Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 19. Полковник Соболь. Снова старший лейтенант Пайчадзе

Глава 19

Полковник Соболь. Снова старший лейтенант Пайчадзе

Когда я неожиданно выскочил наконец на поляну к той арке и шлагбауму, освещённых фонарём, то как-то не сразу понял, что уже приехал.

Часовой заметил меня и окликнул:

— Стой! Кто идёт?!

Я подъехал вплотную к шлагбауму.

— Мне начальника... Главного... Пожалуйста... Очень надо. Немедленно... — я колебался, говорить караульному или нет: ведь не он же решает, а что, если не захочет позвать офицера.

— Что случилось? Только вернулись с учений. Трое суток... Может, утром?

- У нас село заливает, - выдохнул я.

— Погоди. Сейчас. — Часовой бросился к будке, схватил телефонную трубку. — Товарищ капитан! Докладывает часовой на проходной ефрейтор Ефимов. Здесь парень приехал. Говорит, у них село заливает... Есть! — Он обернулся ко мне. — Давай вон к той палатке!

Я нырнул под шлагбаум и поехал к палатке. Навстречу мне уже выходил высокий офицер с красной повязкой на рукаве.

— Что такое?

Пыхтя и запинаясь, я рассказал ему о нашем несчастье — и про дома, по самую крышу затопленые, и про то, что лодки снесло и провода электрические посрывало, столбы повалило, и о том даже, как трактора буксуют, не могут подтянуть брёвна для плотов...

— Ясно, — сказал капитан. — Пойдём. Придётся будить полковника. Хоть и жаль — час только, как лёг, только-только из похода вернулись. Но ничего не поделаешь — тут такое дело, что...

Мы прошли несколько палаток и около одной остановились. Капитан пригнулся и нырнул в неё. Через мгновение палатка осветилась изнутри жёлтым светом, и на брезенте зашаталась длинная причудливая тень.

— Товарищ полковник, — послышался голос капитана. — Извините, что беспокою, но дело серьёзное. В соседнем селе наводнение. Затопило дома, нужна помощь.

Кто-то (очевидно, полковник) прокашлялся и молвил густым, неторопливым басом:

— Значит, так... Поднимите пока что офицеров — начштаба, начартилерии, транспортников, командиров мотострелковых батальонов. Других не надо. Пусть отдыхают.

Мне вдруг перехватило дыхание. Показалось, будто это тот самый голос, что говорил со мной по телефону.

— Кто известил о наводнении?

— Мальчик, товарищ полковник. На велосипеде примчался...

— Пусть зайдёт.

Из палатки вышел высокий капитан:

— Зайди, с тобой полковник хочет поговорить.

Я зашёл в палатку. На узкой железной кровати сидел, натягивая сапоги, грузный лысоватый мужчина. Он был уже в галифе, но ещё в майке. И мне сразу бросилась в глаза какое-то странное несоответствие: лицо у него было немолодое, в глубоких морщинах, с седыми висками и загорелое, аж чёрное, а тело, наоборот, беленькое, чистое, молодое, с выпуклыми, как у борца, налитыми силой мускулами, и шея тоже, как у борца, толстая и сильная. И такое было впечатление, что голова эта не от этого тела.

— Здрасьте, - поздоровался я.

— Здравствуй. Садись. Ну, рассказывай, что там у вас.

Я сел на скамью у стола и стал рассказывать.

Пока я говорил, он надел китель, который висел на стуле возле кровати, — с полковничьими погонами и несколькими рядами орденских колодок на груди.

Ещё я не закончил рассказывать, как начали заходить офицеры. Тихо здоровались. Он, не перебивая меня, молча показывал им на длинные скамьи, стоявшие вокруг стола. Они садились.

Зашёл старший лейтенант Пайчадзе. Удивлённо поднял на меня брови — узнал. Едва улыбнулся, но по словам моим всё понял — нахмурился.

Наконец я замолчал.

Полковник поднял глаза на офицеров, обвёл их взглядом:

— Все?

— Да, товарищ полковник, — ответил высокий капитан. Полковник подошёл к столу, вытащил из планшета карту, расстелил:

— Товарищи офицеры! Кто ещё не понял, объясняю — в соседнем селе наводнение, река вышла из берегов, прорвало плотину, затопило дома, гибнет скот, имущество. Надо эвакуировать население, скот, имущество. Вот возможный район действий... Затопило, очевидно, эту часть села, в долине, у реки... Эту улицу, эти дома... Подходы тут, тут и тут...

Полковник и офицеры склонились над картой.

«Чего они так медлят? — с досадой думал я. — Вместо того чтобы сразу поднять всех по тревоге, броситься по машинам и в село — совещания какие-то проводят... А там люди уже, может, погибают...»

Только потом я раскумекал, что на всё это ушли считанные минуты. Просто — это была дисциплина, организованность, которые исключали беспорядок и суматоху. И я понял, что делать быстро — это не обязательно хвататься и спешить. Но это я понял только впоследствии, а тогда досадовал, что они, на мой взгляд, очень медленно поворачиваются.

— Значит, так, — говорил полковник. — В операции примут участие бронетранспортёры, два мотострелковых батальона, первый и третий, три малых арттягача. Действовать будем по обстановке. Тревогу по лагерю не объявлять. Людей поднимать тихо, без шума. Других не будить. Готовность... — он взглянул на часы, и в это время на стуле у кровати зазвенел телефон. Полковник подошёл, снял трубку.

— Полковник Соболь слушает. А... да... здравствуйте... Здравствуйте, товарищ Шевченко... Да... Уже знаем... Через пять минут выступаем... Откуда? Откуда знаем?.. Да нам тут сообщили... — он глянул на меня, усмехнулся, прикрыл трубку рукой, спросил тихо. — Как тебя зовут? Секретарь райкома звонит.

— Ява — растерялся я и добавил: — Рень.

— Один товарищ. Ява Рень. Знаете?.. Так... Так... Хорошо, передам. Значит, через пять минут выступаем, товарищ Шевченко. Не волнуйтесь, всё сделаем, что в наших силах. До свидания. — Полковник положил трубку, снова взглянул на часы. — Готовность... через... четыре минуты! В два четырнадцать. Выполняйте!

Мгновение — и палатка уже опустела.

— А тебе секретарь райкома просил передать благодарность. За инициативу и оперативность. Он, оказывается, знает тебя.

Я покраснел и опустил глаза:

— Он мать мою знает, а не меня. Она — депутат.

Полковник накинул на плечи длинный, почти до пят, зелёный плащ с капюшоном, без рукавов, и мы вышли.

Из палаток выскакивали, на ходу поправляя гимнастёрки, солдаты и бежали к артиллерийскому парку. И не слышно было ни криков, ни возгласов — никакого шума. Только топали и топали по дорожкам сапоги.

В парке заводили машины. Пока мы подошли, они уже одна за другой выезжали на дорогу. Обгоняя бронетранспортёры и тягачи, вперёд вырвался газик с брезентовым верхом, похожий на наш колхозный, на котором ездил председатель и который все звали «бобик». Но этот «бобик» был совсем новенький, не заляпаный грязью, с белыми кружками на скатах. «Бобик» подскочил к нам и резко затормозил. На заднем сидении сидело трое офицеров. Свободно было только место впереди, рядом с шофёром.

Полковник на какой-то миг задумался...

- Да, с велосипедом мы сюда не влезем...

— Товарищ полковник, я его возьму в свою машину, да, мы с ним старые друзья, — послышался сзади голос старшего лейтенанта Пайчадзе.

— А, хорошо! Хорошо.

И я не успел опомниться, как Пайчадзе схватил мой велосипед и побежал с ним вперёд, крикнув мне на ходу:

- Давай за мной!

Я бросился за ним.

Пайчадзе подбежал к бронетранспортёру-амфибии, передал кому-то наверх велосипед и тут же сам взмыл вверх и исчез за бортом. А я только подбежал и беспомощно заметался, не зная, как вскарабкаться. Повсюду я натыкался на мокрую скользкую броню. Меня охватило отчаяние — мотор грохотал, машина вздрагивала — вот-вот тронется. А я всё лез и сползал, как лягушка в стеклянной банке. В отчаянии я уже хотел крикнуть, как услышал сверху:

— Давай руку, да! — голос старшего лейтенанта Пайчадзе.

Меня, как пушинку, оторвало от земли. И втянуло в машину. Сразу же машина тронулась. И настроение моё из отчаянно-безнадёжного моментально подскочило до радостно-возбуждённого. Впервые в жизни я ехал на такой машине! На военном бронетранспортёре-амфибии, который предназначен для высадки десантов и преодоления водных рубежей! Ездил ли кто-нибудь из ребят на такой машине? Да никогда в жизни! Да они лопнут от зависти, как узнают! Эх, машинка! Вот это машинка! Может, она ещё и секретная... Наверняка секретная! Конечно! Разве есть ещё где-нибудь в мире такие машины!

Меня распирало от гордости и радостно щекотало в груди. Хоть бы увидел кто-то из ребят! Хоть бы увидел! А то ведь не поверят...

И вдруг я вспомнил, куда и зачем я еду... «Эх ты! — с презрением сказал я себе. — Там такое делается! Такое несчастье! Людей заливает, а ты. „Хоть бы кто-то увидел!..“»

Но радостное щекотание в груди не проходило. Я стоял возле самого водителя, смотрел на подсвеченные перед ним приборы, на разные циферблаты и дрожащие стрелочки, смотрел сквозь стекло вперед на дорогу, которую освещали мощные фары, на «бобик», что, легко подпрыгивая на ухабах, бежал перед нами, и казалось мне, будто я иду в настоящий бой с врагом, и сердце мое сладко замирало.

«Эх ты! — опять с презрением сказал я себе. — Там такое... такое... а ты... Эгоист!»

Мы уже миновали дот и выехали на «репанку». Машины шли быстро, полным ходом. Я даже не успел доругать себя как следует — уже позади и «репанка», уже полевая дорога и вон уже и село... И снова мне показалось, будто я иду в настоящий бой, врываюсь в захваченное врагом родное село. И такое меня охватило боевое рвение, что от нетерпения я аж подпрыгивать начал. Машины с ходу влетели в село и, не останавливаясь, повернули на улицу Гагарина.

В свете фар я ещё издали увидел людей, которые возились возле плота, и трактор буксовал в переулке, и повозки, на которые потерпевшие грузили своё мокрое имущество. И всё было так, как я его оставил. Я невольно удивился — неужели так мало времени прошло. А мне показалось — целая вечность.

«Бобик» полковника подъехал к людям и остановился. Остановились и мы за ним.

Полковник и офицеры вылезли из машины. Наш старший лейтенант Пайчадзе тоже соскочил на землю и подбежал к ним. И разом где и взялись возле них и председатель Иван Иванович Шапка, и секретарь сельсовета Халабуда, и директор школы Николай Павлович, и зоотехник Иван Свиридович — короче, всё наше сельское начальство. Они окружили офицеров и все вместе возбуждённо заговорили, размахивая руками. Слов не было слышно, потому что в машинах грохотали невыключенные моторы.

А я весь напрягся, сжался и замер. Я думал об одном — лишь бы меня не высадили сейчас из машины, только бы позволили остаться. «Ну, пожалуйста, ну что вам — жалко, ну, забудьте про меня, ну, не трогайте, пожалуйста, ну...» — причитал я сам себе. И боялся поднять глаза, чтобы не встретиться взглядом со старшим лейтенантом, или с водителем, или с солдатами (их было всего пятеро на машине). Вцепившись в мокрый холодный поручень, я напряжённо смотрел вперед, на полковника, окружённого людьми. И ждал, чувствуя почему-то, что главное зависит от него. Он уже что-то уверенно говорил офицерам, показывая рукой то в одну, то в другую сторону, — очевидно, ставил задачу.

И вот люди расступились - офицеры бросились к машинам.

Пайчадзе вскочил на бронетранспортёр и приказал водителю:

— В конец улицы, да, к крайнему дому!

Я посмотрел на Пайчадзе и похолодел — встретился с ним взглядом. Он смотрел прямо на меня. Я опустил глаза. Сейчас он скажет: «Слезай» — и всё. Просить, уговаривать, убеждать в такой момент просто невозможно. Не до того.

Но вместо «Слезай!» Пайчадзе сказал: «Давай!» — и не мне, а водителю. И водитель крутанул руль, и, минуя «бобик», машина двинулась прямо к воде.

— Только сиди и не рыпайся! — услышал я над собой голос Пайчадзе.

Я вздохнул и с благодарностью поднял на него глаза. Но он на меня уже не смотрел. Он смотрел вперёд. Шофёр включил верхнюю фару-прожектор, и она прорезала темноту далеко вперед. И куда только хватало глаз — всюду была вода, волнистая, неспокойная, тёмная. Волны уже с хлюпаньем бились о борта машины. Она всё глубже погружалась в воду.

Водитель перевел какой-то рычаг, сзади машины закипела, забурлила вода, и вдруг я почувствовал, что мы уже не идём, а плывём: нас шатало и покачивало, не было под ногами почвы.

Заборы и тыны по сторонам уже скрылись под водой, и трудно было поверить, что мы плывём по улице.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33428

Переводчики: Dadana, Oxania