Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 8. "Два цвета мои..." "Кыш отсюда!" - говорит мне Павлуша. Вторая атака бабы Мокрины

Глава 8

«Два кольори мої...» «Вон отсюда!» — говорит мне Павлуша. Вторая атака бабы Мокрини

Теперь главная моя задача состояла в том, чтобы, пока я на коне (потому что вы же знаете, в жизни всё бывает), о моём всемирно-историческом подвиге как можно быстрее узнал Павлуша. Чтобы как можно быстрее он раскаялся в своей измене, заплакал, чтобы я мог его простить и мы помирились. Потому что, честное слово, мне уже надоело... Но как сделать, чтобы он узнал? И не видно его нигде. Конечно, кто-то из ребят ему всё-таки расскажет. Но когда? Это может быть и завтра, и послезавтра, и через три дня. Не просить же кого-то специально. И не идти же самому докладывать.

Во! Гребенючка! Надо действовать через неё. Надо как-то невзначай ей все рассказать, а уж она ему расскажет точно. Главное — ненароком. Чтобы она не догадалась, что специально.

Гребенючка жила на длиннющей улице Гагарина, которая вела от автобусной остановки аж до реки.

Попрощавшись с ребятами, я побежал на ту улицу. Гребенючку я увидел еще издалека — она с сапкой возилась в огороде.

Беззаботно помахивая прутиком, я прошел мимо её двора, на неё даже не взглянув, отвернувшись в противоположную сторону.

Главное — ненароком. Чтобы она не догадалась... Миновав несколько домов, я повернулся и пошёл обратно.

Она меня не видела.

Дойдя до автобусной остановки, я снова пошёл по улице. Теперь я уже тихо насвистывал что-то бодренькое.

Она не слышала. Потому что даже не подняла головы.

Пройдя несколько домов, я повернул обратно. Теперь я насвистывал уже громче.

Она, однако, не слышала.

Дойдя до автобусной остановки, я снова повернул назад.

Главное — ненароком, чтобы она не дога... Я уже вслух пел песню:

Два кольори мої, два кольори,

Оби на полотнi, в душi моїй оба.

Два кольори мої, два кольори,

Червоний — то любов, а чорний — то журба.

Что — не может человек идти и петь? А если у него настроение хорошее! Очень просто!

Она только размахивала сапкой — аж мелькало. Словно это не я пою, а лягушка квакает.

Когда я в восьмой раз ненароком проходил, напевая, по улице, её соседка, тетя Ульяна, вышла на порог и из-под руки глянула на меня. И смотрела долго, пока я не скрылся с глаз.

А Гребенючка даже не шелохнулась в мою сторону. Позакладывало ей, что ли? Глухая тетеря! Я же так целый день буду ходить.

Я взял комочек и ненароком бросил в неё. И попал по ноге. Она не распрямилась, только голову повернула:

— Ты чего?

— Ничего, — спокойно сказал я и невзначай спросил: — А что ты делаешь?

— Танцую! — ответила она, продолжая полоть.

— А я сегодня ночью на кладбище был... — начал я.

— Ну и дурак, — сказала она и повернулась ко мне юбкой.

— Ах ты ж зараза! — ненароком (вот уж, честное слово, случайно) сказал я, схватил комок и швырнул в ту юбку. А что бы, ну что бы вы сделали, если бы над вами так издевались?

И тут вдруг позади услышал:

— С девочками дерёшься? Александр Македонский! Я порывисто обернулся.

За несколько шагов от меня стоял... Павлуша. Ох уж ты! Ну!

— А чего ж? А чего же она обзывает! — воскликнул я.

— А чего ты ко мне лезешь? Чего? — воскликнула Гребенючка. — Я тебя звала? Ходит тут, ходит, посвистывает, поёт... «Два кольори мої, два кольори», «Червоний — то любов…» Девять раз прошёл. Чего, спрашивается? Чего?

Значит, видела! Все видела, змея, а притворялась, будто не замечает!

И ещё — «червоний — то любов...» Вишь ты, на что намекает!..

Павлуша смотрел на меня какими-то совершенно белыми глазами.

Он уже, наверное, думает..

Да нужна она мне!

Да триста лет!

— Да я же... Я же хотел...

— Иди отсюда! — глухо сказал Павлуша.

— Я... я могу уйти... Такие... Но ты... ты... — мне не хватило слов. — Я, может, сегодня сфотографировал привидение... Вот! Впервые в истории... Вот! А ты... ты можешь рисовать кустики и цветочки хоть двести лет. Альфрейщик!

Я повернулся и пошёл по улице в сторону реки.

Я шёл, не разбирая дороги.

Тысячи кошек царапали моё растерзанное сердце.

Вот такого хлебнул я от своей несчастной, своей коварной неверной судьбы. Так она подшутила надо мной. Такую прихотливую дулю мне свернула. Вот уж действительно — у кого доля, а у меня дуля. Одна буквочка, а сколько в ней насмешки, сколько стыда и позора.

Шёл же я с тем, чтобы ненароком рассказать этой проклятой Гребенючке о своём подвиге, чтобы она пересказала Павлуше, чтобы он заплакал, каясь, и чтобы мы помирились.

А что вышло?

Вышло, что он мне сказал «иди вон», как самому злейшему врагу.

И пропасть, что пролегала между нами, стала ещё глубже и страшнее — так просто не перепрыгнешь Срываются из-под ног огромные валуны и с грохотом летят в ту пропасть. А на дне её, словно Терек в Дарьяльськом ущелье, ревёт и бурлит река слёз моих невыплаканных (потому, что не умею я плакать). А сам же, сам же виноват! Не кидал бы те комочки ей в юбку, так она «дураком» меня бы не назвала! И Павлуша бы тогда ничего, и она бы тогда не сказала, что я к ней пристаю, что девять раз прошёл. А он теперь чёрт-егобатькузнает-что думает. Думает, наверное, что я влюбился в неё и хочу отбить её у него. Он же знает, что я люблю Вальку Малиновскую, ту, что в Киеве. Танцовщицу стройноногую, что в балерины готовится. На черта же мне его Гребенючка?! Ну на черта?

Ага, доказывай теперь, раз так вышло. Какие у него глаза были! Дай ему тогда пистолет в руки — убил бы, наверное.

А день какой!

То целую неделю облачно было, дождик моросил, забыли уже, как солнце выглядит, не купались ни разу.

А теперь! На небе — ни облачка. Солнышко радостно улыбается в свои усы лучистые. Теплый ветерок дует — как мать нежно гладит ласковой рукой.

Про такую погоду дед Салимон всегда говорит: «Вот погода! Те, что умерли, каются».

А мне наоборот - умереть хочется: такое настроение.

Интересно — плакал бы тогда Павлуша? Пожалуй, что нет. Конечно, не смеялся бы. Серьёзным был бы для приличия. Губы так вот сжимал бы, как он умеет, когда ему Галина Сидоровна накачку дает. Но не плакал бы. Шёл бы за гробом моим в паре с Гребенючкой, косился на неё и думал: «Хоть бы скорее кончились эти похороны, да пойти бы рисовать её портрет».

А я по законам физики превращусь в привидение и тёмными скверными ночами буду витать на кладбище над могилами. О господи! Как это грустно и неинтересно без конца и края всё время витать на кладбище.

Неужели правда призраки витают только на кладбище?

Хоть бы на стадионе во время футбола, так ещё полбеды, а на кладбище... О-о-о... Как это плохо! Всегда видеть перед собой кресты и могилы! Это ужасно! Можно сойти с ума. Я не хочу быть призраком. Лучше просто так умру, чтобы не было ничего.

— Чего грустишь, сынок? Чего такой невесёлый? — услышал я вдруг тихий голос и вздрогнул. Поднял голову — навстречу мне шла баба Мокрина. Тю! Только: «чтобы вас черви сточили», и вдруг «сынок» — голос медом сочится.

— Понимаю, понимаю тебя, милый, душа твоя в смущении, в смятении. Мысли суетные, мирские уступают место мыслям высоким, духовным. О жизни и смерти, о сути всего сущего...

Мне стало жутко — она будто читала мои мысли.

— Не тревожься, ангел, радоваться, а не грустить надо. Ведь именно тебе явилось видение, тебе сей знак, на тебя перст указующий. Именно тебя выбрали. Значит, ты не такой, как все.

Я нахмурил брови — иш, куда заводит! Она сразу заметила это.

— Ну чего надулся, как мышь на крупу? Думаешь, баба тебя агитирует, хочет в монахи записать. Да упаси боже! Будь себе пионером, играй на барабане, труби в горн. Когда же его на барабане поиграть, как не в твои годы... Но... не так оно в жизни просто, как кажется, как по радио вот говорят. Ещё очень много чего люди и не знают. Вот видишь, ты призрака живого сфотографировал... И кто его знает, может, кто-то когда-то докажет, что есть высшая сила, которую мы, старые люди, называем богом. Так нельзя, сынок, еще не зная ничего, хаять то, во что люди веками верили. Пока что вся история точно по библии идёт. Вот ты не читал же, сынок, библии? Не читал?

Я отрицательно покачал головой. Стыдно признаться, я еще «Миколу Джерю» не читал, которого по программе надо, не то что библию.

— Вот видишь, а кричишь — «Передайте привет Варваре-великомученице!» Ты бы спросил сперва, что это за Варвара, чего она великомученица, за что муки приняла и сколько людям помогла. Господи, сохрани и помилуй! — Бабка перекрестилась.

У меня голова шла кругом. Я почувствовал, как твердый материалистический грунт, на котором я стоял всю свою сознательную пионерскую жизнь, зашатался подо мной. Не то, что я сразу поверил в бога. Нет! Но какая-то неуверенность скользким червём заползла в мою душу, беспокойство и растерянность овладели мной.

Я почувствовал, что если сейчас не перебью бабу Мокрину, позволю ей говорить дальше, не спрошу её о чём-нибудь, то может произойти страшное — мир перевернется для меня, и я стану другим, не таким, как прежде, не таким, как все ребята. И страх меня охватил великий.

— Баба, — сказал я, еще не зная, что спросить, и боясь, что она снова заговорит. — Баба... А скажите-ка мне, бабушка, пожалуйста...

— Что? Что, голубчик? — беззубый бабин рот растянулся от уха до уха в льстивой улыбке.

— А скажите... а привидения только на кладбищах бывают? А?

Но она не успела ответить. Издали, с конца улицы, раздался крик моей сестрёнки Яришки:

— Ява-а! Иди, тебя дед зовё-ёт!

Я с облегчением пожал плечами, мол, извините, зовут.

— Ну, беги, беги, — кивнула бабка головой. — И заходи ко мне. Я тебе всё расскажу, что тебя интересует. И яблочками тебя угощу. Знаешь, какие у меня яблочки. А фотографию ту принеси. Я её показать хочу...

— Ага! — бросил я уже на ходу и побежал. Я так от привидения не убегал, как от бабы Мокрины. Дед Варава встретил меня неприветливо:

— Где бегаешь, не позавтракав, ветрогон? Черти теба носят! Всё остыло.

И, уже хлопоча у стола, скосил вдруг на меня своё мутное, но всевидящее око:

— Ты что там опять такое устроил? А? Говорят, сатану какого-то открыл? Нечистую силу какую-то фотографировал... Ой, гляди, доиграешься... Заберут тебя в приют, в лагерь для несовершеннолетних... Головы людям брехнёй какой-то морочишь...

— Да, деда!.. Да слово чести!.. — И я, захлебываясь, рассказал деду всё, как было.

Дед выслушал внимательно, не перебивая, долго рассматривал фотографию, потом покачал головой:

— Насчёт физики, насчёт Ломоносова не скажу, не знаю. А насчёт привидений — юрында... Не верю. Потому что сам когда-то в детстве... с ребятами...

— Ну-у?! И вы?! И что?!

— Так что ж... Ничего. И не один раз — трижды ходили.

— Но ведь фото!

— Ну что, видимо что-то там в плёнке засветилось... Или, может, кто-то из ребят пошутил, разве я знаю...

— Нет! — убеждённо сказал я, потому что точно знал, что не засветилось, потому что тогда бы и в глазах у меня засветилось. И из ребят никто не шутил — гарантия.

— Ну, не знаю уж, что там такое, — рассердился дед. — Но не привидение! Восемьдесят лет живу на свете и ни одного привидения не встретил, а оно только с горшка соскочило и уже, вишь... Если бы по твоим законам физики все после смерти превращались в привидения, то столько бы их уже за все время развелось — негде было бы курице клюнуть.

— Да, думаете, оно мне надо! — воскликнул я. — И сам не хочу, но ведь.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33417

Переводчики: Dadana, Oxania