запорожцев. Ночь на кладбище (воспоминание)

Вечер, одиннадцать часов. Ми лежим на широченной, как Крещатик, тахте возле открытых дверей балкона

Лежим тихо, не шевелясь,— притворяемся, что спим. Мы ждём пока заснут тётка с дядькой, чтобы можно было незаметно выйти.

Нет, наверное, невыносимее ожидания, чем такое, когда лежишь без сна, неподвижно и ждёшь. Ещё и не известно, что тебя ждёт. Когда тебе в полночь идти куда-то в страшную неизвестность к могилам...

В голову настырно лезут разные темные мысли и воспоминания.

Воспоминания! Я, конечно, не Вольф Мессинг, не умею читать чужие мысли на расстоянии, но даже не глядя на Яву, который лежит возле меня, я готов поклясться, что он вспоминает тоже, что и я... Уверен на все сто процентов! Он просто не может вспоминать что-то другое. То было тоже ночью, и тоже на могилах. И так же пересыхало в горле, и сжималось сердце, и немели ноги.

... Это было прошлой осенью, в сентябре, как раз после «робинзонской» истории. Неожиданно к нам в село приехали археологи. Целая экспедиция, несколько человек. То есть, может, и не совсем неожиданно, потому что двоих из этой экспедиции мы хорошо знали. Это были киевские охотники, которые каждый год приезжали к нам на охоту и рыбалку и которым мы с Явой ловили кузнечиков. Мы всегда относились к ним немного свысока и насмешливо, как почти ко всем горожанам, такими неприспособленными они чувствуют себя в селе. Мы посмеивались, когда они с трудом вставали до рассвета на охоту, когда они переворачивались в плавнях на наших лодках, когда они неумело чистили рыбу. И мы не могли себе представить, что они — такие умные дядьки и так много и такого интересного знают.

И вот ведь как бывает: ездили они к нам на охоту и не думали ни о каких раскопках, ни про свою археологию, просто себе отдыхали, а потом как-то после вечернего перелёта, сидя у костра за кулешом, разговорились с нашими охотниками — дедом Варавой и дедом Салимоном — о нашем селе Васюковке, про его историю. И моментально забыли и о кулеше, и об охоте, и обо всём на свете ...

На следующий день поехали в Киев (хоть оба и были в отпуске и собирались охотиться целый месяц).А вскоре приехала археологическая экспедиция.

Оказалось, что наш край очень исторический и село наше тоже страшно историческое и очень древнее. То, что оно древнее, мы знали, но о том, что историческое, даже не задумывались. Оказалось, мало того, что Васюковка наша лежала прямо на знаменитом «пути из варяг в греки», за который мы получали в школе двойки, так она еще была и на самом перекрестке походов славных запорожцев.

И под старым-старым дубом, что на окраине Васюковки, останавливались отдохнуть в тени кто только хочешь: и Владимир Мономах, и царица Ольга, и Богдан Хмельницкий.

Раззинув рты, слушали мы рассказы археологов о Запорожской Сечи, — про легендарного казацкого вожака Ивана Сирко, которого пятнадцать раз избирали кошевым атаманом, чего не заслужил ни один кошевой в истории Запорожья, и которого «враги боялись больше огня, больше бури, больше мора всемирного»; о последнем кошевом Запорожской Сечи Петре Калнышевском, которого царица Екатерина II сослала в Соловецкий монастырь, где он просидел в сырой тёмной холодной яме целых двадцать пять лет, но не покорился, не отрёкся от казачества и, несмотря на нечеловеческие муки, прожил на свете сто двенадцать лет — такой был богатырь.

Мы ловили каждое слово...

Вот это да! Вот какие были наши предки!

В тот же день экспедиция начала раскапывать казацкий курган, который был в степи в двух километрах от села. И, конечно же, мы, мальчишки, дотемна пропадали на раскопках. И когда археологи откопали казацкое оружие (сабли, пистоли), да ещё и гранёную бутылку из-под водки (хоть и пустую), да ещё и деревянную люльку, на которой жемчугом были выложены слова: "Казацкая люлька — хорошая думка." — мы чуть не попадали в яму. Это было незабываемое зрелище! Археологи сперва осторожно копали, потом разгребали землю руками, а потом, нащупав что-то, совсем уже нежно расчищали специальными щёточками... Мы смотрели как завороженные. Из земли появлялись разные вещи, которые пролежали там более трёхсот лет.

Археологи сказали, что в могиле похоронен какой-то славный запорожец из войска Ивана Сирка. Ведь именно тут лагерем стоял Сирко, когда возвращался из Крыма, разбив крымского хана возле Сиваша. И, видно, умер тут от ран тот запорожец и здесь его и похоронили. А по обычаю запорожскому в могилу казаку клали оружие его, вещи, трубку и обязательно бутылку водки — чтобы и на том свете, мол, было ему весело.

Мы долго разглядывали эти вещи, а особенно пистоли и саблю, ножны которой были отделаны серебром, а рукоятка - из слоновой кости.

Ява вздохнул и прошептал мне на ухо:

Вот если бы знать! Мы же сами могли откопать!

Кроме кургана, экспедиция вела раскопки возле дуба. Правда, выкопали одну только ржавую кружку с крышкой, но говорили, что это кружка чуть ли не самого Ивана Сирко.

Потом археологи ходили по селу, подолгу разговаривали со старейшими нашими дедами и бабами, — интересовались легендами, преданиями, а также потомками казаков-запорожцев. Особенно длинный разговор был со столетней бабой Трындычкой.

— Скажите, пожалуйста, бабушка, кем были ваши отец и дед? — нежно спрашивал её толстый археолог Папуша (тот, что однажды утопил в плавнях ружьё).

— Ага… были, синок, были… — радосно кивала Трындычка.

- Кем же они, бабуля, были?

— Ага,— кивала Трындычка.

- Казаками были, запорожцами?

— Ага,— кивала Трындычка.

- Или, может, просто мужиками, гречкосеями?

— Ага,— кивала Трындычка.

- Гречкосеями? - разочарованно переспрашивал Папуша.

- Сеяли гречку, сеяли... - радосно кивала Трындычка.- И просо, и овес.. А возле хаты мак...

Так ничего от бабки и не добились.

Очень интересовалась экспедиция также самыми старыми в селе домами - ещё соломой крытыми, которые в землю вросли, мхом покрылись, их было уже немного, и археологи каждый из них облазили сверху донизу, во все закутки заглянули. И здесь приключилась досадная для нас неожиданность. Осматривая дом, где жил Карафолька, Папуша вдруг поднял такой радостный шум, как будто золото нашёл. На балке, под мелом, он обнаружил надпись: «Этот дом построил 1748 10 апреля казак Титаревского куреня Гаврило Карафолька».

- Смотрите, смотрите, - восторженно кричал Папуша. - Это история! Это же архитектурная достопримечательность ... Берегите, люди добрые, берегите этот дом... С сегодняшнего дня мы берем его на учет ... Это же такая редкость ...

Вся семья Карафольки была приятно удивлена ​​- они сами не знали, в каком знаменитом доме живут. В тот же день выяснилось, что и дед Салимон - праправнук запорожского сотника, и председатель колхоза Иван Иванович Шапка - потомок запорожца, и учительница Галина Сидоровна казацкого рода.

У нас всегда уважали стариков, но таким успехом они никогда не пользовались. Целыми днями они рта не закрывали — вспоминали. Дедов и прадедов, бабушек и прабабушек ... И как послушать, то все эти бабушки были невероятными красавицами, а деды такие силачи, что ой-ой (один быка как-то поборол, второй телегу картошки поднял, третий дуб из земли вырвал ...). Плюгавых, хилых, кривых, горбатых предков не было ни у кого. Разница только в том, что одни красавицы и силачи были казацкого рода, другие — мужицкого. И здесь ничего не поделаешь. Предков не выбирают и не заказывают. Кузьма Барыло был казацкого рода, Вася Деркач — казацкого, Гребенючка — казацкого. А мы ... Особенно мы не могли пережить, что Стёпа Карафолька, староста класса, отличник и вообще положительный образ, который нам ежедневно ставили в пример и которого мы поэтому терпеть не могли, Стёпа Карафолька, в котором и капельки казацкого не было, — был прямой, непосредственный потомок славного запорожца. А мы ... у меня ещё хоть был далеко по материнской линии какой-то казак — Заброда, а у Явы - совсем никого, одни только гречкосеи.

— Дед, неужели же у нас в роду не было ни одного запорожца? — с надеждой спрашивал Ява своего деда Вараву.

- Нет... Что-то не припоминаю.

- Вот еще! - сердито отварачивался Ява (как- будто дед был виноват).

— Дурень ты, — спокойно говорил дед. — Чего те казаки стоили без гречкосеев... Кто бы их кормил? От голода бы поумирали... Но если уж была наша земля в опасности, тогда не только казаки, но и гречкосеи шли её защищать, брали косы, брали вилы и не хуже казаков били врага.

Но на Яву дедова агитация не действовала. Бормоча: «Да-а ... Не могли хотя б на бабе казацкого рода жениться ...» — мрачный Ява шёл прочь.

— И всё им новое, новое надо! Не могли ещё немного в старой хате пожить, — цедил сквозь зубы Ява, с ненавистью глядя на новенький, под жестью дом свой. — Может, и у нас на балке было что-то написано ... Дед же старый: много знает, а ещё больше забыл ...

Ява не мог смириться. Ява страдал. Тем более, что Карафолька ходил, задрав нос, и только сплёвывал сквозь зубы в нашу сторону (словами цеплять боялся, потому что знал, что мы, несмотря на предка, набили бы ему морду).

Но его задранный нос и плевание можно было бы пережить.

Но он досадил нам другим. Он организовал на выгоне «Запорожскую Сечь» ... Войско было набрано лишь из «потомков». И кошевым единогласно избрали Карафольку.

В вышитой рубашке, в широченных красных шароварах, в которых его брат танцевал когда-то в самодеятельности, в дряхлой дедовой папахе, в которой уже много лет неслись куры (да это неважно!) гарцевал Карафолька перед своим войском, водил его в походы, устраивал гулянки и казацкие развлечения.

Мы сидели в кустах и слушали, как доносился с выгона бодрый запорожский марш:

"Жить ли, умирать — дважды не бывать,

За оружье, братцы!
В битве с врагами доблесть показать!

Мы скрежетали зубами.

Мы никогда не чувствовали себя такими одинокими, обиженными и несчастными. Мы, именно мы, по своей натуре должны были быть кошевыми атаманами...

Мы, а не отличник Карафолька. Эх, врезать бы ему сейчас по задранному его носу!..

И что бы такое ему удумать, чем бы его под...того, подначить!

- Слушай, Ява, - стрельнуло мне вдруг. - Ты помнишь «Письмо запорожцев турецкому султану»?

- А? Ну и что?

- Напишем им такое письмо.

- Как? Они же сами запорожцы.

- Какие они к черту запорожцы! Разве они настоящие? Фальшивые они. Самозванцы. Подумаешь, предки! .. Так и напишем: предки ваши хорошие, а вы черти- что. Текст письма запорожцев у меня дома есть - в книжке «Украина смеется». Поменяем адресат и будет - во!

- Идём!

Взяв у меня текст, мы пошли к Яве. Ведь у него над столом как раз висела картина Репина «Запорожцы». Сев под картиной и глядя, как весело писали запорожцы письмо султану, мы начали писать свое письмо.

Это была каторжная работа.

И вот наконец после долгих мучений родилось «Письмо настоящих запорожцев фальшивому лжекошовому, жалкому отличнику Карафольке и его задрипанному войску»:

«Ты — шайтан дурковатый, проклятого чёрта брат и товарищ и самого Люцифера секретарь! Какой ты к чёрту рыцарь? Какой ты запорожец, да ещё и кошевой? Слюнтяй ты шепелявый! Дырка от бублика! Репей ты с хвоста собачьего! Заплата на рваных штанах, кусок отличнника недогрызеный! Твоего зачуханного войска мы не боимся, землёй и водой будем драться с тобой! Не казаком тебе называться, а в куклы с малышами играться! Не достин ты доброго слова, пусть съест тебя рыжая корова! И в голове у тебя не мозги, а мякина, чучело ты огородное. Так мы тебе ответили, горемыка! И за это поцелуй нас в грязные потресканые пятки, свинячий поросёнок ты! Вот вам! »

Мы написали всё это большими буквами на полутораметровом рулоне обоев, оставшихся после строительства нового дома. К рулону на грубой веревке вместо печати прицепили сухую балабушку - получилось, на наш взгляд, очень здорово.

Выводя губами: «Трум-пу-пу-рум-пум-пум-пум!» — мы пошли на выгон и торжественно вручили Карафольке «пергамент».

Мы были уверены, что авторитет Карафольки после нашего письма упадет и загрохочет, как пустое ведро.

Но в тот же день мы получили очень сдержанное и вежливое письмо-ответ.

«Дорогие друзья! Вы ругаетесь очень красиво, но только потому, что вы не казацкого рода и вам обидно. Мы прекрасно это понимаем. Мы охотно прочитали ваше письмо и даже согласны принять вас в свое запорожское войско писарями - хоть у вас и двойки по языку.

Между прочим, «недогрызенный» пишется с двумя «н», а «отличник», наоборот, с одной (см. Правило удвоения согласных, учебник грамматики, стр 4, 23).

С приветом.

По поручению славного войска запорожского кошевой Степан Карафолька».

Это было хуже, чем если бы он каждого из нас публично растоптал ногами.

Мы не смотрели друг другу в глаза. Таких душевных переживаний мы еще не испытывали. Никогда мы еще не выглядели так жалко перед всем обществом васюковских ребят. Надо было что-то делать. Надо было спасаться. Потому что еще немного - и даже малыши первоклассники будут вытирать руки о наши головы.

- Вот если бы нам настоящую казацкую саблю ... - вздохнул я. - Или пистолет ... как вот археологи выкопали ... полетел бы Карафолька из кошевого в один момент!

- А? - Встрепенулся Ява. - Ага ... сабля ... или пистолет - это было бы действительно... Это - сила! С настоящим казацким оружием любого кошевым выберут...

— Где же её взять? — безнадёжно спросил я.

- Выкопать! - прищурился внезапно Ява.

- Где? Так она тебе и лежит под землей... Единственная казацкая могила возле села была, да и то уже - фить!

- А на кладбище?

- Ты что??! Бр...

— Мудрило! Разве я говорю - свежие могилы копать? Тоже ещё! Знаешь старые могилы с краю над дорогой? Без крестов, едва заметные в траве. Ты знаешь, сколько им лет? Лет двести, а то и больше. Мне ещё ​​дед Салимон как-то говорил, что там его прадед похоронен... А он кто такой был? Казак, запорожец. А как запорожцев хоронили? С оружием. Вот и соображай.

- Так-то оно так... Но всё-таки кладбище... Мертвец...

— Да какой там мертвец! Череп, несколько косточек и всё. Ты же видел, когда археологи копали. Что там может быть, если он двести лет в земле пролежал... Посмотришь, что от тебя останется через двести лет...

- Всё-таки... даже череп... Как-то оно...

— Да мы этот череп и трогать не будем, — раздраженно сказал Ява. — Саблю и пистоль осторожно выкопаем и снова зароем. Никто и не заметит.

- Так, может, хоть деда Салимона спросить?

- Разве это его собственность? Это же не картошку на его огороде копать ... Да и как ты спросишь: «Позвольте вашего прадеда выкопать.» Э? Глупый!

- А когда же копать? Днём?

- Ну днем, как увидят, сразу по шее надают...

- А когда же?

- Ночью...

- А?

- Ты что - боишься?

- Да нет, но...

— Так ты хочешь и настоящее казацкое оружие заиметь, и чтобы всё было, как в магазине. Очень хитрый!

- Ну ладно, - вздохнул я.- Попробуем...

Вы были когда-нибудь ночью на кладбище? Если не были - то не ходите. Страшно. Так страшно, что сердце останавливается.

Это я сейчас говорю, а тогда... Разве я мог показать перед Явой, что я боюсь, когда он, сатана курносая, вел себя так, будто не на кладбище ночью идет, а в клуб на кинокомедию.

— Это трусы, заячьи души, выдумали, что на кладбище ночью страшно, — весело говорил он — А на самом деле, чего бояться? Живых надо бояться, а не мёртвых. Мёртвые тебе уже ничего не сделают. Помнишь, Том Сойер и Гек Финн тоже ходили ночью на кладбище. И — ничего.

- Конечно... Ничего - криво улыбнулся я - Только у них на глазах индеец Джо убил врача.

- Ну и что... подумаешь... Но не их же... - Ява таки забыл об индейце. - Скажи лучше, что ты просто боишься.

— Чего бы это я боялся, — сказал я, едва сдерживая дрожь в голосе. И зачем я вспомнил об индейце, о том убийстве?! Мы прошли последний дом и подошли к кладбищу. На фоне облачного неба вырисовывались кресты. Месяц выглядывал из-за облаков, едва освещая дорогу. Позади в темной тишине спало село, даже собак не было слышно. За кладбищем, слева, темнела роща, а справа голая степь до самого горизонта. И нигде ни души. Казалось, что на всём свете — это кладбище и нас двое. Пригнувшись, мы пробирались через кладбище, стараясь не очень оглядываться по сторонам на могилы. У каждого из нас в руках была лопата. Кроме того, у меня ещё была щетка от сапог (вместо специальной археологической — где же нам было её взять!), а у Явы — фонарик, тот «динамический», который я ему когда-то подарил.

От ветра тихо переговаривались листья на верхушках деревьев. Где-то поскрипывала сухая ветка, будто кто-то ходил в темноте между могил и скрипел деревянной ногой.

Вспомнил я вдруг, как хоронили недавно, летом, старенькую прабабушку Пети Пашка. У нас в селе умирали редко, и, конечно, все мы были на похоронах. Я хорошо запомнил ее лицо, морщинистое и будто улыбающееся.

И представилось мне, как лежит она сейчас тут, совсем рядом, под землёй, в гробу. Открывает глаза, шевелится, хочет подняться. Я где-то читал, что иногда ошибочно хоронят в летаргическом сне, а в могиле «мертвецы» просыпаются и ... Волосы зашевелились у меня на голове, встали торчком, я не могу дохнуть...

И вдруг - жжик, жжик! - как-будто заскрипели кости.

Это Ява фонариком.

- Здесь! - шепчет, присвечивает едва заметный в высокой траве бугорок могилы.

— Н-не... н-не ж-жикай. Л-лучше в темноте копать...

Ява и сам понял, что тот фонарик не для кладбища, - больше не светил. Несколько секунд мы молча стояли, прислушиваясь. Потом взялись за лопаты. Одновременно воткнули их в землю, нажали ногой.

И вдруг... Мы так и застыли... За могилой из темноты на нас смотрели большие зеленые глаза. Над глазами торчали рожки... И потом (даже теперь я не могу спокойно вспоминать) оттуда донёсся нечеловеческий, неистовый, безумный крик... Такого крика я не слышал никогда в жизни.

В следующее мгновение...

— А-а-а! — Я не помню, кто из нас первый закричал, но то, что кричали мы оба, — это точно.

Мы не бежали, мы летели, почти не касаясь ногами земли... Такой скорости, видимо, не знала наша Васюковка за всю свою многовековую историю.

Мы влетели во двор к Яве (он был ближе) и, закрыв калитку, подперли ее палкой.

Можете смеяться, но той ночью мы спали в собачей будке. Спали, прижавшись с обеих сторон к здоровенному Рябку. Это был такой злой псище, что мог и самого чёрта загрызть. И как мы не убеждали друг друга утром, что мы два балбеса, что это был обычный кот, что именно коты иногда так жутко кричат​​, — о повторном ночном походе на кладбище нечего было и говорить. Мы тихонько забрали с кладбища свои лопаты и никому слова не сказали о нашем приключении.

Вскоре начались дожди, потом зима, и «Запорожская Сечь» на выгоне распалась сама собой. Мы с Явой смастерили из старого трехколесного велосипеда ледовый самокат, и утраченный авторитет вернулся к нам.

Но после той ночи я сказал себе: "Павлуша, ты никогда больше не пойдёшь ночью на кладбище. Ты должен стать лётчиком, и тебе совсем не нужно, чтоб ты начал дёргаться и заикаться от страха. Пусть твои враги туда ходят. Пусть они дёргаются и заикаются."

И, видите, не прошло и года, и вот я снова собираюсь ночью на кладбище.

И хотя, как всегда, при самом лишь упоминании о той ночи у меня уже полная пазуха мокрого скользкого холодного страха, я говорю себе «Надо идти, Павлуша. Если бы это было нужно лично тебе, ты бы ни за что не пошел. Но тут дело, ты же знаешь, сложное. И ты пойдешь. Ты должен вернуть часы хозяину любой ценой».

Я слышу, как рядом со мной вздыхает Ява, и знаю, что он думает о том же.

Мы лежим и ждём, когда уснут дядя с тетей. И хотя дверь в их комнату закрыта, мы точно знаем, что они ещё не спят. Потому что тихо. Как только они уснут, мы сразу услышим. И не только мы: в соседнем доме услышат, потому что окна открыты. Вы не думайте, я очень люблю и уважаю дядю и тётю. Они хорошие, добрые и ласковые. Дядя - передовик производства (на доске почёта висит) и мастер спорта. А тётя такие коржики печёт - умереть можно! Но что поделаешь, если они...

Ш-ш! Погодите! Начинается. Вот послушайте!

— Хррр-у-у-у… аур-ур-урррр… хрррррау-ав-ав-аввв… сь-сь-сью-у-у… хрррря-а-а… хр-хр-хр-хр-пфу у-у…

Заснули!

Кажется, будто мы попали в пасть к ревущему льву или тигру. Уж храпят дядя с тетей, так храпят! Если бы кто-то устроил соревнования по этому делу, они, видимо, были бы чемпионами мира!

Мы встаём и одеваемся. Теперь хоть из пушки стреляй — они не услышат...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33406

Переводчики: Dadana, aetoya87, CrazyOod, Oxania