Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 25. Все! Конец! Я дарю велосипед. "Залаза челтова!" Я выздоровею

Глава 25

Всё! Конец! Я дарю велосипед. "Залаза чёлтова!". Я выздоравливаю

Проснувшись, я увидел, что около кровати сидит на стуле Яришка и читает журнал "Барвинок".

В хате было солнечно, аж глаза слепило, часы на стене показывали без четверти 10, и я понял, что это утро.

Яришка сразу отложила журнал и вскочила со стула:

— О!.. Дологой блатик! Сейчас будешь завтлакать.

Она у нас не выговаривает букву р.

Через секунду Яришка уже поставила на стул передо мной молоко, яичницу, сыр и хлеб с маслом.

Я понял, что в хате никого нет, все на работе, и ей поручено присматривать за мной.

— Пожалуйста, дологой блатик, ешь! — сказала она сладким голосом.

Я насторожился.

А когда она в третий раз сказала «дологой блатик» («Милый блатик, спелва плоглоти таблетку»), это уже меня совсем озадачило.

"Дологой блатик!" Она никогда меня так не называла. Всегда она мне говорила "залаза чёлтова", "так тебе и надо", "чтоб ты лазбил свою поганую молду..." И вдруг - "дологой блатик!"

Плохи, значит, мои дела. Может, и вовсе безнадежные. Может, я уже и не встану. Потому-то все такие ко мне ласковые: и отец, и мать, и дед... И все время успокаивают: мол, поправишься. А я...

Видишь, сплю все время. Значит, нет в организме сил, энергии для жизни. Вот так засну и не проснусь больше. Даже голову оторвать от подушки не могу. Приподнимусь, сяду на кровати, и идет кругом голова, аж тошнит...

Я взглянул на сыр, на яичницу и вспомнил слова деда Салимона, как он любил повторять: "Еда - источник жизни. Живется до тех пор, пока естся и пьется. Хорошо кушай и будешь как бык".

- Яришка, дай еще кусок хлеба с маслом, - сказал я тихим глухим голосом.

- Тю, ты же еще и этого не съел?

- Жалко? - с горьким упреком взглянул я на нее. - Может, я... Может...

- Да что ты, что ты! Пожалуйста! - она побежала на кухню, отрезала от буханки огромный кусок, намазала масла в палец толщиной и положила на стул. Прыснула и побежала за печь смеяться.

Я вздохнул. Ничего, ничего! Гляди, не помри от смеха, когда я... когда меня уже не будет...

Яичницу с первым куском хлеба я вмолол достаточно быстро и легко.

А вот тарелка творога, щедро политого сметаной, и ломоть хлеба, принесенный по моей просьбе Яришкой, пошли туго. Полтарелки я ещё сяк-так выел, а дальше начал давиться. Набив полный рот творога и хлеба, я жевал-пережёвывал эту жвачку по несколько минут и не мог проглотить. Ворочал челюстями, как тот старый вол.

Уже и молоком запивал, и резко дёргал назад головой, как это всегда мать делает, глотая таблетки, но всё напрасно — не глоталось. «Ну, всё! — с ужасом подумал я. — Уже и есть не могу. Не принимает организм пищи. Всё! Капец мне! Крышка!»

Я обессилено откинулся на подушку.

Лежал и прислушивался, как внутри у меня что-то булькало, ворчало и переливалось. То гуляли в пустом животе одинокая яичница, немного сыра и молока. Гуляли, не в состоянии спасти слабеющего организма.

Кольнуло в боку!.. И нога затекла, видно, кровь туда уже не доходит... И рука левая какая-то бессильная и вялая. Это же там сердце близко... Видно, сердце уже отказывается работать...

О! Дышать уже трудно. Прерывистое какое-то дыхание. И пальцы на руках уже посинели, кажется, отмирают. Эх, жаль — нет Павлуши. Хотелось бы с ним попрощаться. Не успею, наверное...

Из-за печи выглянул лукавый Яришкин глаз. Она смеялась. Она и не представляла, как мне плохо. Она думала, что я придуриваюсь.

Надо ей как-то доказать, что это не шутки, что мне таки плохо, что, может, это последние мои минуты... Я не мог умирать под её хихиканье.

- Яришка, - чуть слышно произнес я. - Иди сюда.

Она вышла из-за печи.

— Яришка, — вздохнул я и замолчал. Она подошла ближе. Личико её стало немного серьёзнее.

— Яришка, — опять вздохнул я и снова замолчал. Я должен был сказать сейчас что-то необычное, что-то значимое, благородное и великое, что говорят только перед смертью.

— Яришка, — сказал я наконец тихо и торжественно. — Возьмёшь себе мой велосипед... Я дарю тебе его... И закрыл глаза.

— Ой! — взвизгнула она радостно. — Ой! Плавда?! Ой! Сельёзно?! Ой блатик мой! Какой ты холоший! Ой! Дай я тебя поцелую.

И её губки мазнули меня по щеке возле носа. Я отвернулся к стене, потому что почувствовал, что вот-вот заплачу.

Мы с Яришкой чаще всего ссорились именно из-за того моего велосипеда. Она хотела на нём кататься, а я не хотел, чтобы она каталась. Я считал, что она ещё сопливая, чтобы кататься на взрослом велосипеде. Только в первый класс пошла в этом году. До педалей ещё даже не доставала. Но всё равно умудрялась ездить — просовывала правую ногу сквозь раму и, извиваясь червяком, стоя крутила педали. Эта её ловкость только раздражала меня. Такое безобразное катание было, по моему мнению, оскорблением для велосипеда.

И вообще, кому хочется, чтобы на его велосипеде кто-то катался! Это всегда неприятно, всегда противно. Велосипед — это что-то очень личное, близкое, заветное. Это ближе, по моему, чем рубашку, чем штаны, чем что угодно...

И сейчас, подарив велосипед Яришке, я почувствовал, что мои счёты с жизнью почти сведены.

Я слышал, как она, забыв от счастья о моей болезни, уже вытаскивала Вороного из сеней на улицу. И он жалобно дребезжал и звенел. Эти звуки терзали мое умирающее сердце. Так в последний раз тоскливо ржёт верный конь, навеки прощаясь с казаком.

Я вытянулся, как мертвец, сложил на животе руки и обречённо уставился в потолок.

Я ждал прихода смерти.

Часы на стене неумолимо отсчитывали минуты.

Но внезапно вместо смерти пришла медсестра Люба Антоновна.

Хлопнув дверью, она зашла в хату и быстрым шагом приблизилась к моей кровати.

Положила руку мне на лоб, потом взяла за пульс.

И все это - не говоря ни слова, молча, сосредоточенно, строго.

Я замер в безнадежном ожидании.

Закончив слушать пульс, она подняла мне рубашку, склонилась и приложила маленькое холодное ухо к моей груди. Она всегда прослушивала больных просто так, ухом, без всяких врачебных причиндалов.

И, только выслушав меня, она сказала наконец весело:

- Молодец, казак! Все в порядке! Скоро будешь здоров.

И шлепнула меня ладонью по пузу.

— Ага! В порядке! — буркнул я. — Вон уже и есть не могу. Организм не принимает. И голова кружится, встать нету сил.

— Что? — она удивлённо взглянула на тарелки, которые стояли на стуле. — А это кто завтракал?

— Да я же, видите... —вздохнул я.

— Ну! Вижу! И яичницу, вижу, принял твой организм, и творога полтарелки, и молока. Чего же ты хочешь? После такой температуры это даже многовато сразу. Запрещаю тебе кушать по столько! А голова кружится от долгого лежания. Надо вставать понемногу, раз температуры нет. Разрешаю тебе сегодня встать минут на десять-пятнадцать и походить по комнате. Только не больше... «Организм не принимает!» — она улыбнулась. — Эх, ты! Герой!

Я нахмурил брови и отвернулся.

Я не очень ей верил. Она медичка. Она должна успокаивать больных. Такая у неё работа, ей за это деньги платят.

И всё-таки после того, как она ушла, я почувствовал, что мне полегчало — перестало колоть в боку, и нога отошла, и руку отпустило. И сердце забилось бодрее. Смерть пока что отступила.

Мне даже показалось, что я услышал, как она, загремев костями, побежала-покатилась куда-то прочь по дороге... Или, может, то загремел, упав вместе с Яришкой, мой велосипед во дворе?..

Мой?

Велосипед?

Какой же он мой?

Нет у меня уже велосипеда!

Нет!

Подарил.

Дурак!

Так я же... я же... думал, что умираю.

«Пожди-пожди! Чего это ты так разнервничался? Может, ещё умрешь и не будешь дураком», — насмешливо шепнул мне внутренний голос.

«Тьфу на тебя! — обругал я тот голос. — Лучше быть живым дураком, чем...»

Ну и что! Ну и подарил! Подумаешь! Родной сестрёнке подарил. Пусть катается на здоровье, дорогая, любимая, се... Во дворе снова что-то глухо стукнуло и задеренчало. Чёрт! Чего же она, корова, падает! Так же все спицы повыбивать можно!

Ну и пусть выбивает, её велосипед — может совсем его разбить.

Чего тебе теперь волноваться? Не надо тебе теперь волноваться.

Спи спокойно, дорогой товарищ! Мда...

Павлуша, значит, будет на велосипеде, Вася Деркач на велосипеде, Коля Кагарлицкий на велосипеде, Степа Карафолька, гад, на велосипеде, — короче, все, все напрочь на велосипедах, а я пешком. На своих двух. Мда...

Тогда уж лучше умереть! Что это за жизнь без велосипеда! Комедия! Смех!

А какой же был велосипед! «Украина». С багажником, и с фарой, с ручным тормозом. А скорость какая! Ветер, а не велосипед. Был!

Во дворе снова задеренчало.

Доламывает!

Сердце моё лопнуло от боли.

«Разрешаю тебе сегодня встать на десять-пятнадцать минут».

Я поднялся и сел на кровати.

Хоть взглянуть на него в последний раз. Вот взгляну, потом лягу и умру.

Я встал и, шатаясь, побрёл к окну.

Яришка, высунув от усердия язык, выкрутасами кружила по двору. На лбу у неё пламенела здоровущая шишка, на щеке царапина, колено разбито. Но глаза сияли счастьем. И, видно, счастье ослепило её, и она ничего не видела. Во всяком случае дубовую колоду, на которой мы рубили дрова, она точно не замечала, потому что пёрла прямо на неё. Я не успел даже рта раскрыть, как она споткнулась об колоду и...

Тут уже я разинул рот. Я не мог его не разинуть.

Душа моя, которая ещё держалась в теле, не выдержала. Велосипед стал на дыбы и со всего маху грохнул на землю, задребезжав всеми своими деталями.

— Эх ты!.. Чтоб тебя!.. Что ты делаешь?! — отчаянно закричал я. Пусть я умру, но даже перед смертью я не могу спокойно смотреть, как гибнет велосипед!

Лёжа под колесом, Яришка растерянно моргала глазами. Потом вдруг нахмурила брови и молча начала выбираться из-под велосипеда.

Встала, подняла велосипед и смерила меня презрительным взглядом.

— Думаешь... думаешь... я тебе повелила, что ты подалил? Я знала, что ты шутишь... залаза чёлтова!..

И, шмыгнув носом, отвернулась.

Я раскрыл рот и... улыбнулся. "Залаза чёлтова..."

Солнце засияло с неба, запели птицы, и зацвели-запахли под окном розы.

Жизнь вернулась ко мне.

Сомнений не было - я поправлялся.

Дорогая Яришка, дорогая моя сестричка, я теперь всегда буду давать тебе велосипед — когда только захочешь! Честное слово!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33435

Переводчики: Dadana, Oxania