Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 14. "Внимание!..Начали!..Мотор!.." Часы находят своего хозяина. Рождение Явы Станиславского и Павлуши Немировича-Данченко

Глава 14.

"Внимание!..Начали!..Мотор!.." Часы находят своего хозяина. Рождение Явы Станиславского и Павлуши Немировича-Данченко

Снилась мне какая-то страшная химерия. То мокрое могильное подземелье... Я по нему ползу. Совсем один. Без фонарика. Но всё вижу. И своды, на которых висят летучие мыши. И мокрые стены, по которым стекает вода. И низ, где текут какие-то грязные помои. А вдоль стен сидят противные пучеглазые жабы и в голове у меня мысль: "Так я же, оказывается, умею видеть в темноте. Вот не знал! Оказывается, мне никакого фонарика не нужно... Видеть в темноте — это мне , как дурному с горы бежать!.." И я ползу, и мне страшно, и всё потому, что я умею видеть в темноте...

Вдруг я вижу — ниша в стене... И в той нише сидит на огромаднейшем кресле-троне ( на которых вот цари когда-то сидели) наша столетняя баба Трындычка. И говорит мне баба Трындычка голосом учительницы Галины Сидоровны:

— А что это ты часы наши царские до сих пор не отдаёшь, поганец?

Я удивленно смотрю на нее и говорю:

- Я часы отдам, не волнуйтесь. Но почему это вы меня ругаете? Сами в школе всегда выговариваете за ругань - и сами ругаетесь. Нехорошо.

— Так ты ещё и огрызаешься, сопляк? Вот как дам сейчас! — уже голосом моего друга Явы говорит баба Трындычка, хватает меня за воротник и бросает в колодец. И я лечу. Уже давно мне надо упасть на дно колодца. А я всё лечу, лечу, лечу... И вдруг чувствую, как кто-то хватает за плечи. Погодите, так это же я сам. Лежу на животе над краем колодца и держу сам себя за плечи, себя, который висит в колодце... И это я... И это я.. .И мне не удивительно, что нас - двое. "Закон парности!" — думаю я спокойно.

И тут я слышу голос своего дядьки:

- А что это за тела лежат? Чьи тела?

Я открываю глаза. И мне кажется, буд-то бы сон продолжается. В одной руке он держит стартовый пистолет, в другой...наше письмо, которое мы оставляли вместо пистолета (ой, мы же забыли про письмо !).

— Хватит спать, трупы! Уже одиннадцать часов... Так где же ваши тела были сегодня ночью? Признавайтесь, — сурово говорит дядька и читает: "Ищите наши тела в подземелье возле Лавры..." Приятное вы мне занятие готовили, что и говорить. Между прочим, это не ваши тела опрокинули кастрюлю с компотом? А? Потому как этой женщине, — он кивнул на тётку, — я не верю!

Тётка стояла рядом с дядькой и растеряно глядела на нас. "Я не виновата, голубочки! — говорил её взгляд. — И неужели же вы меня, старую, обдурили?"

Мы с Явой переглянулись и губоко-глубоко вздохнули. А потом я сел на кровати и сказал Яве, подставляя лоб:

- Бей! Не меньше шести!

Ява тоже сел на кровати и сказал:

- И ты мне... Оба заслужили... Поровну...

И мы одновременно влепили друг другу по шесть щелбанов. Пока мы этим занимались, дядька молча переводил взгляд с меня на Яву, а потом сказал:

— Я не знаю, что это значит. Да мне и всё равно. Вы правильно сейчас поступаете. и я хочу каждого из вас поддержать. Я вам каждому от себя добавлю. Прошу!

И дядька так забульбенил по лбу сначала мне, а потом Яве — я подумал, что голова моя треснула, как арбуз, на две половины, и из обеих половин посыпались искры.

Вы бы видели дядины пальцы: каждый палец как сарделька.

- А теперь рассказывайте, - приказал дядя.

— Да погодите...Всё из головы повылетало! Так бьют, так ещё и рассказывай, — простонал я, хватаясь руками за голову и вроде как соединяя те две половины. Под рукой моей на голове росла здоровенная шишка. Я глянул на Яву. У него на лбу фиолетово наливалась такая же точно шишка. Я смотрел на Яву, как в зеркало. Я одновременно чувствовал и видел, как растёт моя шишка — хотя то, что я видел, было не моё, а Явино. После я узнал, что в кинематографистов это называется — синхронно.

— Ой, что ж ты наделал?! — ойкнула тётка. — Так ведь детей и поубивать можно!

- Ничего, ничего, - спокойно сказал дядька. - Они парни крепкие - выдержат.

- Ага, вам ничего! А как мы теперь в кино будем сниматься? - трагическим голосом сказал я.

- Что? Какое кино? А ну рассказывайте!

— Да вы хоть холодное приложите. Вот вам ложки! — кинулась к буфету тётка.

Ми приложили ко лбам ложки. И вот так, держа ложки, мы начали рассказывать. Всё. Честно. Наш рассказ, как пишут в газетах, несколько раз прерывался аплодисментами и различными звуками (потому что тётка только то и делала, что всплёскивала руками и выкрикивала:"О господи!", "Ты только посмотри!", "Ай яй-яй!").

Мы рассказали самое важное - про часы и показали его ("О господи!"). Рассказали про Вальку и про Будку, про наши бои и ночные приключения ("Ай яй-яй!") Рассказали про Максима Валерьяновича, про киностудию ("Ты только посмотри!").

Закончили тем, что вот-вот придёт за нами ассистент и что ж тогда будет?

— Ну, ребята, я же не знал... — сказал дядя. — Я же не знал, что вы — артисты... Ваших фотографий на улицах ещё не продают... Нехорошо получилось... Неудобно светить шишками на весь Советский Союз... Вот было бы вам не врать, нет бы сразу честно признаться... Что же мы теперь ассистенту скажем?

И тут, буквально как в пьесе, — только дядька сказал эту реплику — в двери постучали. Тётка побежала открывать, а мы с Явой в сумашедшем темпе (как вот, знаете, в кино — ускоренная съёмка) начали одеваться. Ассистент зашёл как раз в тот момент, когда мы, надев уже штаны, одновоременно сунули головы в рубашки (таким образом ни ассистент наших лиц, ни мы ассистента не видели).

— Здрасьте, здрасьте, я за вашими героями, — весело сказал ассистент — Ребята вам, наверное, уже говорили.

— Конечно, — как то виновато сказал дядька — Только они сегодня, немного, так сказать... не фотогеничные.

В это мгновение мы просунули головы сквозь воротники рубашек и ассистент увидел наши шишки.

— Хм, — сказал он. — Привет, ребята... Что ж это вы. А впрочем... — Он отошёл и, прищурившись, глянул на нас как-то сбоку. — По-моему, ничего... Может, даже ещё лучше будет... для типажа... для образа... Поехали!

— Да пусть же хоть позавтракают, — засуетилась тётка и побежала на кухню.

— А вы ещё не завтракали? — удивился ассистент, — Уже ведь и обед скоро.

— Мы не хотим! Мы не хотим! — отчаянно закричали мы с Явой, будто нас резали. Чего доброго, ассистент передумает, пока мы станем завтракать.

— Ой, тётя, не надо ничего! — кинулся я на кухню и зашипел тётке на ухо: — Я вам никогда не прощу, если из-за вашего завтрака...

— Ну хоть возьмите с собой по бутербродику, — плаксиво сказала тётка.

— Давайте, только скорее, а то он уйдёт, — прошипел я.

Тётка забегала-закрутилась по маленькой кухне, как квочка. Разбила блюдце, разлила масло и спаковала нам, наконец, два "бутербродика", которые весили, наверное, килограмма полтора. Мы не стали перечить, чтобы не терять времени.

— Сейчас заедем к Максиму Валерьяновичу и — на студию, — сказал ассистент, подводя нас к газику, что стоял у дома.

...Когда мы подъезжали к Лавре, я подумал про Вальку. Надо было бы взять её на студию... Она столько для нас сделала! Что за свинство! Почему ей нельзя?...Пусть стоит где-то там сзади. Раз есть в фильме ребята нашего возраста, может быть и девочка... Тем более - такая девочка! Которая могла одна выступить против целой ватаги парней... Которая могла ночью пойти в подземелье. Которая вообще ничего не боиться...

- Слушайте, - сказал я ассистенту. - А можно, чтобы с нами тут одна девочка поехала?

- Девочка? - улыбнулся ассистент. - А хорошая?

— Во какая! — поднял вверх большой палец Ява. — Просто парень, а не девочка... Вы её, наверное, видели. Она вчера была с нами на студии.

— Сказано, правда, мальчиков, но...

— А её можно загримировать под мальчика. Никто не заметит, чесное слово... — с жаром сказал Ява.

— Ну что же... Катите за своей девочкой. Пока я заберу Максима Валерьяновича... Ждите меня тут, возле таксопарка.

Мы вылезли из газика, и ассистент поехал.

Возле Валькиного подъезда Ява остановился, затоптался на месте, потрогал шишку и сказал:

— Может, ты сам её позовёшь... Чего нам обоим ноги бить?

Вот крокодил! Он стыдиться своей шишки! Всё равно ведь она увидит — рано или поздно! Я ему так и сказал. Ещё и добавил:

— Если хочешь, можешь сам пойти. Я не возражаю. Она же больше твоя подруга, чем моя.

— Подумаешь... Ну, пошли вместе... Просто я думал...

Что он там думал, а пошли мы таки вдвоём. Пошли, прикрывая ладонями свои шишки. Далеко идти нам не пришлось. Потому что сразу встретили Вальку. Сразу возле подъезда.

— О, здрасьте! — радостно воскликнула она. — Ну, как у вас? Всё в порядке? Дома не попало? Чего это вы за головы держитесь?

— Привет! Привет! — уклонились мы от ответа. — Мы за тобой... поехали на студию... Ассистент сказал...

— Неужели? Поехали! О, так это у вас шишки на лбу!

Таки увидела! Дальше прятаться не было смысла. Мы опустили руки.

— А я знаю, а я знаю, от чего это! — простодушно сказала Валька. — Это вы, наверное, снова щелбаны один другому давали... Ага?

Мы молча кивнули. И тут увидели Будку. Он шёл во двору, грустный и хмурый, и не видел нас.

— Ой, а вы знаете, — зашептала Валька, — Будке так попало, так попало... Мать вернулась с работы раньше, чем обычно. Он пришёл, а она дома. И вы же видели, какой у него был костюм... Такое было-о... Мне его жаль... И вообще, он не такой уж и плохой... Во всяком случае, не мертвяк, как некоторые... Хотя бы тот же Юрка Скрипченко...

Мы с Явой переглянулись. И, по-моему, одновременно подумали про одно и то же. Нужно взять его на киностудию!.. Ведь нам режиссёр прямо сказал, чтобы мы прихватили одного-двух хороших ребят. И мы возьмём Будку. А что! Пусть сыграет в кино. Пусть прославиться наш вчерашний враг, который завёл нас в подземелье и думал напугать до смерти... Пусть! Нам хотелось быть сегодня благородными, добросердечными и великодушными.

Будка не сразу понял, чего мы от него хотим.

— А? Что? — повторял он, хлопая глазами.

— Да на киностудию же... В кино сниматься... Не хочешь? — толковали мы. — Ты что, с ума сошёл, от такого отказываться...

Словом, когда ассистент, как договорились, подъехал к таксопарку, нас было четверо.

Ассистент был человеком умным. Увидев, кроме Вальки, ещё и Будку, он только сказал:

— Ясно... Значит, в пропуске надо поставить цифру 4? Я не ошибся?

— Ага, — усмехнулся Ява.

Максим Валерьянович, который сидел в машине, встретил нас весело:

— Привет, господа! Ни о чём не спрашиваю, вижу: всё в порядке... Были серьёзные бои, но победа на вашей стороне... Так?

Я молча кивнул и подтянул рукав на левой руке, где были надеты часы.

— Вот и хорошо... Вот и хорошо, — Максим Валерьянович как-то загадочно улыбнулся.

— А что, не нашли ещё этого... царя? — спросил я.

— Посмотрим, посмотрим...— и он снова улыбнулся. Мне показалось, что он что-то знает, но почему то не хочет сказать. И одновременно я чувствовал: то, что он знает, хорошее, приятное для нас.

— Ну скажите, ну, пожалуйста, — нетерпеливо попросил я.

— Терпение, господа, терпение! Всё выяснится на студии... Кино, господа хорошие, самое удивительное чудо двадцатого века...

Все эти загадочные слова ещё больше раззадоривали. Меня охватило такое нетерпение, что я не мог усидеть на месте: всё время крутился и поглядывал в окно — когда уже там студия...

И вот опять низкие ворота. Снова щиты с крылатыми словами. Снова: "В человеке всё должно быть прекрасно; и лицо, и одежда, и душа, и мысли..."

"Вот ведь ещё, ей-богу! Никогда, наверное, не быть мне человеком..." — подумал я, ощупывая свою шишку.

Мы подъехали к тем дверям, которые крутятся, и вылезли из машины.

— Придётся нам теперь расстаться, господа, — сказал Максим Валерьянович. — Мне в павильон, а вам — на озеро... Мы в разных картинах... Запомните этот день, воробышки. Может, для кого-то из вас он будет историческим и знаменательным на всю жизнь. Кто знает, может кто-то из вас в будущем станет настоящим артистом. И будет вспоминать этот день, как первое крещение. Ну и, ни пуху, ни пера. У меня эпизод маленький, как освобожусь, прийду на вас посмотреть.

И Максим Валерьянович зашёл в двери, а мы направились по асфальтовой дороге. Мы чувствовали себя торжественно, будто он только что посвятил нас в артисты. Пройдя немного, мы увидили по левую руку белый бюст лобастого мужественного мужчины. Нам показалось, что этот человек с крыльями и похож на какую-то гордую белую птицу. Это был Александр Довженко, писатель и режиссёр, именем которого была названа Киевская киностудия. Мы видели его фильмы "Земля", "Сумка дипкурьера", "Щорс" (их в прошлом году в нашем клубе показывали). Во какие фильмы! Особенно "Щорс". Вот люблю такие фильмы — про героев!.. И "Поэму про море" мы видели, и "Повесть пламенных лет", а "Зачарованную Десну" — и книжку читали, и кино смотрели. Очень там интересная прабабка, что ругается. Так даже наш Бурмило не умеет. Словом, Довженка мы знали очень хорошо.

И то, что сразу после "благословения" Максима Валерьяновича мы прошли мимо Довженка, придало словам старого артиста какой-то особенный вес и значимость и настроило нас ещё более торжественно.

Асфальтовая дорога сворачивала налево к большому серому зданию, а мы пошли прямо по тропке, мимо каких-то длинных сараев. Возле них в беспорядке стояли телеги, тачанки, сани, как в колхозном дворе. Причём некоторые старые-престарые — как из музея взятые, некоторые новенькие — будто только сделанные. И совсем целые были, и поломанные. Стали попадаться остатки каких-то декораций: там кусок стены с двумя колоннами и окном (наверное, от дома помещика); там поломанная лестница и поручень — всё, что осталось от бывшего капитанского мостика; а вон пушка стоит, низенькая, на колёсах, как у телеги (со спицами) — прабабка современной артелерии. А в одном месте — так просто кучей навалены какие-то обломки раскрашенной фанеры, картона, тряпок.

Неожиданно из-за кустов впереди блеснула вода. Озеро. Мы подошли к нему. Настоящее и обычное такое себе небольшое озеро. Настоящая мокрая вода, настоящие живые кувшинки, настоящая осока, настоящие ивы склонились над водой, настоящий шаткий мостик-кладка перекинулся с берега на берег. И всё-таки нет, не обычное озеро! Кинематографическое. Посредине плавает небольшой деревянный плот на железных бочках - понтонах, и на том плоту раскорячилась трёхногая киносъёмочная камера, возле которой возятся двое в спецовках. Тут же, рядом с кинокамерой торчит на железной палке головатый прожектор. А на берегу, на той стороне, стоят люди в спецовках и держат большие деревянные щиты, оклеенные серебряной бумагой, такой, в которую хорошие конфеты заворачивают. И этими щитами пускают огромезных зайчиков на мостик, где стоит дореволюционный усатый царский жандарм в мундире, с саблей. Возле него — дядька в косоворотке. Жандарм и дядька курят и мирно о чём-то беседуют.

На этом берегу — грузовик-фургон, похожий на те, в которых хлеб развозят, потихоньку урчит, как собака, которая собирается гавкнуть. И не в моторе урчит, а в средине, в фургоне. Как мы потом узнали, это был так называемый "тонваген", который записывает звук. По земле в траве змеятся, переплетаясь между собой толстые чёрные резиновые кабели. И кабелей этих уйма. Одни к тонвагену тянуться, другие к озеру, прямо под воду, и аж возле плота выныривают, чтобы в кинокамеру и в прожектор воткнуться... И ещё по земле разбросаны оббитые железом ящики, лавки стоят, стол какой-то. И среди этого всего люди суетятся, кричат, ругаются. Среди них заметил я женщину в докторском халате. "Эге-е... Наверное, опасное всё-таки это дело — киносъёмка. Недаром у них в вестибюле аптекой пахнет... и тут доктор..." — где-то далеко, в глубине души, дрогнула у меня мысль. Дрогнула и замерла. Не было когда ей развиваться. Потому как знакомый уже нам лысый режисёр Женя (Евгений Михайлович), который в высоких, аж по самое никуда, резиновых охотничьих сапогах шаркал в воде около кладки, вдруг, увидев нас, закричал:

— Что же вы опаздываете? Срываете мне съёмку?

И, взбаламучивая воду, заспешил на берег.

— Привет, старики!

Шаркая сапогами, он подошёл к нам. Подошёл, наклонился, внимательно всматриваясь в наши с Явой лица, потом выпрямился и сурово глянул на ассистента:

— Что это за инвалиды? Я их не знаю...

У меня остановилось сердце.

— Что это такое, я спрашиваю? — уже на нас сурово смотрел он. — Что вы все — с ума посходили! Как сговорились! Тот заболел, а эти... Что это за шишки? Разве я просил вас приготовить мне на сегодня шишки? Шишки я не заказывал! Такой был типаж! Я так радовался! Испортили мне типаж!

И вдруг — будто и не он это кричал, а другой кто-то, — тихо и ласково сказал, подморгнув нам:

— Ша, парни, всё в порядке... Шишки. конечно, не нужны, но у нас есть для этого Людмила Васильевна... Людмила Васильевна! — крикнул он женщине в белом халате. Та мигом подбежала.

— Людмила Васильевна, заштукатурте им, пожалуйста, эти штуки... и вообще, сделайте им лица.

Людмила Васильевна открыла свой чемоданчик - в нём были какие-то щёточки, кисточки, тюбики, баночки, краски, какая-то замазка, похожая на пластилин. Словом, разные причиндалы для гримирования.

"Тю, — мелькнуло у меня в голове, — а я думал, дурак, что это доктор — на всякий несчастный случай... А это — гримёр, вроде парикмахера..."

Людмила Васильевна сначала взялась за Яву, он был к ней ближе. Раз, раз, раз — чем-то подмазала, подкрасила, припудрила — и шишку как корова языком слизала. Нету. Потом Людмила Васильевна взялась за меня. Было как-то странно и щекотно ощущать нежные касания гримёра, который что-то тебе на лице мажет, растирает, ещё и пудрит (а я то думал, что только женщины пудрятся!). Никогда в жизни нас не гримировали. Это впервые!.. А когда Людмила Васильевна начала потом нам брови и глаза подводить, а после ещё и губы помадой губной мазнула, - я не удержался и захихикал. Вот, если бы мы по селу так прошли. Затюкали бы, а может, и что-то нехорошее кидать бы стали!

Будка с Валькой стояли в стороне грусnные, как собаки под дождём. Они уже были уверены, что их не берут, что про них забыли, что они тут никому не нужны... Скверное чувство!

Режиссёр, прищурясь, следил за работой Людмилы Васильевны, заходил то с одной, то с другой стороны, разглядывая нас, как цыган коней на ярмарке.

Наконец сказал:

— О, хорошо! А теперь этим... — и повернулся к Вальке и Будке. Те сразу засияли... Были бы у них хвосты, они бы замахали хвостами... Будка стоял во время гримирования подчёркнуто серьёзно, хмурил брови и поджимал губы... Валька кокетничала, зыркая тайком в зеркало, вмонтированное в крышку чемоданчика. Но красавицу кинозвезду из Вальки не сделали. Наоборот, по требованию режиссёра современную Валькину причёску "конский хвост" ликвидировали, а волосы неряшливо растрепали, и Валька сразу стала похожа на беспризорницу. Потом всех нас повымазывали сажей...

"Наверное, босяков каких играть будем", — подумал я.

— Где Клава? Где костюмы для детей? Что такое? — закричал вдруг режиссёр.

— В костюмерную побежала... За платьем для девочки, — крикнул кто-то.

— Раньше не могла?

— Так ведь не знала же, что девочка будет...

— Надо было знать...Как так — дети, и чтоб не было девочки... Всё вам пояснять надо!

Валька аж покраснела — столько шума из-за неё.

— Я тут! Я тут! — подбегая, закричала стройная, красивая, накрашенная девушка (вот это настоящая кинозвезда!). В руках она держала какой-то кусок материи.

— Пошли, ребята! — весело позвала она. За тонвагеном на лавке висела наша киноодежда. Не одежда, а какие-то лохмотья — в руках разлезались, заплатка на заплатке. Я б такого сроду не надел. Но для искусства… Валька с Клавой отошли за угол тонвагена, и мы начали переэто… то есть перевоплощаться… А после, одевшись, уже не могли удержаться и, приседая и тыкая друг на друга пальцами, стали хохотать:

— Ты погляди, ты погляди на него — вот пугало!

— А ты! Обернись на задние колеса! На себя посмотри! Как из тюрьмы сбежал!

— Ой, не могу! Ой, не могу! В таком рванье и губы накрашены…

Из-за угла тонвагена вышла Валька. Она была в грязном, изорванном платье, которое едва держалось у нее на плечах. Мы сразу вытянулись и склонились в поклоне:

— Здрасьте, ваше благородие.

Валька, взявшись пальчиками за край своей ветошки, присела, как там балерины в опере приседают. Мы захохотали все четверо.

— Хватит, хватит там! За работу! — послышался крик режиссера.

Когда мы вышли из-за тонвагена, он повёл нас к деревянному столу с двумя лавками, который по-сельски был вкопан в землю под раскидистым деревом на берегу озера. Посадил на лавки, сел сам и начал:

— Значит так, старики! Картина, которую мы снимаем, рассказывает о революционных событиях 1905 года в Украине... Вас пригласили принять участие в одном из эпизодов... Содержание эпизода такое: на кладке над речкой рабочего-революционера Артёма догоняет жандарм, чтобы арестовать. Артём бьёт жандарма, жандарм летит в воду... Артём убегает... Вы — в лодке неподалёку от кладки. Рыбачите... Вы видите эту сцену, страшно радуетесь, аж поскакиваете. И всё... Только радость должна быть на полную катушку. Для этого вы себе представьте, например, что вы не только вовсе не любите жандармов (вы ведь дети рабочих), а что этот конкретный жандарм — ваш личный враг, что он вас вечно гоняет и всё такое. Ану порепетируем. Значит, я жандарм. Бегу за Артёмом, хватаю его за руки. Артём вырывается, бьёт меня в грудь. Я падаю — плюх! Ну!..

— Ха-аа! А-ля-ля! И-и-и! О-го-го! — прыгаем мы, размахивая руками и ревя, во всё горло.

— Стоп! — поднимает руки режиссёр. — Не то! Это уже слишком! Базар. Так никто из нормальных людей не радуется. Это из репертуара сумасшедших. Так вы только сами попадаете в воду, да и всё. Надо, чтобы жизненно было, убедительно.

Вот и на тебе. Сам же сказал "на полную катушку"... Слишком... Хе! Видел бы он, что у нас в классе творится, когда забегает староста Стёпа Карафолька с криком, что математичка заболела и урока не будет. Вот где катушка! Вот где радость!... А это...

— Ну ка ещё раз попробуем. Только серьёзно, по-настоящему. Жандарм падает...Плюх! Ну!

— А...О...И... — вяло выкрикиваем мы, едва усмехаясь...

— Стоп! — снова поднимает руки режиссёр. — Вы меня, старики, не так поняли. Это уже крайность. Так радуются только на похоронах. Неужели вы не можете нормально, по-настоящему, убедительно радоваться? Это же враг ваш! Злейший враг! И его скидывают в воду! Радостно ведь видеть такое. Он же так издевался над вами! Погодите! Это же он вам вчера шишки понабивал! Ну да — он. Что вы, забыли, что ли!.. Вчера вы читали прокламацию, наклееную на заборе, он стал вас разганять, ножнами только — раз-раз — вот вам и шишки... Палач проклятый! Гнида! Как же я его ненавижу! — режиссёр говорил так убедительно, будто это было на самом деле (слушая его, я на какой-то миг даже неожиданно поверил, что это не дядька, а и вправду жандарм набил мне шишку).

— И вот этот мучитель бежит через кладку, доганяя Артёма (а ведь это ваш хороший друг — Артём!), — возбуждённо вёл дальше режиссёр. — Схватил Артёма за руки... Артём разворачивается. Бац жандарма! Тот — плюх в воду! Ну!

— Го!..Ха! Ха!..Иг!..Ой!.. — подхватились мы все разом в искреннем воодушевлении.

— О! Годится! Молодцы! Спасибо! Чтобы так было во время съёмки. Договорились? Людмила Васильевна! Людмила Васильевна! (И снова подбежала женщина в халате с чемоданчиком). - Возобновите им, пожалуйста, их шишки. Да подрисуйте хорошенько, чтобы видно было. Придётся в эпизоде на явочной квартире дать реплику про эти шишки...

Пока Людмила Васильевна занималась с нами, Валька шепнула мне на ухо:

— Гордитесь! Ваши шишки войдут в историю искусства. Они помогают создать художественный образ.

— Кончай! — сказал я независимо, но только для вида, чтобы скрыть гордую радость: а как же! Из-за нас даже реплику какую-то новую в фильме дают!

— Пойдёмте, пойдёмте! Начинаем съёмку! — сказал режиссёр.

Он подвёл нас к лодке.

— Грести веслами умеете?

— Хо-хо! - воскликнул Ява — Мы же в плавнях выросли!

— Прекрасно! Значит, так: девушка сядет на носу. Ты, — указал он на Будку, — тут... ты, — взял меня за плечо, — с веслом там. А ты, — сказал он Яве, — с рулём на корме... На корме и носу, как видите, верёвки с каменюками. Бросите якорь там, где скажут. И следите, чтобы лодку не снесло. И вот ещё что — ни в коем случае не смотрите в камеру. Только на жандарма. А то испортите мне кадр.

Мы сели в лодку, Явы оттолкнулся веслом. Я гребнул раз, ещё раз, стараясь делать это как можно красивее и ловчее — пусть видят, как я умею!.. Но третий раз гребнуть уже не успел.

— Стоп! — заорал оператор, который с той стороны кладки нецеливался на нас с плота кинокамерой. От неожиданности я дёрнулся, чиркнул веслом по воде, придерживая его, и обрызгал Будку и Яву. Вот тебе и показал, как я умею!

— Назад! — закричал оператор. — И немного левее... А теперь правее... Вперёд немного... Нет-нет, это слишком. Назад. Левее теперь... Ещё немного... Хватит, хватит. Немного правее...

Минут пять, не меньше, мы так вот маневрировали под командованием въедливого оператора, пока он не крикнул:

— Сто-оп! Бросай якорь! И сидите тихо, чтобы не сдвинуть лодку.

Ява на корме, а Валька на носу скинули в воду каменюки и лодка встала. Мы замерли, в ожидании съёмки...

— Внимание, внимание!.. Приготовились! Начинаем... — раздался неожиданно громкий голос режиссёра. Он уже, оказывается, стоял на плоту возле оператора, приложив ко рту блестящий жестяной рупор. Как он очутился на плоту, мы так и не заметили — будто прошёл просто по воде, как Христос.

Жандарм с дядькой побросали сигареты. С берега по кладке подбежал к ним парень в берете. В руках у парня досточка, сверху раскрашена в полоску, а снизу чёрная, вроде игрушечной классной доски, и на ней мелом написано:

«артем»

297 1

— Внимание!.. Начали!..Мотор!.. — крикнул режиссёр. Парень в берете раскрыл тот «шлагбаум» на досточке, поднёс к самому носу жандарма — клац!

— «Артём»... Двести девяносто седьмой... Дубль первый... — крикнул парень, досточку под мышку и пригнувшись бегом на берег. А жандарм с Артёмом уже сцепились. Возятся на кладке. Когда Артём разом вырвал руки, размахнулся... бац! — жандарма в грудь. Жандарм — кувырк! Бултых! Ого-го! Брызги полетели аж до неба — не то, что от моего весла! Мгновение — и из воды уже торчат только жандармовы сапоги. А Артёма и след простыл. Забурлила вода — тыц? — вынырнула жандармова голова. Фуражки нет, глаза волосами залепило, из носа течёт, отовсюду течёт, усы — как у моржа, изо рта вода фонтаном, на полтора метра. Ух ты! Здорово играет.

— Да радуйтесь же, радуйтесь! — отчаянно послышалось с плота режисёрское.

Мы вздрогнули, переглянулись удивлённо, вскочили... зеркала у меня не было, и своего лица я не видел, но у Вальки, у Явы и у Будки лица были, откровенно говоря, глуповатые. Глаза выпучены, рты раззявлены, перекошены. Это была, конечно, не радость. Это было чёрт-те что.

— Стоп! — закричал режиссёр. Что-то где-то клацнуло. Рычание тонвагена стихло.

— Вы что, уснули? Кто играть за вас будет — я? Вы же в одном кадре с жандармом. Жандарм падает... Наезд трансфокатора — вы радуетесь... Я ж предупреждал. Испортили мне первый дубль. И жандарму надо переодеваться. Видите, что натворили.

Мы сидели, как побитые. Мы так увлеклись игрой жандарма, что проморгали момент, когда должны были обрадоваться. Ну чего вы хотите! Это ж всё-таки наша первая в жизни съёмка! А вы хотите, чтоб мы вам сразу стали, как Аркадий Райкин!

Жандарм вылез из воды, погрозил нам кулаком, но без злобы, улыбаясь. Ещё и подморгнул. И пошёл за тонваген переодеваться.

— Нехорошо получилось! Подвели мы их! Давайте хоть сейчас хорошо порадуемся! — зашипел с кормы Ява.

— Ага, — сказал Будка.

— Ну да, — сказала Валька.

— Конечно, — сказал я.

Пока жандарм переодевался, я копил в себе радость, — сидел и вспоминал всё самое лучшее, самое радостное, что было в моей жизни: и как мне новые футбольные бутся купили, и как я самый большой арбуз на бахче украл, и как мой враг отличник Карафолька двойку по физкультуре схватил... Я поймал на себе Явин взгляд. Он глядел на меня с ехидной улыбкой. Я знаю, что он вспоминает! Он вспоминает, как я, прыгая с вербы в воду при всех, зацепился трусами за ветку, распанахал их и летел в воду голый... Ну ладно, пусть вспоминает, мне для искусства не жаль! Лишь бы съёмку не срывал!

— У, гад, жандарм Европы, так тебе и надо!... Хи-хи-хи! — это шепчет про себя рядом со мной Будка — настраивает себя, готовится. Мне не видно и не слышно, как готовится Валька, но я уверен, что она тоже готовится. Ух, сейчас мы дадим! Ух, сейчас мы обрадуемся!

Из-за тонвагена вышел жандарм в новом совсем сухом мундире — вроде и не падал в воду.

И вот он снова стоит с Артёмом на кладке.

— Внимание... Начинаем... Мотор! — кричит режиссёр. И снова подбегает парень, клацает тем своим «шлагбаумом» и выкрикивает:

— «Артём»... Двести девяносто седьмой... Дубль второй...

Рычит тонваген. Возятся жандарм с Артемом. Бац!... Кувырк! Бултых!... Жандарм в воде!. Мы вскакиваем...

— Стоп! — кричит режиссер.

— Тю-у-у...

Пропал такой запал...

Оказывается, убегая, Артём поскользнулся и упал. Он был ещё в кадре. А Артём — герой, и падать не должен. Герои не падают. В кино падают только негативные персонажи.

Виноватый Артём бубнил:

— Конечно... Набросали тут лушпаек каких-то... И канатоходец поскользнётся.

Режиссёр хмурится и молчит. Главных героев фильма режиссёры не ругают. Режиссёры ругают только статистов.

Жандарм вылезает из воды, грозит кулаком Артёму, но уже не улыбается и не подмигивает. Идёт за тонваген переодеваться.

И вот опять...

— Внимание... Начинаем... Мотор!

Бац! — "шлагбаум".

— «Артём»... Двести девяносто седьмой... Дубль третий...

Бац! Кувырк! Бултых!

— Ура! Ха-ха-ха! Го-го-го! — как сумашедшие, по-настоящему радуемся мы, радуемся не столько «по роли», сколько тому, что наконец нас снимают. Видим, режиссёр улыбается, кивает нам, доволен. Ну, всё!

— Стоп! — неожиданно кричит оператор. — Не годится! Ветка перекрывает девочку.

Вот ещё!... Мы враждебно смотрим на Вальку, будто она виновата, что её перекрывает какая-то ветка...

— Срубить ветку!... Немедленно!.. Что за свинство!... Не могут подготовить съёмку! Срываете мне работу! Чёрт-те что делается на этой студии! — кричит режиссёр неизвестно на кого.

Мы сидим, гордо поглядывая вокруг. Мы не виноваты. Мы сыграли хорошо. Режиссёр нам кивал и улыбался И это действительно свинство, что этот дубль испорчен. Выходит, зря мы радовались.

Жандарм вылезает из воды, никому кулаком не грозит, но про себя что-то бормочет, — видно, ругается... Что ж, мы его понимаем. Падать в воду не легче, чем радоваться.

— Внимание… Начали… Мотор!

«Шлагбаум».

Щелк!

— «Артём»... Двести девяносто седьмой... Дубль четвёртый...

Бац! Кувырк! Бултых!

— Ха-ха-ха!.. Урра!..Хо-хо-хо!.. И-и-и!..

— Стоп! Еще раз! Жандарм не очень выразительный.

Будешь тут выразительным — четвертый раз в воду падать.

— Внимание… Начали… Мотор!..

«Шлагбаум».

Щелк!

— «Артем»… Двести девяносто седьмой… Дубль пятый.

Бац! Кувырк! Бултых!

— Стоп!

У жандарма отклеился один ус... А вы как хотели! Таких пыток настоящие усы не выдержат, не то что приклеенные.

Уходит за тонваген мокрый жандарм. Выходит из-за тонвагена сухой жандарм.

— Внимание… Начали… Мотор!..

«Шлагбаум».

Клац!

— «Артём»… Двести девяносто седьмой… Дубль шестой.

Бац! Кувырк! Бултых!

— Ха-ха! Го-го! Ох-ох-о!.. Хи-хи!.. — стараемся мы.

— Стоп! Молодцы! Наконец-то! Кажется, теперь всё! Отлично! — довольно говорит режиссёр. Мы расплываемся в радостной улыбке. И вдруг он застывает, вытаращив глаза.

— Что это?! На руке!

Я не понимаю, что это ко мне, и какое-то время ещё радостно улыбаюсь, Будка толкает меня в бок. Я гляжу на свою руку и всё понимаю.

— Час-сы... - мямлю я.

— Что-о? Убийца! Где ты видел, чтоб дети бедняков до революции носили часы! Ну! Зарубил мне все дубли. Ну! — каким-то плаксивым голосом выкрикивал режиссёр, потом поднёс к губам рупор и уже обычным своим голосом закричал:

— Все остаются на местах! Пересъёмка! пересъёмка! — а потом снова плаксиво мне, — Немедленно снимай часы и отдай на берег! Сейчас же!

У меня разом внутри всё задеревенело, я опустил голову и сказал:

— Не отдам!

— А?! Что?! — не поверил своим ушам режиссер.

— Не отдам… Это не мои часы… Они один раз уже потерялись. А я их сегодня должен хозяину отдать.

— Так что же, ты мне всю съемку испортить хочешь?!

— Если так — лучше я не буду сниматься. Я на берег пойду.— Мокрый жандарм, который стоял неподалёку по пояс в воде и слушал этот разговор, сказал:

— Ну, давай уже мне эти несчастные часы.

— Ага... какие быстрые! — говорю я и прячу руку с часами за спину, будто жандарм силком хочет его отнять.

— Не доверяешь? — улыбается жандарм.

Я молчу. И вдруг жандарм тихо так, тихо говорит:

— А я ведь тебе на пляже доверил... Не побоялся...

Будто меня кто кнутом огрел по спине — дёрнулся я и рот открыл. Что-о?

— Не узнаёшь? — улыбается жандарм.

Я вглядываюсь, вглядываюсь вглядываюсь... Нет, быть не может. Совсем ведь не похож. Обернулся я к Яве — он только плечами пожимает: тоже не узнаёт.

Оглянулся кругом жандарм, ищет глазами кого-то, остановил взгляд на Людмиле Васильевне в белом халате, кулаком ей погрозил (его любимый жест) и крикнул:

— У-у... Размалевала меня так, что ребята мои же часы возвращать не хотят.

Вижу — все кругом смеются; и Людмила Васильевна, и режиссёр, и оператор, и все-все, кто возле озера. И Валька, вижу, уже смеётся,и Будка, и Ява рот растягивает. Значит, это он-таки, он — наш незнакомец из тринадцатой квартиры. Ну я и себе стал улыбаться, а тогда и говорю:

— А что ж вы такой… Говорили: «Царь, царь», а на самом деле — жандарм самый обычный. А мы, дураки, по всему Киеву царя искали.

Еще больше все засмеялись.

— Все правильно, — сказал жандарм-незнакомец. — Что касается царя — никакой ошибки с вашей стороны нет. Царя я все же играю.В этом же самом фильме. И царя, и жандарма — две роли. Это вот Евгений Михайлович так придумал. А вообще извините, дорогие, что из-за моих часов у вас столько проблем. Поверьте, вовсе не хотел… Очень я тогда спешил… На репетицию… Мне Максим Валерьянович рассказал о ваших переживаниях… Что ж вы не догадались зайти в пляжную милицию?.. Я же туда специально забежал — предупредил и адрес свой оставил…

— Ну хватит, хватит… — усмехаясь, перебил его режиссер. — Потом поговорите. У вас-то хорошо закончилось, а вот у меня! Бегите переодеваться. Пересъёмка! И все из-за ваших же часов!

— Боюсь, что ничего с переодеванием не выйдет, — вздохнув, сказал царь-жандарм. — Это был последний сухой мундир, — и он двумя пальцами взял себя за край галифе, с которого сочилась вода…

— Как?! Клава! Клава! Где сухие мундиры для жандарма? Чтоб сейчас же мне были сухие мундиры! Жду! Немедленно! Вы срываете мне съемку!

— Евгений Михайлович! В костюмерной было шесть мундиров. Все шесть… подмоченные… — Клава хохотнула. — Больше взять негде. Нужно ждать, пока не высохнут.

— Что — ждать? Что — ждать? Солнце не будет ждать. Солнце вон уже садится, — кричал режиссер, хотя солнце еще и не думало садиться.

— Евгений Михайлович, — спокойно сказал оператор. — Я думаю, переснимать не нужно… Я уверен, что часов в кадре не было… Я бы их заметил… Вот проявим пленку, и вы убедитесь…

— А если были?

— Тогда переснимем.

Оператору все же удалось уговорить режиссера...

Режиссер объявил перерыв на обед.

— После перерыва снимаем эпизод «Встреча Артема с Марией»…

— Вы, друзья, не убегайте, — сказал нам царь-жандарм. — Я сейчас переоденусь и выйду. Сегодня я больше не снимаюсь. Марию играю не я… Так что не убегате. Сегодняшний день нам нужно отметить. Максим Валерьянович, вы подождите меня у проходной. Хорошо?

Максим Валерьянович, который уже давно, с третьего дубоя, сидел на стуле у тонвагена, закивал, улыбаясь.

Мы пошли переодеваться. А потом подошёл ассистент, тот, что к нам приезжал, и вручил нам всем по три рубля. Оказывается, всем статистам, что принимают участие в съёмке, платят за день по троячке. Вот здорово! Мало того, что ты в кино снимаешься, славу зарабатываешь, так тебе ещё и платят за это.

Прощаясь с нами, Евгений Михайлович сказал:

— Спасибо вам, дорогие друзья, за помощь. Молодцы! Создали очень убедительные образы революционно настроенных детей бедняков периода 1905 года. Если придётся переснимать, мы вас пригласим. До свидания!

И он каждому из нас пожал руку. Эти режиссёрские пожатия плюс троячки очень хорошо на нас повлияли. Настроение у нас было блестящее. По-моему, с такого настроя начинается счастье.

Возле памятника Пушкину Олег Иванович (так звали нашего незнакомца из тринадцатой квартиры) взял такси, и мы поехали. Мы поехали туда, куда не только только "детям до шестнадцати...", а, наверное, и "до восемнадцати" — мы поехали в ресторан. В тот, что стоит на горе над Крещатиком, на самой высокой, как говорят, точке Киева, — в ресторан «Москва». И через все шестнадцать этажей поднялись на скоростном лифте на самый верх.

Весь Киев лежал у наших ног, игрушечные машины и троллейбусы сновали по Крещатику, а на тротуарах копошилась какая-то мошкара, а не люди. И так далеко было видно, что кажется, совсем чуть-чуть — и увидишь родную Васюковку...

Мы сели за столик, и к нам сразу подбежала молоденькая официантка, ещё издалека улыбаясь и звороваясь с нами, а вернее — с Олегом Ивановичем и Максимом Валерьяновичем. Так здороваются только с теми, кого хорошо знают, уважают и любят.

Олег Иванович принялся заказывать всевозможные блюда. Долго заказывал — официантка две страницы в блокноте исписала.

Мимо нас пробежал какой-то дядечка-официант и тоже очень ласково поздоровался, кивая Максиму Валерьяновичу и Олегу Ивановичу. Официант держал на руке здоровый поднос с тарелками, от которых шёл пар и приятный запах.

— Что это так пахнет? — тихо спросил меня Ява (мы же с утра ничего не ели — даже про бутерброды свои забыли).

Официантка услышала и обратила к Яве свою улыбку:

- Это шницель. Хотите?

Ява покраснел, как мак. Получалось так, что он напросился на этот шницель.

— А как же, как же... Всем обязательно шницели. Мы же голодные, как волки! Целый день снимались... — громко, на весь ресторан сказал Олег Иванович.

Тут уж мы все четверо покраснели — от удовольствия и гордости.

Официантка куда-то побежала и начала носить на наш стол разные бутылки и тарелки.

Мы пировали в ресторане, как настоящие взрослые артисты. Мы ели многочисленные закуски: шпроты, сардины, ветчину, галантин (это такая куриная колбаса), салаты, икру, крабов... ели шницель... ели пирожные, конфеты и мороженое...

Максим Валерьянович и Олег Иванович пили коньяк. А нам дали понемногу шампанского, от которого на нас только икота напала. Мы с той икотой прятались за салфетками и внимательно слушали, что говорил Олег Иванович:

— Позвольте выпить за ваши успехи, юные друзья! За ваши первые шаги по тернистому пути искусства! Того, кто ступает на этот путь, ждут и великие мучения, великие страдания... и великое счастье. Позвольте выпить за ваше счастье!

Мы позволили.

Мы сидели и потихоньку поглядывали по сторонам. Какие-то усатенькие парни и накрашеные девушки, сидевшие за соседними столами, перешёптывались, поглядывая на нас...

Это была слава.

Та слава, о который мы так давно мечтали.

Так вот она какая — слава! Ресторан, столики с бумажными салфетками в вазочке, весь Киев под ногами, галантин, шницель, шампанское и икота... Хорошо!

Выпив за наши успехи и за наше счастье, Олег Иванович иа Максим Валерьянович оставили нас в покое и принялись за какого-то Степана Степановича, который «ни черта не понимает, извините, в искусстве и только мешает творить настоящие художественные фильмы».

Хоть и был тот Степан Степанович нехорошим человеком, но мы чувствовали к нему благодарность, потому что из-за него мы могли наконец отдохнуть от своего счастья и уделить должное внимание пирожным, конфетам и всем тем лакомствам, которые стояли на столе. А все было такое вкусное, такое вкусное, что у нас три дня потом болели животы...

* * *

...А через три дня, когда мы выздоровели, начали потихонечку протрынькивать свои первые в жизни заработанные на искусстве трёшки. Мы просаживали их и коллективно (вместе с Будкой и Валькой), и индивидуально (вдвоем с Явой).

Мы с Явой словно переродились после того «съёмочного дня». Мы ходили мечтательные, меланхоличные, задумчивые, словно сонные.

Нас не радовали ни захватывающие игры в густых зарослях у Лавры (Будка ввёл нас в свою компанию, которая оказалась совсем не преступной и каждый день играла во что-то интересное). Нас не манили тихие прогулки с Валькой и ее подругами.

Нас не радовали все многочисленные радости «городка развлечений», куда наши трёшки открывали широкую дорогу. Другого, совсем другого жаждали наши сердца. Кулисы, декорации, грим, приклеенные усы и брови, огни рампы, прожектора, киносъёмочные аппараты и... аплодисменты, аплодисменты (ох как жаль, что на киносъёмках не аплодируют) — вот чего хотелось нам безудержно, безумно, до боли...

Мы ходили к дороге и смотрели, не едет ли за нами ассистент с киностудии. Но ассистент не ехал. На студию нас больше не приглашали. Ни съёмки, ни пересъёмки для нас не было.

Тогда мы уходили и долго бродили по городу, останавливаясь возле театров, глядя на яркие афиши и вздыхая.

А потом шли и с горя пропивали свои трёшки на газированной воде с сиропом.

И вот однажды, сидя в павильоне «Соки-воды» на бульваре Дружбы народов за стаканом хорошего лимонада, мы... Ну, конечно, это была Явина идея. Как всё гениальное, она была очень проста, и странно, что она не родилась у нас раньше. Создать театр... Свой собственный театр в Васюковке! Не какой-то там драмкружок, который ставит одну убогую постановку к празднику, а потом распадается. Нет! Театр! Настоящий постоянный театр с богатым репертуаром... С эмблемой (во МХАТЕ чайка, а у нас может быть кряква, дикий гусь, или даже аист), со швейцаром в гардеробе (дед Салимон во какая кандидатура для этого!), с билетами от рубля — в первый ряд, до двадцати копеек — галёрка (обязательно! Бесплатно только паршивые драмкружки выступают)... Словом, настоящий художественный театр. А что? «Третьяковка» в селе может быть, а сельский МХАТ — нет?

Больше в Киеве делать нам было нечего. И хоть мы должны были гостить ещё не меньше недели, в тот же день мы заскулили, что страшно соскучились по дому, уговорили тётку взять билеты и начали собираться.

Большие дела ждали нас в родной Васюковке.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33408

Переводчики: Dadana, Oxania, OllBes