Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 22. "Давай руку!" Я снова с ним. Что было за иконой

Глава 22.

"Давай руку!" Я снова с ним. Что было за иконой

- Ява! Ява! Ява! Где ты? Ява!

Это был голос... Павлуши.

Я не сразу понял, что это на самом деле. Мне сначала показалось, что это мне грезится. Но вдруг я увидел тоненькую полоску света. То светилась в дверях сеней узкая щель воздуха, свободного над водой. Ой! Там же в сенях в потолке ход на чердак! Как я раньше не догадался! Из последних сил, глотая воду и захлебываясь, я кинулся туда.

Свет фонарика ослепил меня и я ничего не видел. Только слышал голос Павлуши:

- Давай руку! Давай руку!

Я тяжело поднял над водой руку и почувствовал, как её крепко схватила его рука. И только теперь я смог отдышаться. Я дышал, как паровоз. Я дышал так, как может дышать только человек, которого только что вытащили из воды. Я глотал воздух сразу целыми кубометрами, жадно, ненасытно, глотал и не мог наглотаться.

Павлуша молчал. Он только крепко сжимал мою руку. А я сжимал его руку. И более крепкого, страстного рукопожатия не было в моей жизни.

Когда я немного отдышался и глаза мои привыкли к свету, я осмотрелся вокруг. Лестницы на чердак не было — вероятно, снесла вода или баба куда-то затянула. Значит, сам бы я тут не вылез никогда. Павлуша начал понемногу подтягивать меня вверх. Но я так обессилел, что не мог вскарабкаться и всё время сползал обратно в воду.

— Ничего, ничего, сейчас... Всё будет хорошо! Ещё немножко! Вот так! Вот! Вот! Ох! — успокаивал меня Павлуша, кряхтя от натуги. И ему пришлось изрядно-таки помучиться, пока я наконец оторвался от воды и перевалился, как мешок, на чердак.

Некоторое время мы лежали рядом, отдуваясь. Потом я положил ему руку на плечо и сказал, запинаясь:

— Спасибо, с-старик!.. Я уже думал, что капец... Вот вляпался...

— А я вижу, что ты нырнул... Потом вижу — тебя нет... Мало чего, думаю... и — на чердак. — Павлуша на минуту умолк. — Знаешь, я как увидел, что ты нырнул, удивился страх. Я как раз о тебе подумал — где ты есть... А ты тут... Я тебя искал, знаешь... Думал, чтобы вместе за лодкой... Но ты где-то...

Я засмеялся. Ему, наверное, странно стало, что я засмеялся. Потому что ничего смешного он не сказал. Но я засмеялся. От радости. Он искал меня! Он искал меня! Слышите! Дружище мой дорогой! Как я мог думать, что мы навсегда поссорились? Как? И разве могу я поссориться с ним навсегда! Ведь он же Павлуша! Павлуша!

Нет, ему не стало странно, что я засмеялся. Потому что вдруг он сам засмеялся. Он всё понял. Мы лежали и смеялись.

И хоть мокрые штаны и рубашка, противно облепив мое тело, ужасно холодили, мне было так тепло, так хорошо, как, кажется, никогда не было.

Как хорошо жить на свете, когда тебя спас от смерти твой друг!

Эх Павлуша, Павлуша! Какой ты молодец, что меня спас! Прощаю тебе всё: и твою измену, и твоё рисование, и твои слова оскорбительные для меня и то, что Гребенючку защищал, когда я ей комом по юбке попал, и то, что ты не дальтоник... Прощаю! Это всё не твоя вина. Это всё эта... ну, не буду! Не буду! Даже в мыслях не буду! Хоть целуйся с ней, я в ту сторону даже и не гляну. Отвернусь. Потому что главное для меня, что ты во-какой парень! И нет для меня в целом мире лучшего друга. Я бы поцеловал тебя даже сейчас, да не умею. Не целуются ребята между собой, не принято. Это только взрослые друзья-мужчины целуются.

Понимаешь ли ты всё, что я думаю? Да, наверное, понимаешь. Я по смеху твоему чувствую, по тому, как ты дышишь даже. Я же тебя так знаю, как никто в мире, как мать родная не знает.

Наконец мы пересмеялись, и Павлуша сказал:

— А ты молодец всё-таки. Не знаю, решился бы я так нырнуть в окно. Это же погибнуть — девяносто шансов из ста. И стоило ли? Что она там за иконой могла прятать? Ну, деньги... Ну, облигации трёхпроцентные... Да гори они синим пламенем, чтобы ради них голову сложить. Правда? Чёрт с ними!

Ух ты! А я же совсем забыл про этот продолговатый пакетик. Я порывисто ощупал свой карман. Есть! Когда я там держался за лампочку, сунул этот пакетик в задний карман брюк, ещё и на пуговицу застегнул — чтобы не выскользнул. Не мог же я его бросить, раз я за ним сюда полез. А в руке он мне мешал.

Ой-й-ой! Если там облигации или деньги, то, может, они уже в кашу в воде раскисли. Ану, надо глянуть! Расстегнув пуговицу и оттопырив карман, я осторожно вытащил пакетик.

— Так ты что же достал? — удивлённо воскликнул Павлуша. Да он же был уверен, что я не достал, и успокаивал меня: «Чёрт с ним! Гори оно синим пламенем!» А оно, вишь... Мне было ужасно приятно его удивление. Даже кровь в голову ударила. Уже только ради этого стоило нырнуть и испытать все эти неприятности. Лучшей похвалы, чем это Павлушино удивление, для меня не было.

Но скромность не позволила показать, что мне приятно. И я сказал: «Да!» — и махнул рукой, — мол, что же здесь такого?

— Ну-ка, присвети фонариком, — попросил я Павлушу и начал осторожно разворачивать пакетик — газету, в которую было что-то завёрнуто. Мокрая старая газета не столько разворачивалась, сколько отпадала мягкими, невесомыми клочьями. Наконец газета то ли развернулась, то ли распалась, и мы увидели скрученные трубочкой какие-то бумаги, исписанные карандашом. Я склонился ниже и прочитал на сгибе:

«...снова в бой. Береги доченек наших и себя. Целую. Михаил.»

Я поднял глаза на Павлушу. Павлуша тоже уже успел прочитать и покачал головой.

То были письма. Фронтовые солдатские треугольники. То были письма с фронта мужа бабы Мокрини, который погиб, освобождая Прагу, в последний день войны, в День Победы, девятого мая сорок пятого года. Сколько прошло с тех пор, а в селе и до сих пор часто вспоминали эту необычную, такую, как говорил мой дед, нефартовую гибель дяди Михаила Деркача. Рассказывали, что это был очень веселый, остроумный, очень хороший человек. И очень заядлый садовник. Это он насадил этот богатый сад перед войной, так и не попробовав его плодов. А теперь некоторые деревья уже и усохли...

И то, что я чуть не утонул, именно спасая фронтовые письма дяди Михаила, который погиб в последний день войны, и то, что сейчас там, около дома именно солдаты спасали людей, скот и имущество — всё это приобрело для меня какого-то особый смысл. Я почувствовал себя так, будто я тоже принадлежу к армии, как будто я принимаю участие в настоящей военной операции и сейчас сделал что-то такое, что, может, делали на фронте, что-то достойное бойца. И гордость за это радостно защекотала под сердцем.

И я уже ни капельки не жалел, что нырнул за теми письмами. Только подумал: «Береги доченек наших...», а они, видишь: «Не гавкайте, мама». И стало мне ещё больше жаль ту старую несчастную бабу Мокрину, которая сидела сейчас верхом на крыше и плакала, думая, что письма её мужа погибли, и может, вспоминая его и коря себя за то, что забыла о них...

И жаль мне стало, что она так наивно верила в бога, считая, будто он такой хороший и справедливый, а он, вишь, больше всех чего-то именно её наказал, больше всех затопил, аж по самую крышу, а неверующих, атеистов, деда Салимона, например, даже не зацепил... Где же справедливость?

И ещё я подумал, что Павлуша оказался сильнее бога, потому что спас меня не бог, а Павлуша. И надо всегда надеяться не на бога, а на друга.

Хорошо, что дядя Михаил карандашом письма писал. Если бы чернилами, расползлось бы, а так высохнет — и всё.

— Пойдём сразу ей отдадим, — сказал я. Мы встали.

— Я тут-вот, через чердачное окно влез, — рассказывал Павлуша. — Но по мокрой соломе вверх не полезешь.

Павлуша поводил фонариком, освещая загромождены разным хламом, затянутые паутиной углы чердака. О! За трубой стояла лестница (вот она где!), а вверху в крыше зияла дыра, через которую, вероятно, и вылезла баба Мокрина.

— Ты давай лезь, а я посвечу, — сказал Павлуша.

— Нет, давай вместе, — сказал я. Мне не хотелось расставаться с ним даже на мгновение.

— Ну, давай, — не стал он возражать. — Только лезь первый. Ты же отдавать будешь.

И мы полезли.

Я первый.

Он за мной, светя фонариком.

Я так неожиданно, видимо, появился перед бабой Мокриной из той дыры в крыше, что баба испуганно отпрянула и быстро быстро захрестилась, приговаривая: «Свят! Свят! Свят!». Ей, наверное, показалось, что это какая-то нечистая сила.

— Это я, бабушка, не бойтесь, — сказал я и протянул ей письма. — Нате вот!

Она не сразу разглядела, что я ей даю, и не сразу взяла. Только пощупав, видно, поняла, что это, и, схватив, поднесла к глазам.

— О господи! О господи! — произнесла безутешно и снова заплакала. — Ой сынок, ой как же это ты? О господи!..

И так жалобно, так тоскливо она это произнесла, что у меня у самого защемило в горле. И я не мог ничего сказать.

Да и не пришлось. Потому что сзади совсем близко послышался голос:

- Сейчас, бабушка, сейчас...

Я обернулся. На крышу поднимался по приставленой из машины лестнице Митя Иванов. Корова уже была в машине, бабины дочери тоже.

Уже рассвело. Дождь прекратился. На затопленные дома и деревья ложился туман. В белой дымке всё выглядело еще необычнее.

Я вдруг почувствовал, как замерз, как закоченели у меня ноги в мокрых штанах, как застыли, окоченели руки. От холода болело в груди. Я почувствовал, что если сейчас как-то не согреюсь, то будет плохо.

А там же в машине мой ватник. Надеть, надеть его скорее! Но как же Павлуша? Если я полезу в машину за ватником, а она двинется. Уже, кажется, всё забрали, вот только бабу Мокрину снимут и будут ехать. А Павлуша же на лодке, лодки он не бросит. И машина переполнена. Кроме коровы, подсвинка и кур, вон ещё сколько мешков, чемоданов, ящиков всяких...

Митя Иванов, осторожно поддерживая бабу Мокрину, уже помогал ей спускаться по лестнице в бронетранспортёр.

— А где пацан, а? Пацан где? — вдруг послышался снизу обеспокоенный голос старшего лейтенанта Пайчадзе. Я должен был подать голос.

— Да здесь я! — цокая зубами, как можно веселее крикнул я. — Вы езжайте, езжайте! Я на лодке поеду, с Павлушей.

Сначала я это сказал, а уже потом осознал, что этим самым отрезал себе путь к ватнику и кто знает теперь, как согреюсь. «Но там, наверное, сейчас всё-равно ватник и не найдёшь за этими мешками», — успокоил я себя. И чтобы не было уже никаких сомнений и колебаний, сразу сунулся вниз — спускаться обратно на чердак. Павлуша, который терпеливо стоял на лестнице ниже меня и всё слышал, но ничего не видел, кроме моих мокрых штанов, не успел сориентироваться, и я слегка сел ему на голову. И он даже слова мне не сказал, а просто сразу стал спускаться.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33432

Переводчики: Dadana, Oxania, chooi