Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 6. Иду к Бардадиму. Бей! Нокаут! Мой триумф

Глава 6

Иду к Бардадыму. Бей! Нокаут! Мой триумф

И странно, несмотря на такие страшные переживания, мне ничего-ничегошеньки не снилось в ту ночь, и я спал как убитый. Только заснул, как сразу и проснулся. Уже было утро, и мать доила Контрибуцию. Когда я зашевелился, она сразу увидела меня и не удивилась. И не ругала. Только спросила насмешливо:

- Ну, как рыба? Что-то не вижу.

Дед таки поверил моей лжи про ночную рыбалку с Бардадымом, а тот вечером так и не приходил.

— Да... — махнул я рукой: мол, не спрашивайте, нечем хвастаться, и, выбравшись из сена, боком, пряча под рубашкой аппарат, шмыгнул мимо матери из сарая.

К Бардадыму! Немедленно! Пока он не пришёл. Потому что подумает, что я таки на самом деле украл. Может, уговорю. Всё ему объясню. Всё-всё! Там же, в аппарате, доказательство. Ой, только бы получилось что-то на плёнке. Только бы получилось.

В голове у меня все вертелось, прыгало и переворачивалось...

Бардадым, фыркая, умывался во дворе у колодца.

Я тяжело вздохнул и решительно подошёл к нему.

- Гриша!

Он поднял ко мне мокрое лицо.

Я протянул ему аппарат.

— Бей, Гриша! Бей! Это я твой аппарат украл. Бей! — Я подставил ему свою морду и зажмурился, ожидая удара. Но удара не было.

— Для чего брал? — пробасил Бардадым.

— Привидение ночью снимал... На Горбушиной могиле.

— Снял?

— Снял.

— Врёшь!

— Во! — чиркнул я себя ладонью по шее.

— Ну-ка, пойдём проявим.

— Пойдём, — пискнул я, еще не веря, что так легко обошлось.

На ходу вытираясь полотенцем, Гриша повёл меня в сарайчик, где у него была оборудована фотолаборатория.

Затем в полной темноте, что аж глаза болели таращиться, он что-то щёлкал, шуршал плёнкой, хлюпал в каких мисочках. Я только догадывался, что он достает из аппарата плёнку и пихает её в проявитель, промывает и снова пихает в фиксаж.

Я с трепетом ждал.

Неужели ничего не будет?

Наконец он открыл дверь сарайчика и вышел, держа в руках мокрую плёнку. И сразу поднёс её к глазам, разглядывая.

— Ну что? Что? Что? — аж подпрыгнул я от нетерпения.

— Да тише! — он сперва морщился и жмурил глаза, вглядываясь в пленку. И вдруг воскликнул:

— Есть! Вот чёрт!.. Есть!.. Побей меня гром, что-то есть! Вот чёрт!..

Лицо у него было по-детски растерянное.

— Дай! Дай! — схватил я его за руку.

И он, который обязательно дал бы мне за такое леща, покорно склонился, показывая мне плёнку.

Ой! Есть! Таки есть! Правда, не очень чётко, даже очень не чётко, но есть! Видно белое очертание Горбушиной часовни (негатив же!) и на нем темный силуэт — туловище, руки, а головы нет...

Меня вдруг охватило такое чувство, что я и пересказать не могу. Вот есть русское слово «восторг». Так вот именно этот восторг меня охватил. Потому что в нём есть это «вос», который будто вверх поднимает. А мне показалось, будто я стою уже не на земле, а на какой-то воздушной подушке (как вот те современные корабли). И эта подушка растёт и поднимает меня все выше и выше.

Мамочка моя! Неужели же это я сделал такое, чего никто в мире еще не делал! Сфотографировал привидение, живое привидение сфотографировал!

— Ну-ка, рассказывай, как это было! Только не ври, потому что... — Бардадым поднес мне к носу свой кулачище. Но я спокойно отвёл его от своего носа. Чего мне бояться? Чего бы это я врал?

И я рассказал Бардадиму всё напрочь, даже как наперегонки храпели племянник-москвич и свинюка.

— Чертовщина какая-то! Привидение! — пожал плечами Бардадым — Какое к чёрту привидение? Нет никаких привидений! Какие могут быть привидения? Люди в космосе летают, а ты — «привидение».

И тут я ему выдал суть теории о вполне научном перевоплощении по законам физики ума и души человеческой в привидения.

— Тю! — сказал Бардадым. — Ерунду какую-то порешь — в купе не держится.

Но в глазах его убежденности не было. Скорее была неуверенность и смущение. Бардадым, честно говоря, не был отличником. Он больше умел работать руками, чем головой. Что-что, а академиком он не станет — это точно.

— А что же тогда это такое, если не призрак? — спросил я.

— Бес его знает! Может, кто-то переоделся, чтобы тебя напугать.

— А голову куда дел? Отрезал на время? И ног не было. Он как будто в воздухе витал... Я же видел.

— Ну, вот пусть плёнка высохнет, напечатаем — будет виднее.

Неожиданно из-за плетня показалась голова Антончика Мациевского.

— А? Что? Есть что-то? Есть? — криво усмехнулся он. Я бросил на него убийственный взгляд и отвернулся.

— Ну чего ти? Чего? Меня мать не пустили. Клянусь. Что я — виноват? Заперли в доме. Клянусь.

Я молчал, не глядя на него. Тогда, обращаясь к Бардадыму, он снова спросил.

— Есть что-то? Есть? Да? Гриша!

— Да есть, — неохотно отозвался Бардадым. — Похоже на привидение, но кто его знает...

— Я гляну. Можно, я гляну? Ну, пожалуйста, пожалуйста! Я гляну. Можно?

Он так просил, что даже у меня не хватило духу отказать ему.

— Иди, — сказал Бардадым. — Только руками не лапай. Вот так бери двумя пальцами за край.

Вытянув шею, Антончик благоговейно глянул на плёнку.

— У-у! Точно! У-у! Привидение!

И вдруг рванул со всех ног с двора.

— Ты куда?

— Сейчас! — уже с улицы крикнул он.

Минут через десять у Бардадыма во дворе было полно народу. Все ребята с нашего края села сбежались сюда: и Вася Деркач, и Коля Кагарлыцкий, и Степа Карафолька, и Вовка Маруня... Не было только Павлуши...

Воробьями прыгали они вокруг Гришки Бардадыма и отпихивая друг друга, без умолку кричали:

— Ану-ну!

— А дай я!

— Да пусти, я гляну!

— Да я сам ещё не рассмотрел.

— Ух ты! Вот это да!

— Гляди-и!

— Ох ты!

Наконец плёнка подсохла, и Бардадым пошёл печатать снимки. Я потащился в сарайчик вслед за ним, хоть мне там и нечего было делать. Ребята почтительно расступились, давая мне дорогу. Вася Деркач сунулся было и себе за мной, но Бардадым, пропустив меня, молча отодвинул Васю и закрыл дверь. Гордость наполнила меня до краев и даже перехлюпнулась через край. Я с Бардадымом, а вы все — «отвали!» (как говорил Будка, наш киевский приятель).

Бардадым заложил пленку в увеличитель, включил его — негативное изображение отразилось на фотобумаге. Выключил и положил фотобумагу в ванночку с проявителем. И в неестественном цирковом свете красного фонарика я вижу, как на фотобумаге начинает проступать настоящее изображение тёмной Горбушиной часовни и белого привидения на нём. Сердце мое на мгновение остановилось, а потом забилось с двойной скоростью.

Есть! Есть фотография привидения! Пусть теперь кто-то скажет, что я вру. Во! Во! Вещественное доказательство! Самому Келдышу, президенту Академии наук, покажу, если надо будет! Ур-ра!

Когда мы вынесли ещё мокрое фото на улицу и показали ребятам — говорить ребята уже не могли. Они только молча переглядывались круглыми петушиными глазами и удивлённо вытягивали свои рожи.

В боксе это называется нокаут. Это когда противник от сокрушительного меткого удара шлёпается на землю и лежит кверху копытами, как неживой...

Такого триумфа перед ребятами уменя ещё не было никогда. Даже когда мы вот с Павлушей выделывали разные штуки, то я всё-таки делил славу с ним. И для меня это была не целая слава, а полслави. Только теперь я понял, что настоящая слава неделима. Настоящая слава — это когда ты сам, один пьешь ее полными бочками, не давая никому ни капли. Вот наслаждение! Вот счастье!

Эх, как жаль, что нет сейчас здесь этого иудского Павлуши! Вот бы закрутился юлой, вот бы запрыгал, как карась на сковороде. И где он ходит, черти бы его побрали? Видимо, водит где-то кисточкой по бумаге, мазила несчастный. Ну, ничего, он сегодня всё равно узнает рано или поздно.

Все равно!

Я представил себе, как это всё будет, и мне стало искренне, от души его жаль. Как он будет переживать!

Но - сам виноват.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33415

Переводчики: Dadana, Oxania