Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 4. Я беру в напарники Антончика Мациевского. Кража аппарата. Мы идем в разведку на кладбище

Глава 4

Я беру в напарники Антончика Мациевского. Кража аппарата. Мы идем в разведку на кладбище

— Так что — боитесь? Г-герои! — презрительно посмотрел я на парней.

— Да иди ты!

— Да ну тебя!

— Тоже мне! — зашумели ребята.

— Это ж еще и украсть что-то нужно, потому что иначе... — сказал Антончик.

— Ну так — и украсть! — не колеблясь сказал я. — Раз для науки надо — можно и украсть. А что! Вы понимаете, если выяснится, что Антончик говорит правду и что душа вполне научно, по законам физики превращается в призрак — что это будет... Переворот в науке.

— Да что ты несешь, — отозвался Карафолька. — Какой переворот? В какой науке? Даже если тебе с перепугу что-то привидится, примерещится, как ты докажешь?

— Как?! А сфотографирую!

Эта мысль мелькнула у меня так неожиданно, что я и сам не ожидал.

— А что? А что? — загорелся я. — Если привидение и правда существует, то оно должно выйти на фото. Обязательно.

— А что?.. Ведь, пожалуй, так и есть. А? — неуверенно сказал Антончик.

— Глупости! Ты соврёшь - недорого возьмёшь! — уверенно возразил Карафолька. — Если бы можно было сфотографировать привидение, это бы давно уже сделали.

- Ты думаешь? - язвительно сказал я. - Так чтоб ты знал, что все великие открытия всегда делались неожиданно для современников. И глупые современники сначала всегда смеялись над гениальными Ньютонами и Эдисонами. А уже потом удивлялись, как всё просто и как это они сами раньше до этого не додумались.

- Ой, держите меня, а то я упаду! - не своим голосом закричал Карафолька. - Эдисон нашёлся! Переэкзаменов-щик! Скажи лучше, сколько будет дважды два.

Ребята засмеялись.

— Смейтесь, смейтесь! Смех — это здоровье! — спокойно сказал я. — Слушай, Антончик... раз они такие... давай вдвоём с тобой. А? Ты же, я вижу, мужик! С тобой таки можно в разведку! А они...

Я махнул рукой.

Антончик покраснел от удовольствия. Несколько дней назад, когда мы ещё не поссорились с Павлушей, он был «глист парализованный», потому что не прошёл по перилам мостика, как это делали мы с Павлушей.

— Пойдём! — кивнул я Антончику. — Они ещё у нас посмеются до упаду.

Карафолька насмешливо закричал нам вслед:

- Только пусть вам призрак автограф на портрете поставит! А то наука не поверит! Ха-ха!

И ребята снова засмеялись.

Но сбить меня с толку им не удалось. У меня загорелось сердце, и я уже пылко верил в успех нашего дела.

И когда, отойдя немного, Антончик не очень уверенно спросил: «Ты что, всерьёз хочешь сфотографировать привидение?» — с таким усердием начал его убеждать, как это всё здорово у нас получится, как будто это не он, а я сам придумал эту теорию о преобразовании по законам физики человеческого ума и души в призраки.

Антончик слушал-слушал, кивал головой, поддакивал, а потом скривился и сказал:

— И всё-таки ничего не получится. Это же фотоаппарат надо не всякий, а такой... какой-то специальный. Чтобы ночью снимал. Моя «Смена» не возьмёт.

Я вскипел.

— Ах ты, г-г... — хотел я сказать на него по привычке «глист парализованный», но вовремя понял, что сразу потеряю напарника, и сказал: — Г-герой! Тоже ещё! Какой там специальный. Просто хороший аппарат нужен. «Киев», что ли.

- А где взять? - спросил Антончик.

— Как — где? Украсть, конечно!

Антончик аж споткнулся:

- Ты что?!

— Всё равно ж надо что-то украсть. Чтобы призрак явился. Так украдём фотоаппарат.

— Да ну! Можно где-то пару яблок своровать, арбуз или ещё что. В крайнем случае по шее накостыляют. А за фотоаппарат еще и в тюрьму посадят.

- Да мы же потом вернём, ты чего!

— Ага! А если схватят! Доказывай тогда, что ты вернешь.

— Да я сам буду воровать. Ты только на шухере постоишь, дрефло.

— А у кого? — уже спокойнее спросил он.

— Да у кого же! У Бардадима.

— Ну-у... Ты рискуешь! — продолговатое Антончикове лицо ещё больше вытянулось. — Тот как сцапает, руки-ноги повыдергает — точно!

Я и сам знал. Гришка Бардадым, двухметровый здоровяк-десятиклассник, кулаком забивал гвоздь в доску да ещё и, как говорят, заводился с полоборота: слово ему скажи, он уже готов. Его все ребята боялись. Но у него был лучший в селе фотоаппарат «Киев» — с телескопической линзой и с такой чувствительностью, что сам Фарадеевич, наш сельский Эдисон, говорил, будто тем аппаратом можно снимать даже под землёй. Бардадым увлекался фотографией, его снимки часто печатали в нашей районной газете. Фотоаппаратом своим он очень гордился и, конечно, мог за него повыдёргивать руки и ноги запросто. Но если уж фотографировать призрак, то только Бардадымовым аппаратом. А насчёт чёрта... Что ж, это даже хорошо. Уже сама кража аппарата у Бардадыма было делом незаурядным, достойным внимания широкой общественности. А мне же надо, надо доказать этому искариотскому Павлуше, кого он, Иуда, променял на ту цаплю обскубаную. Чтобы он плакал, вот такими слезами плакал в подушку, мучался, страдал и каялся. А я в его сторону и не взгляну. Пусть кается! Пусть! Чтобы знал, как предавать друзей. Пусть плачет! И ради этого можно и рискнуть.

— Но, наверное, уже на той неделе придётся, — с надеждой сказал Антончик. — Сегодня же уже пятница, а мы не успеем и украсть, и всё остальное. А?

— Сегодня, — твёрдо сказал я. — Вот прямо сейчас и пойдём.

— И чего так спешить? Это же такая операция. Надо всё обдумать, рассчитать.

— Что там рассчитывать? Пойти украсть, и всё. Айда!

Я просто так сказал, не задумываясь. А вышло, будто наперёд всё знал, как в воду глядел. Антончику даже на шухере стоять не пришлось.

Бардадымово окно было открыто, на стене возле окна висел аппарат, и в доме и возле дома никого не было. Протягивай руку и бери. Я так и сделал. И мы с Антончиком огородами бросились к реке.

— Вот здорово! Вот, ей-богу! Вот, честное слово! — аж захлёбывался Антончик. — Никто бы из ребят не решился, а мы... Да что ребята, никто бы во всём селе. Никто бы вообще в мире... А мы... У Бардадыма! Скажи! Вот же ж... Правда? Ух!..

Антончика распирало от гордости.

И тут около речки мы внезапно увидели Павлушу.

Он сидел на берегу, на колене держал продолговатую фанерку и что-то мазюкал на ней кисточкой.

Завидев его, Антончик зыркнул на меня и оскалился:

— Гы! Художник!

Он знал, что мы поссорились, и хотел сделать мне приятное — старался изо всех сил: кричал, кривлялся и пританцовывал. Антончик сам дружил раньше с Павлушей, но после того, как он бросил Павлушу в тяжёлый час на бахче, когда мы играли в фараона, тот перестал с ним дружить. И теперь Антончик мстительно смеялся с Павлуши. Это было нехорошо, неблагородно, и не стоило бы поддерживать его. Но я поддержал. И тоже злорадо захохотал. Я, может, и не стал бы хохотать, если бы не та фанерка. Я сразу увидел, что это такое. То была крышка от посылки. На обратной ее стороне черным карандашом был написан адрес:

село Васюковка,

улица Гагарина, 7,

Гребенюк С. И.

У меня сердце тенькнуло, как я это увидел. Ну — всё! Эх ты! На Гребенючкиной фанерке рисуешь! На семейной, так сказать, фанерке. От посылки, которую им прислала какая-то их тётя Мотя. Скоро ты юбку её напялишь! Так получай же:

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Он посмотрел на меня долгим печальным взглядом, и столько в том взгляде было упрёка и горечи, что мне аж...

И ничего мне не аж! Можешь себе смотреть сколько влезет! И можешь себе рисовать на Гребенючкиных фанерках сколько хочешь. И вообще можешь. Но скоро ты узнаешь...

Я крепко сжал под рубашкой Бардадымов "Киев". Скоро...

— Ты тут, художник, краски переводишь, а мы...

— Цыц! — раздраженно перебил я его. — Пошли скорее.

— Да-да, приготовиться надо. Такая операция! — многозначительно, заговорщицки подмигнул Антончик, — и не мне, а Павлуше. Вот трепло! А впрочем, пусть посвербит Иуде. Он же страх какой любопытный, я его знаю.

С каменным лицом я прошёл мимо, даже не глянув на его фанерку, хотя мне очень хотелось увидеть что он там намалевал. Однако, на какую-то секундочку, я всё-таки искоса бросил взгляд и успел заметить, что он рисовал куст и возле него кусочек воды. Нашёл что рисовать! Хоть бы уже иву рисовал, с которой мы в речку прыгали. Ива хоть историческая. Я на ней рекорд поставил — с самой верхушки в воду сиганул. Никто ещё этот рекорд не побил. А то — куст... Хотя... Может, под тем кустом Гребенючка когда сидела. Дульсинея! Ну и гори ты вместе с ней!

Я был возбужден, и в сердце моём ещё не было страха перед тем, что будет мне за кражу. Этот страх появился лишь тогда, когда, забравшись в кусты, мы с Антончиком начали рассматривать аппарат. Это таки была машина будь здоров! Я хоть и мало понимал в фотоаппаратах, понял это с первого взгляда. Антончик разбирался в аппаратах больше меня. У него была ученическая «Смена», он ею делал снимки средней паршивости и считал себя большим специалистом. Он забрал у меня аппарат, начал крутить его во все стороны и, словно меня и не было здесь, восторженно бубоня себе под нос:

— Классный аппарат... Автоматическая экспозиция... Оптика... Ух, какая оптика! Затвор очень удобный. Такой плавный спуск!

Он то и дело прикладывал аппарат к глазу и наводил его то на меня, то сквозь куст куда-то вдаль. И всё время восхищенно ахал.

Мне стало противно. Я воровал, рисковал, мне, может, Бардадым руки и ноги повыдергает, а он здесь ахает, распоряжается, да ещё и призрак снимать, небось, собирается. И получается, что он герой, а я где-то побоку. Зачем оно мне тогда всё надо.

Нет!

— Отдай сюда! Снимать я буду! Ты мне всё покажешь, как надо делать, а я буду снимать. Давай!

Антончик с неохотой протянул мне аппарат.

— На! Только так сразу ты не научишься, тут месяцев надо парочку...

— Может, пару лет? — язвительно спросил я. — Умник какой! Сам же говорил, что здесь всё автоматическое, только наводи и щёлкай.

— Да ведь надо же знать, как строить кадр, как выбирать освещение и ещё много чего.

— Ага... строить кадр! Нам не на фотовыставку. Лишь бы призрак в том кадре был... И вообще — не зли меня, а то...

Антончик сразу присмирел и начал показывать мне, где что крутить, нажимать и как наводить. Я довольно быстро это усвоил. И для практики снял пейзаж реки, Антончика, корову на берегу и крупным планом свою грязную потрескавшуюся ногу. Больше снимать не стал, потому, что осталось всего десять кадров. Но и этой малости хватит, ведь вряд ли призрак станет долго позировать перед нами, хорошо, если повезёт щёлкнуть хоть один раз.

До ночи аппарат я спрятал в сене на чердаке. И мы с Антончиком пошли на кладбище в разведку. Надо было выбрать удобное место для наблюдения и определить пути подхода, чтобы избежать различных непредвиденных обстоятельств и досадных недоразумений. Потому что вы же знаете, что ночью на кладбище пугает всё: куст может показаться человеком, самая обычная кошка — чёртом (как сверкнёт глазами), а если не знать дороги и попасть ненароком в какую-то ямку, то и с ума сойти можно, думая, что в могилу падаешь. Итак, разведка в таких случаях абсолютно необходима.

Кладбище наше на краю села. С улицы оно отгорожено высоким сплошным забором, посреди которого стоят тяжеленные дубовые ворота, всегда запертые на большой висячий замок («Чтобы покойники не разбежались», — шутит дед Салимон). Но если бы покойники действительно хотели разбежаться, то могли бы сделать это запросто, потому загорожено кладбище было только со стороны улицы, со всех остальных сторон никакой ограды не было. Открывали ворота очень редко — только когда кого-то хоронили. И тогда, открытыми, они выглядели необычайно торжественно и значительно — то были ворота, отделявшие этот мир от того, живой, подвижный, шумный мир от мира мёртвого, неподвижного, молчаливого...

А так, каждый день, у ворот был обычный, будничный, совсем не кладбищенский вид. Может, потому, что на них висел почтовый ящик. Кто и когда его повесил, я не знаю. Но висела он давно. И повесили его, видимо, потому, что больше здесь повесить было негде — на всю длиннющую улицу кругом только низенькие плетни да жердины. А почта со вторым ящиком была на противоположном краю села: за три километра отсюда.

По поводу почтового ящика дед Салимон тоже шутил, говорил, что туда можно закинуть письмо на тот свет. «И дойдёт! Быстрее, чем до Жмеринки».

И ещё у ворот тех был некладбищенський вид, может, и от того, что за ними, чуть правее, ближе к дому деда Салимона (подворье деда граничило с кладбищем) росла огромная сосна, и где-то на середине её голого ствола, там, где он искривлялся и от него отходили в сторону два сучка, — было гнездо аиста, построенное, конечно, не без дедовой помощи. По поводу этого гнезда дед Салимон тоже шутил.

«Это — говорил он, — не просто аисты. У них соцсоревнование с костлявой. Она, вишь, людей косой подсекает, а они всё новых свеженьких младенцев подбрасывают. И человечество всё время растёт. Уже под три миллиарда подошло. А в двухтысячном году будет шесть. Смерть отступает, жизнь побеждает».

И как всё-таки дед Салимон мог без конца шутить, ежедневно видя перед носом кресты и могилы! Неприятное это, однако, соседство. И ещё тот страшный Горбушин склеп почти у самого дедового порога. Крайние две дедовы вишни своими ветвями касались стен часовни.

Конечно, удобнее всего добраться до Горбушиной могилы через огород и сад деда Салимона. Не идти же с поля через всё кладбище.

Дома у деда как раз никого не было. Дед на бахче, а баба на реку пошла, на пляж (к ним племянник с детьми из Москвы приехал, мы видели, как она их повела). Можно было спокойно продумать и проследить маршрут на местности. Значит, так: с улицы заходим не к деду Салимону, а сначала к Карафольке (так удобнее, потому что у деда плетень, зацепиться можно, а у Карафольки жерди), потом по Карафолькиному огороду в дедову картошку, мимо свинарника, перелезаем через ограду и мимо ульев в сад (вот только бы ульи не перекинуть, а то плохо будет). В саду залезаем в кусты смородины, и всё. Отсюда Горбушина часовня — как на ладони. И главное — мы даже не на кладбище, а в саду, возле людей. В доме не только дед с бабой, но и гостей полно, племянник с женой и двое малышей. Следовательно, ничего страшного. Не сравнить, как мы с Павлушей деда Салимонового родственника-запорожца ходили откапывать или в Киеве в Лавру. Я повеселел.

— Будет порядок! Пойдём, Антончик! Нужно немного подремать, чтобы к ночи не сморило.

Мы полезли на улицу. И здесь встретили Карафольку, который шел домой. Он держался рукой за лоб, и лицо у него было такое, будто только-только лимон проглотил.

— Ой ребята, — воскликнул он, — там такое делается, такое делается! У Бардадыма кто его «Киев» спёр. Он уверен, что пацаны. Прибежал к нам. «Кто, — кричит, — взял?» И аж трясётся. «Признаетесь, — кричит, — прощу. Не признаетесь, — кричит, — найду, руки-ноги повыдёргиваю.» И, по-моему, Ява, он на тебя думает.

Меня всего вдруг окутала какая-то вялость и слабость. И руки-ноги будто уже не мои, будто их уже повыдёргивали.

Карафолька отнял руку ото лба. На лбу сияла огромезная синяя шишка.

— Что это у тебя? — спросил Антончик.

— Да... — замялся Карафолька. — Споткнулся обо что-то и упал... А ты Ява, ему лучше на глаза не показывайся, серьёзно... Ну, я пойду, приложу что-нибудь холодное, потому что... — Он скривился и, схватившись уже обеими руками за шишку, шмыгнул в свой двор.

Какое-то время мы молча шли по улице. У Антончика глаза были, как у того кота, которого загнала на грушу злая собака. Он уже несколько раз вздыхал, и я чувствовал, что он сейчас что-то скажет. И он сказал:

— Слушай, Ява, а может, признаться... И отдать ему аппарат, потому что, знаешь... А?

Он всё таки был боязливый, этот Антончик Мациевский Я не мог говорить, потому что еще не справился с той вялостью. Только отрицательно покачал головой.

— Как хочешь. Мне то что... — пожал плечами Антончик. — Я просто хотел тебе как лучше. Потому что, знаешь...

Это он намекал, что ведь я украл аппарат, и мне отвечать, а его, мол, хата с краю. Вот уж!..

Павлуша все-таки никогда бы так не сказал.

Я взглянул на Антончика, как на мошку, и процедил:

- Раз ты сдрейфил, я и сам могу.

Антончик замахал руками:

— Вот, ты сразу! Какой горячий! Уже и слова сказать нельзя. Это я просто так. Мы же завтра утром отдадим, так что... Это Карафолька, дрефло, паникует... Где встретимся?

— У клуба, в одинадцать...

— Всё! Ясно! Я даже и ложиться не буду, чтобы не проспать... Ну, до вечера! — И он побежал к своему дому, петляя и оглядываясь, словно за ним кто-то гнался.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33413

Переводчики: Dadana, Oxania, CrazyOod