Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 5. Привидение. Внимание! Снимаю!

Глава 5

Привидение. Внимание! Снимаю!

Дома дед Варава встретил меня словами:

- Тебя Гришка зачем-то спрашивал, Бардадым. Сказал, как придешь, чтобы к нему зашел.

Как часто бывает в минуты опасности, я даже не испугался. Просто всё во мне напряглось, и в голове юлой завертелась мысль — что делать? Надо немедленно забрать с чердака аппарат и бегом из дома.

— А, — безразличным тоном сказал я. — То он хочет ехать вечером по рыбу. Из-под фонаря. Что-то там такое изобрёл, хочет испытать.

— И компании, лучше тебя, не нашёл? — скосил на меня глаз дед.

— Я знаю, — пожал я плечами. — Просто, наверное, лодка у него легкая, а помощника надо... И чтоб весил немного, и в рыболовстве понимал...

Ой, только бы не завраться! Дед мой враньё за пять километров чует. Надо не давать ему расспрашивать, самому что-то спрашивать.

— А вы, деда, не знаете, у нас на чердаке где-то было... такое... ну... чтобы фонарик к корме приделать? Вот я полезу найду.

И, не дожидаясь дедова ответа, быстро покарабкался на чердак. Сердце у меня уже телепалось, как свиной хвост. Быстрее-быстрее-быстрее! Что, если Бардадым сейчас опять придет!

Я выхватил аппарат из сена, сунул под рубашку и полез вниз.

— Ой, что-то живот заболел! — скривился я, отворачивая свой живот с аппаратом от деда. И, не давая ему опомниться, шмыгнул мимо него за сарай, а там, не разгибаясь, между подсолнухами и кукурузой на улицу и — за село, в лес...

До позднего вечера, пока совсем не стемнело, бродил по роще, по степи, по кустам вдоль реки.

Плохо мне было, очень плохо. Я был как тот трусишка-заяц, мне даже казалось, что у меня уши шевелятся, когда я, озираясь, прислушивался к малейшему звуку, чтобы не попасться кому на глаза. И как те воры живут на свете? Это же не жизнь, а мука адская! Всё время прятаться, ждать, что тебя вот-вот схватят, всё время думать о своём преступлении, ни минуты не иметь спокойной. Бедные воры! Несчастные люди!

Когда уже совсем стемнело, я украдкой, вдоль забора направился к клубу. Я специально назначил Антончику встречу возле клуба, потому что на клубе есть часы. Нам жеж надо было ровно в двенадцать. А у меня часов не было. А воровать где-то ещё и часы — это было уже слишком.

Возле клуба — никого. Сегодня пятница, и ни кино, ни танцев в клубе нет. У нас кино трижды в неделю — по вторникам, четвергам и субботам, а в воскресенье танцы. Часы показывали четверть одиннадцатого. Я залез в кусты напротив клуба и стал ждать. В одиннадцать Антончик не пришел. «У него же тоже нет часов, ничего страшного, ещё есть время», — решил я.

В четверть двенадцатого Антончика не было. «Видно, не может выйти из дома, ждёт, пока позасыпают», — решил я.

В полдвенадцатого из тёмной улицы послышались шаги. Он?!

Нас-с оставалось только тр-рое... — в полголоса пропело из темноты. То возвращался из чайной подвыпивший Бурмило.

И снова тишина.

Без четверти двенадцать. Мимо клуба озабоченно пробежала чья-то собака.

Антончика не было.

Не пришёл. Испугался. Нет, Антончик — это не напарник.

Павлуша пришёл бы обязательно.

Эх, был бы со мной сейчас Павлуша! Совсем было бы другое настроение...

Ждать больше нельзя. К деду Салимону отсюда идти минут десят, не меньше.

Я вылезаю из кустов, разминаю застывшие ноги и ещё раз, с какой-то последней надеждой, всматриваюсь в темноту. Может, всё-таки идет Антончик... Нет, нету.

И я отправляюсь.

Иду по улице и отчего-то спотыкаюсь на ровном месте.

Эх, был бы со мной сейчас Павлуша! Совсем было бы всё по-другому.

И чего ему не хватало? Так же нам хорошо было вдвоём. Так же мы красиво мечтали вдвоем про ту всемирную славу... И столько усилий на получение её потратили напрасно... И вдруг он бросил меня и пробивается к славе сам. Ну разве это не измена? А что, если он действительно станет великим художником? Разве это по-товарищески? Он станет великим художником, лауреатом. А я останусь этаким шутом, что только кипит и булькает, а толку никакого.

Вот и сейчас. Ну куда я иду? И зачем? Иду фотографировать привидение. На Горбушину могилу. Смех! Поверил, что душа и ум человеческий по законам физики превращаются в призрак. И кто это сказал? Тоже ещё классик выискался! Философ-теоретик! Антончик Мациевский, дрефло и ничтожество.

Какие там привидения! Никаких привидений у нас и близко нет. Подумаешь, в Англии. За рубежом, у империалистов, действительно всё это может быть — у них и ку-клукс-клан, и гангстеры, и негров убивают, и привидения, конечно... А у нас — наука, космонавты, пионерская зорька и зарядка по радио.

Так что — не идти, может?

Эх, если бы можна было...

Так завтра же ребята узнают — засмеют. И для чего же я тогда аппарат воровал? Всё равно уже Бардадым конечности повыдёргивает.

Пойду. Конечно, никаких привидений там нет, но, для очистки совести, пойду.

Погода испортилась. Поднялся ветер. По небу резво бежали тёмные клубчатые облака. И полная луна, что полчаса назад озаряла всё вокруг, теперь едва просвечивала сквозь облака светлым пятном, а то и исчезала совсем.

Но я подумал, что плохая погода — для привидений как раз хорошая погода. Во всех книгах привидения появляются именно во время непогоды, когда воет ветер, хлещет дождь, озорничает буря...

Пригнувшись, я пролезаю между жердинами и, по-журавлиному переставляя ноги (чтобы меньше шуршать), осторожно иду Карафолькиным огородом. Вот уже и дедова картошка.

Тихо. Все спят. Только в доме деда Салимона кто-то заливисто, с выкрутасами храпит: то густо и скрипяще, как старая лесопилка, то высоко и тоненько, словно лобзиком выпиливает. Видимо, племянник-москвич. Слишком уж сложно, интеллигентно, по-городскому. Из свинарника ему в тон подхрюкивает свинья. Я даже развеселился от этого дуэта. И стало мне не страшно нисколько. Чего я, дурак, боялся? Вот сейчас дойду до часовни, минут пять подожду, щёлкну несколько раз часовню, чтобы у ребят никаких сомнений не возникло, что я здесь был, и пойду домой. Заранее снял с объектива крышку, поставил палец на кнопку затвора. Чего там ждать пять минут? Можно и сразу щёлкнут и идти домой. Вон люди уже десятый сон видят, а я, как дурак, в непогоду (иш, какой ветер!) по кладбищу слоняюсь. Придумал! Сотворил! Павлуша и бровью не поведёт. Только хмыкнет пренебрежительно: «Подумаешь, кладбище! Ах, как оригинально! Вроде мы с тобой не ходили выкапывать деда Салимонового предка-запорожца из могилы и в Киеве в Лавре не были ночью. Постеснялся бы!»

И мне действительно стало стыдно, что я так неинтересно, неоригинально придумал.

Не буду, конечно, ждать ни минутки. Дойду до часовни и сразу назад.

Я миновал свинарник, перелез через ограду и, щупая перед собой руками, чтобы не опрокинуть ульи, двинулся в сад.

Вон уже в конце сада вырисовывается на фоне неба Горбушина часовня.

И вдруг... Вдруг холодные скользкие мурашки потащили мою душу по спине вниз, в пятки. Да и в пятках душа моя не удержалась, выскочила и ушла в землю. Я оцепенел без души, пустой, как бубен. Ничего во мне не было, ничегошеньки. Кроме ужаса.

У Горбушиного склепа стояло... белое привидение. Белое привидение без головы. Стояло, гневно размахивая руками. А из склепа слышался приглушенный стон. Я тряхнул головой. Призрак не исчез. Я протёр глаза рукой.

Привидение было на месте. Старый казацкий казначей Захарко ходил вокруг могилы своего коварного убийцы и мстительно грозил кулаком.

Я ущипнул себя за руку (может, я сплю, и это мне грезится). Больно. Нет, не сплю.

Привидение стояло, трагически размахивая руками. Белое. Без головы. Я видел его очень чётко на чёрном фоне часовни. А то тёмное возле шеи — это же, наверное, пятна крови.

Вдруг показалось, что он приближается ко мне, А я не мог сдвинуться с места от страха. Прошла секунда, две, три... Нет, не приближается. Ходит возле часовни и грозит кулаками. А сквозь шум ветра явно слышен из-под земли стон и плач сотника Горбуши.

Я уже готов был броситься наутёк, но вспомнил про фотоаппарат, который держал в руке.

Снимай, дурень, это же то, ради чего ты шёл!

Снимай, ну!

Это же...

Я поднёс аппарат к глазу, навёл на привидение и щёлкнул. Ну, сейчас исчезнет. Но привидение не исчезало.

Это противоречило всем моим знаниям о привидениях. И тут мне стало совсем жутко. Я начал понемногу пятиться к ульям. А глазами прикипел к привидению, не отводя от него взгляд. Я не мог повернуться к нему спиной. Мне казалось, что тогда он бросится на меня сзади и схватит руками за горло. Это закон. К призракам нельзя поворачиваться спиной. Они этого ужасно не любят.

Только стукнувшись задом об улей и услышав, как угрожающе загудели в нем пчелы, я на мгновение оторвал взгляд от привидения, чтобы наметить путь к бегству. Так же пятясь, я ощупью перелез через ограду.

И уже когда зашёл за свинарник, только тогда, в последний раз бросив взгляд на привидение, развернулся и дал стрекача.

Забор я перепрыгнул с ходу, даже не задев верхней жердины. Такому прыжку мог бы позавидовать колхозный жеребец Электрон.

Я бежал по улице, всё время оглядываясь, не гонится ли за мной призрак старого Захарка. И порой мне казалось, что сзади в темноте что-то белеет. Тогда я включал сверхзвуковую скорость, потому что даже ветер в ушах не свистел.

Я не пошёл, конечно, спать в дом, но и на улице оставаться побоялся. Залез в сарай, где стояла наша корова Контрибуция, и зарылся с головой в сено. Мне надо было, чтобы рядом была живая душа, пусть даже коровья. Меня успокаивало её сонное дыхание. Под этот дыхание я и заснул наконец.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33414

Переводчики: Dadana, Oxania