Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 24. Болезнь. Сны и действительность. Почему они все такие хорошие?

Раздел XXIV

Болезнь. Сны и действительность. Чего они все такие хорошие?

Я проболел больше двух недель.

Уже потом Павлуша мне рассказывал что, когда он привел медичку (он очень долго не мог её найти, потому что пострадавших разместили по всей деревне, и она моталась с одного края в другой), то я лежал, раскинувшись на постели, красный как мак, и я жаром прямо пылал. Медичка сразу сунула мне термометр под руку — было сорок и пять десятых. Я был без памяти и всё время повторял:

- Пусть она сгорит! .. Пусть она сгорит! .. Пусть она сгорит! ...

А кто «она» - неизвестно.

Я-то знал кто, но, конечно, Павлуше ничего не сказал.

Пришел в себя только на третий день. В доме было так ясно, светло и тихо, как бывает только во время болезни, когда на утро спадает температура.

Первым, кого я увидел, был дед. Он сидел на стуле возле моей кровати и клевал носом. Видно, сидел он с ночи. И только я шевельнулся, он сразу же открыл глаза. Увидел, что я смотрю на него, улыбнулся и положил мозолистую жилистую руку мне на лоб:

— Ну что, сынок, выкарабкиваешься? Полегчало немного, милый, а?

Это было так необычно, что я невольно улыбнулся. Дед никогда не говорил мне таких слов. И рука эта чуть ли не впервые за всю жизнь коснулась моего лба. В основном она касалась совсем другого места, и совсем не так нежно. Отцу и матери всегда было некогда, и воспитывал меня дед. Воспитывал по-своему, как его когда-то в детстве ещё при царизме воспитывали. Я, конечно, выступал против такого воспитания и доказывал, что это дореволюционный жандармский метод, осужденный советской педагогикой. Но дед давал мне подзатыльник и говорил «Ничего-ничего, зато проверенный. Сколько великих людей на нём воспитано. И молчи мне, сатана, а то ещё дам!»

А тут, видишь, «сынок», «милый» ...

Услышав дедовы слова, с кухни выбежала мать.

- Сыночек, дорогой! - Бросилась ко мне. - Лучше уже, правда?

Она прижалась губами к моему виску (мама всегда так меряла температуру и мне, и Яришке и всегда угадывала с точностью до десятых).

- Тридцать шесть, не больше. Ну померяй! - Она сунула мне под мышку градусник.

Из спальни зашлёпал босыми ногами отец, заспанный, взъерошенный, в одних трусах — только проснулся.

На лице его была растеряная улыбка.

— Ну как? Как?.. Хо-хо, вижу — выздоравливаешь, казак! Вижу!

— А-ну цыц! Раскричался! — прикрикнула на него мать. — От такого крика у него опять температура подскочит.

Отец сразу втянул голову в плечи, на цыпочках подошел к кровати и, склонившись ко мне, шепотом сказал:

— Извини, это я от радости.

Я улыбнулся — впервые в жизни не я у папы, а он у меня просил прощения.

— Ну, как там затопленые? — спросил я и сам не узнал своего голоса, таким он был слабым, едва слышным — как из погреба.

- Да ничего, все в порядке. Вода уже спадает. Люди начинают в дома возвращаться. Все в порядке.

- Жертв нет?

— Да, слава богу, обошлось. Люди все целы. Так, кто-то поцарапался, попростуживался, а серьёзного ничего. Слегка скотина только пострадала. Да и то немного. У кого коза, у кого поросёнок, немного птицы... А коровы всех спасли и добро...

— И всё благодаря солдатам, пусть им солнце светит! — вмешалась мать. — Если бы не они, неизвестно, что бы и было.

— Да, техника нынче в армии могучая, — важно сказал дед.

— И говорят, это ты их привёл, — мать нежно положила мне руку на лоб.

— Не знал я, что сын у меня такой геройский, — словно с трибуны сказал папа.

— Да!.. — Я отвернулся к стене и почувствовал, как жаром полыхнуло лицо, даже слёзы выступили.

Всё говорилось как-будто искренне, но голоса у родителей такие уже были мягкие, даже слишком.

Такими голосами с калеками разговаривают, с несчастными. «Это они потому, что я больной». Дед кашлянул и сказал:

— А дружок твой вчера целый день просидел тут около тебя. И не ест ничего, даже похудел. Вот увидишь, сейчас прибежит.

Спасибо, дед! Мудрый вы. Знал, что сказать! Как из неудобного положения меня спасти. Знал, чем порадовать..

Мать вытащила у меня из-под мышки градусник.

— Тридцать шесть и один. Что я говорила? Теперь уже пойдет на поправку. А как ножка, болит?

А я и забыл совсем о ноге. Пошевелил ею — боли почти не было, только почувствовал, что она туго забинтована.

— Слава богу, перелома нет. Вывих. И немного связки... Медичка сказала, через две недели в футбол будешь играть.

Скрипнула дверь, и над щеколдой высунулась растрёпанная, не причёсанная ещё голова Павлуши. Лицо сначала было вытянутым, каким-то неуверенным, а потом вдруг расплылось в улыбке:

— Здрасьте... Можно?

— Да заходи, заходи, чего там, — улыбнулась мать. — На поправку пошёл.

— Я же говорил, я же говорил, что сегодня лучше будет, — Павлуша подошёл к кровати. Он аж светился весь радостью и приветом.

- Здорово, старик! Ну как?

— Ничего... — улыбнулся я, сдерживая радость.

И замолчали оба. При родителях разговор не клеился.

— Ой, у меня ж там молоко! — всплеснула руками мать и побежала на кухню. Отец пошёл в спальню одеваться. Поднялся, кряхтя, со стула и дед:

— Ну, разговаривайте себе, старики, а я, молодой, работать пойду, — и пошаркал во двор.

— Садись, чего стоишь, — сказал я Павлуше. И он сел на край кровати.

Он сидел и молчал. Только улыбался и то и дело подмигивал мне. И я молчал и улыбался. И чувствовал, что возвращаюсь я откуда-то издалека-издалека в знакомый и родной мне мир — будто из дальнего тяжёлого путешествия домой. И родной мне этот мир в основном тем, что в нём есть Павлуша. Этот вот курносый, с облупленным носом Павлуша, у которого так смешно торчат на макушке волосы.

Неужели могло случиться так, что он мог не быть больше моим другом? Это было бы просто ужасно, непостижимо. Я не знаю, что бы тогда было.

- Ну, как там, расскажи, - сказал наконец я.

— Ну как? Ничего. Всё в порядке. Только и разговоров, что о тебе. Кого не встретишь: «Как температура? Как нога? Какой пульс?» Хоть бюллетень о твоем здоровье вывешивай. Как премьер-министр. Таким знаменитым стал, что куда там.

— Вот именно — дальше некуда!

— Ну точно, я тебе говорю! Вся деревня уже знает, как ты солдат привел, как ты письма спас. Баба Мокрина день и ночь за тебя богу молится. Да что баба Мокрина — отец Гога в церкви за тебя молебен служил.

— Да ну тебя!.. Или толком расскажи, как там...

— Ну, честное слово! Ребята завидуют тебе неистово. Карафолька аж зеленый ходит. Он тоже так старался в герои выйти, так старался. Аж ботинки где-то в воде потерял. И синяк сам себе под глазом поставил, где-то об косяк долбанулся от энтузиазма... А Коля Кагарлицкий свою курточку нейлоновую заграничную, знаешь, распанахал сверху донизу. И даже глазом не моргнул. Так в разодранной до самого вечера таскал вещи людей. А Антончик чуть не утонул. Он же, знаешь, плавает плоховато, а полез в кошару спасать овец Мазниченковых. Такой, знаешь...

Павлуша глянул на меня и заткнулся.

— Ну что ж... молодцы ребята, — вздохнул я.

— Вообще-то молодцы, конечно, я и сам не думал. — Но, но все они пигмеи против тебя. Точно! Думаешь, кто-то из них так нырнул бы в затопленный дом через окно? Ни за какие баранки! Так что.

— Ага! — криво улыбнулся я. — Ну ладно... А как там вообще?

— Вообще-то ничего... Порядок! Жизнь нормализуется, как пишут корреспонденты. Восстанавливаются коммуникации, отстраиваются повреждённые объекты. Предприятия и учреждения работают нормально — и сельмаг, и парикмахерская, и баня... Несмотря на стихийное бедствие, колхозные бригады вовремя приступили к работе — вышли на поля и фермы. Короче, в борьбе со стихией советские люди победили... Единственное, что нет ещё электричества. Но солдаты прилагают все усилия, чтобы в домах снова засияли лампочки. Вообще, я тебе скажу, кто молодцы — так это солдаты. Как они работают — ты бы видел! Сила! Без них, я даже не знаю... Если бы не они со своими машинами... Ты даже не знаешь, какой ты молодец, что их привёл. Просто, просто ты можешь считать, что ты спас деревню. Абсолютно!

- Да иди ты! И без меня их бы вызвали. Секретарь райкома при мне звонил уже полковнику. Так что...

— Ну и что! Да ведь ты их привёл. Ты! А кто же! И чего там скромничать! Ох и любишь ты скромничать!..

Я улыбнулся.

«Эх, Павлуша мой дорогой! — подумал я. — Что это ты говоришь! Я люблю скромничать! Вот уж точно! Уж что-что, а скромничать ни я, ни ты не любим. Это все знают. Скорее наоборот».

Но я не стал с ним спорить. Мне так было хорошо, что вот он сидел на кровати и говорил со мной! Так радостно, и я боялся, чтобы он не ушел.

А он будто прочитал мои мысли. Потому, что посмотрел виновато-виновато и сказал:

- Ну я пойду, пожалуй ... Тебе покой нужен ...

- Да посиди, чего там! - Встрепенулся я.

- Я бы посидел, конечно ... Но мы, знаешь, договорились ...

- Ну иди, - сказал я тихо и обреченно.

— Да ты не обижайся. Я ещё забегу. Ты, главное, отдыхай, хорошо кушай и поправляйся. А я... там, знаешь, ещё все-таки... Ну, бывай!

— Бывай! — через силу улыбнулся я. — Передавай привет ребятам!

И почувствовал, как что-то в горле мешает мне говорить — будто галушка застряла.

— Я ещё до обеда забегу обязательно! — бодро уже с порога крикнул Павлуша и убежал.

Он даже не сказал, с кем и о чем он договорился и что же там все-таки ...

Значит, ясно с кем! С ней! Побежал ей помогать. Эх!..

А почему обязательно ей? Может, и не ей вовсе. Что, нечего сейчас делать в деревне, что ли! А ты хотел, чтобы он возле тебя нянькой сидел! Побежал себе парень по каким-то делам, а ты уже раскис. Глотай вон лекарства и не морочь голову. Интересно, а ты бы сидел у его кровати? Вспомни, как вот Яришка болела и мама просила возле неё посидеть. Как ты скучал! Вот и не выдумывай. Не выдумывай. Не выду...

Неожиданно кровать моя качнулась, мягко сдвинулась с места и поплыла, покачиваясь, к окну...

Я не удивился, не испугался, только подумал: «Видно, и нас затопило. А от меня скрывали, не хотели волновать, потому что больной... Поэтому и Павлуша побежал — спасать отцовскую библиотеку. У них же стеллажей с книгами — на две с половиной стены. Пока всё вынесешь!..»

Кровать моя выплыла через окно на улицу. Вокруг уже не видно было ни домов, ни деревьев — ничего, кроме белой, пенистой воды, от края до края. Белой, как молоко. Я сначала подумал, что это туман стелется так низко над водой. Но нет, это был не туман, потому что видно было далеко, до самого горизонта. Это вода была такая белая.

Вдруг я увидел, что в воде, покачиваясь, плывут большие бидоны из-под молока, и понял — залило молочную ферму и попереворачивало бидоны, и это вокруг вода, смешанная с молоком.

Но отчего кровать моя железная не тонет?

И сразу всплыла мысль — у меня кровать-амфибия, военного назначения, и это потому, что у меня мать — депутат, всем депутатам выдают такие кровати...

Маленткие белые волны плещутся у самой подушки, но не заливают её. Ну, конечно, это молоко. Причём свежее, парное.

Я уже остро чувствую его запах. И вдруг слышу голос матери:

— Випей,синок, випей молочка.

И тут же голос отца:

— Он заснул, не буди его, пусть...

Но я уже проснулся и открыл глаза.

Я выпил молока и снова уснул.

Когда я проснулся, был уже обед. Я пообедал (съел немного бульона и куриное крылышко), полежал и снова заснул... И спал так до утра.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33434

Переводчики: Dadana, sel, Oxania