Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава последняя. В которой история наша по доброму обычаю старых классических романов заканчивается свадьбой

Глава последняя

В которой история наша по доброму обычаю старых классических романов заканчивается свадьбой

На второй день все село облетела весть о том, что наша учительница, наш классный руководитель Галина Сидоровна Герасименко выходит замуж за старшего лейтенанта Реваза Пайчадзе.

Это было так неожиданно, что все аж рты пораскрывали от удивления. Никто никогда ничего не замечал и не подозревал.Всем было известно, что наша Галина Сидоровна очень гордая, неприступная и независимая.

В нее влюблялись - да!

Но сама она - никогда!

Она ходила, как царица, и никто не осмеливался приблизиться к ней. В ответ на несмелые ухаживания она только смеялась.

И вот оказывается, что уже более года она любила этого старшего лейтенанта и не признавалась ни ему и никому в мире. Она запретила ему на людях даже подходить к ней. Она считала, что учительница не имеет права влюбиться, потому что это унизит её в глазах учеников, подорвёт её авторитет, негативно повлияет на воспитание высоких моральных качеств у школьников.

И кто знает, сколько бы ещё она мучила лейтенанта и мучилась сама, если бы не мы с Павлушей...

А теперь деваться уже было некуда. Одно-единственное слово, что само сорвалось у нее с губ при нас и при нем, отрезало ей пусть к отступлению.

Наша Галина Сидоровна выходила замуж!

- Ну, дай Бог ей счастья, - говорили женщины.

- Парень он, видно, хороший.

- Говорят, умный, добрый...

- И не пьет...

- И приличный какой!

- Да что там говорить — просто герой, да и все! Ребенка спас!

- Я бы своего Карпа хоть сейчас на такого променяла...

- Так такой тебя не возьмет, у тебя же глаза, как щелки.

- Сказала красотка!

- Да замолчите уже! Раскудахтались!

— Лет тридцать назад об этом спорить надо было, теперь поздно. Внуков скоро будете женить.

- Так я ж и говорю - дай Бог ей счастья!

— Жаль только, хорошая была учительница. Кто ещё с этими гангстерами так возиться, как она. Другая их бы и грамоте не научила. Так бы и ставили в ведомости за трудодни крестики вместо подписи.

- Говорят, их полк зимой где-то под Киевом стоит.

- В казарме, значит, жить будут...

- Почему это в казарме! Офицеры семейные в отдельных квратирах живут. Газ, ванна, холодильник - все что надо.

- А через год, говорят, он будет поступать в академию. На генерала будет учиться.

- Дай Бог им счастья!

А нам как-то и в голову не пришло, что это же она уже не будет больше нашей учительницей. Мы были взволнованы и возбуждены, мы собрались всем классом, чтобы обсудить это чрезвычайное событие. Ещё бы! Не каждый день твоя учительница выходит замуж. И ещё какая! Классная руководительница, которая ведёт тебя и воспитывает буквально с первого класса, которая знает тебя как облупленного и к которой, несмотря на её «выйди из класса» и двойки, ты привык, может, больше, чем к родной тёте, потому что родную тётю видишь преимущественно на праздники, а её каждый день с утра до вечера.

Но из обсуждения ничего не вышло. Мы только мдакали, хмыкали и ковыряли каблуками землю. Кто-то (кажется, Антончик Мациевский) попытался пошутить, хихикнул, но его сразу затюкали, он сник и рта больше не открывал.

Наконец среди всеобщей тишины Гребенючка дрожащим голосом произнесла:

- Не будет уже у нас такой классной руководительницы... Никогда... Кого бы ни назначили...

И тут только мы осознали, что наша Галина Сидоровна больше не наша, что мы расстаемся с нею навсегда.

И мы опустили головы, и наступила мертвая гнетущая тишина. И я вдруг почувствовал, просто физически почувствовал, как щемит не только мое собственное сердце, а сердца всех - и Павлуши, и Гребенючки, и Степы Карафольки, и Коли Кагарлицкого, и Васи Деркача, и Антончика Мациевского... Как будто сердца наши были соединены между собой тоненькой невидимой проволокой и по этой проволоке сразу пустили ток - щемящий ток тоски.

- Знаете, - тихо сказал Павлуша. - Нужно попрощаться с ней. И так, чтобы она запомнила это на всю жизнь.

- Правильно, - сказал я.

- Правильно, - подхватила Гребенючка.

- Правильно, - подхватил Карафолька. И все по очереди сказали "правильно", будто других слов в мире не было.

- Как-нибудь торжественно так, знаете, - вел дальше Павлуша. - Собраться в нашем классе, принести цветов, подготовить выступления...

- Правильно, - снова сказал я, - и...

Я хотел что-то добавить к словам Павлуши, и никакой мысли, как назло, в голове в этот момент не было. Но я уже сказал «и» и должен был продолжить.

И я сказал:

- И.... Правильно!

Это было смешно, но никто даже не улыбнулся. Такое у всех было настроение.

Для подготовки торжественного прощания с Галиной Сидоровной решили выбрать специальную комиссию. Начали выбирать и выбрали Степу Карафольку, Колю Кагарлицкого и Гребенючку. Ни Павлушу, выдвинувшего саму идею прощания, ни меня в комиссию не взяли. Они, видимо, считали, что для такого серьезного дела мы не подходим. Не станешь же спорить и выдвигать свою кандидатуру.

Прощаться решили за день до свадьбы.

Времени для подготовки было предостаточно - целых две недели.

Ну что ж, пусть готовятся...

А мы с Павлушей сели на велосипеды и дернули в Волчий лес. Хотя это уже было и не так интересно, но мы должны были все-таки прочитать, что там написали эти "трое неизвестных", эти "Г. П. Г.".

В лесу возле дота было тихо и торжественно. И как-то не хотелось нарушать эту тишину. Невольно мы пытались ступать бесшумно.

Павлуша засунул руку в расщелину над амбразурой и вытянул сверток: в прозрачный полиэтиленовый пакет была завернута какая-то бумага.

Павлуша развернул, и я сразу узнал почерк - четкий с наклоном влево, каждая буковка отдельно (почерк старшего лейтенанта Пайчадзе).

Мы сели на холодную замшелую каменную глыбу, я обнял Павлушу за плечи, и мы начали молча читать.

"Дорогие друзья! Ява и Павлуша!

Это очень-очень хорошо, что вы помирились. Наша тайна теперь не нужна. Потому что все это придумывалось для того, чтобы вас помирить. И мы надеемся, что вы на нас за это не обидитесь.

Мы хотим от всего сердца пожелать, чтобы свою дружбу вы пронесли через всю жизнь. Святое это дело — дружба. Самое святое и самое чистое чувство в мире. И самое чистое оно в детстве. Берегите его и уважайте! Потому, что самые верные, самые лучшие друзья в мире — это друзья детства. И тот, кто на всю жизнь сохранит друга детства, тот счастлив! А кто не сохранит, тому горько будет. Потому что детство не повторяется... И проживёт тот свою жизнь без дружбы. И будет она совсем безрадостной, хоть, может, и долгой. И не почувствует он себя по-настоящему человеком. Потому что больше всего ты Человек, когда что-то делаешь для друга.

Помните об этом, ребята!

И пусть ваша дружба будет крепкой, как эти каменные глыбы дота, которые словно памятник настоящей солдатской дружбе, дружбе до последней капли крови...

Г. П. Г. "

Мы уже давно прочитали это письмо, но все еще сидели молча и неподвижно.

И так же, как тогда, на чердаке у бабы Мокрины, когда Павлуша меня из воды вытянул, я вдруг почувствовал сумасшедшую, обжигающую радость от того, что он рядом, что он мой друг, что мы помирились.

Неужели я мог быть с ним в ссоре?! И Не разговаривать?! И проходить мимо него, как будто незнакомый!

Бессмыслица какая-то!

Невесть что!

Но... неужели это Гребенючка написала это письмо?!

В голове не укладывалось! Хоть убей!

Извините, но я еще не мог привыкнуть к мысли, что Гребенючка — и вдруг хорошая, паинька!

Это только в книжках так бывает, что герой только — рраз! — и моментально переворачивается на сто восемьдесят градусов: из плохого делается хорошим, из хорошего плохим, кого ненавидел, сразу начинает любить и наоборот.

Я так сразу не могу.

Я буду постепенно.

Мне нужно привыкнуть.

Конечно, письмо написала не Гребенючка, а Галина Сидоровна. Ну, писал в буквальном смысле Пайчадзе, но придумывала, диктовала Галина Сидоровна. Он бы так не написал, хотя бы потому, что он языка не знает.

Оказалось тоже, Галина Сидоровна и тот разговор со мной по телефону ему написала, и он читал по бумажке (поэтому и медленно, да и чтобы акцент сбить).

Вообще, они думали, что всё будет очень легко и просто, что они немного поводят нас за нос с теми загадочными инструкциями, заставят делать тайно друг от друга одно и то же дело (из-за этого и время разное назначали!), а потом столкнут лбами и заставят помириться.

Задумывалось,что мы будем по очереди раскапывать и расчищать дот,чтоб наконец создать здесь музей боевой славы.Пайчадзе заранее даже маленькую сапёрную лопатку здесь спрятал.

Но получилось всё не так,как думалось и намечалось.

Неожиданно, после того как Пайчадзе уже вручил мне и Павлуше письма, по тревоге были объявлены военные учения.

В армии, оказывается, всегда так: никто ничего не знает, ни солдаты, ни офицеры, и вдруг тревога — боевая готовность номер один! И всё! А что, это верно — армия каждую минуту должна быть готовой к бою.

Хорошо, что хоть Пайчадзе со своим подразделением остался в лагере — «в охранении».

Потому что Галина Сидоровна сказала ему:

"Делай теперь, что хочешь, но чтобы мои ребята зря не волновались и не переживали!"

Так что он после свидания с нами возле дота, вечером ездил к ней с отчетом, а я его в саду и приметил и нашумел. (правда, он в кустах переждал и потом всё-таки с ней встретился.)

И утром пришлось ему звонить мне по телефону.

А Павлуше письмо в альбом для рисования это, конечно же, Гребенючка подложила незаметно.

Вообще, всю ту кашу заварила все же Гребенючка.

Она, видите ли, не могла смотреть, как мучается и страдает Павлуша. Он, значит, страдал и мучался (а я, дурак, думал... Иудой его называл!).

И решила Гребенючка нас помирить. Но сама этого сделать она не могла, потому что знала, как я её люблю, получилось бы всё наоборот.

И пришла она советоваться к Галине Сидоровне.

А Галина Сидоровна подключила к этому делу своего Пайчадзе. И уже втроём разработали план операции.

Гребенючка прямо сказала:

- Нужно что-то интересное придумать. Потому что они такие мальчишки... Они просто так на удочку не клюнут. Очень вредные. Надо какую-нибудь загадочную тайну. Они такое любят!

Ну и что! Подумаешь! А кто это из парней не любит, чтобы было интересно, не любит тайн и загадок!

А вообще, с этим раскапывание дота - наивная была выдумка. Мы бы сразу распознали, что это несерьезно, и их затея провалилась бы.

- Скажи, Павлуша!

- Ага!

- Если бы мы придумывали, мы бы такое придумали, будь здоров.

Вот не знаю, что там комиссия сейчас думает, в которую нас не выбрали. Конечно, они все отличники, серьёзные, положительные люди, но фантазии у них, как кот наплакал, ей-богу!

А тут же нужно что-то такое грандиозное, небывалое, космическое.

- Ой! Слушай, Павлуша!, - вдруг крикнул я. - А давай...

И, захлебываясь, я начал излагать ему свою идею.

- Молодец, Ява! - закричал он. - Молодец! Гений! Я всегда говорил, что ты гений!

- Только чтобы никто не знал, - сказал я. - Пусть они себе готовятся официально, а мы...

- Это будет наша тайна, - подхватил Павлуша. - Тайна двух неизвестных!

- Точно!

Мы начали готовиться в тот же день. Потому что то, что мы придумали, требовало очень большой, кропотливой работы и времени.

Хорошо, что стройка на улице Гагарина уже закончилась, а то мы не успели бы. Улица Гагарина стала ещё лучше, чем до стихийного бедствия, как куколка.

Теперь все село готовилось к свадьбе.

Такой свадьбы наше село еще не видело.

Любимая всеми учительница выходила замуж за героя-лейтенанта, который вместе со своими соладатами самоотверженно спас село от наводнения.

Правление колхоза единогласно проголосовало за то, чтобы устроить свадьбу на все село, пригласив спасителей-солдат.

В колхозном саду плотники сбивали длиннющий, почти километровый, стол. За этот стол должно было усесться всё, до единого, село и гости...

Стол был радиофицирован: через каждые десять метров стояли переносные микрофоны, а на деревьях стояли громкоговорители - чтобы того, кто будет выступать с тостом, услышали все.

Это было здорово!

А мы с Павлушей готовились отдельно...

За три дня до свадьбы из Грузии прилетели родные и друзья жениха, было их человек сто, не меньше. До Киева они закупили целый самолет ТУ-104, а из Киева заказали три автобуса и одно грузовое такси. В этом грузовом такси приехало десять бочек грузинского вина и уж не знаю сколько ящиков с мандаринами, апельсинами, гранатами, чурчхелой и другими кавказскими сладостями.

Это было здорово!

А мы с Павлушей готовились себе отдельно...

Вся наша самодеятельность под руководством завклуба Андрея Кекала ночами до самого утра разучивала и репетировала новую программу для свадебного концерта.

Гвоздём программы был новосозданный "хор старейшин" (то есть, дедушек и бабушек).

Кекало где-то вычитал, что в Грузии есть такой хор, и решил немедленно создать такой и у себя.

Как не странно, наши дедушки и бабушки охотно откликнулись на эту идею. И получился могучий хор. Потому чтоо чего чего, а дедушек и бабушек у нас таки много. Соседнее село так и называется — Дидовщина. У нас долго живут люди. Вон баба Триндичка сто десять отмахала. А восемьдесят-девяносто — это у нас запросто. Профессор из института долголетия из Киева приезжал, то говорил, что это из-за того, что у нас хорошая вода — раз, свежий воздух — два, любят работать — три, и почти нет злых людей — четыре...

А я думаю, что главная причина в том, что у нас весёлый народ, все любят шутить и смеяться.

А смех - это здоровье!

И тот хор стариков все песни, говорят, разучивает весёлые, шутливые

Это было здорово!

А мы с Павлушей готовились отдельно...

И вот остался день до свадьбы.

Комиссия созвала нас всех, весь класс, утром в школьном дворе, и доложила о результатах своей работы.

Решили, значит, так.

Сначала убираемся в классе. Чтобы было как во время экзаменов: стол, накрытый китайкой, от дверей -- ковёр-дорожка, на столе и на окнах -- цветы.

Потом идём домой, наряжаемся во всё самое лучшее, по-праздничному. Каждый берёт букет цветов. Это — обязательно. Садимся за свои парты. Ровно в два часа (как на урок — мы во вторую смену последний год учились) придёт Галина Сидоровна, её уже предупредили вчера. Первой выступит Гребенючка (председатель комиссии). Скажет девчачье слово от класса. У неё написано две страницы. Она прочитала — всем понравилось, даже мне: сильно написано, хотя слишком жалостно. Затем выступит Коля Кагарлицкий и скажет мальчишеское слово от класса. У него было написано аж три с половиной страницы и тоже здорово — с именами, с фактами, меня с Павлушей вспоминает, наши выходки, простите, мол, за всё...

Третьим выступит Карафолька и прочитает... стих. Самостоятельно написанный стих. Это было для всех нас страшной неожиданностью. Мы никогда и представить не могли, что Карафолька способен написать стих. А он вдруг...

Создавал свой стих Карафолька ровно столько, сколько Господь Бог Землю -- шесть дней.

Но по-моему, получилось гораздо хуже. Хотя девчонкам стих очень понравился, особенно последние строчки:

Мы вас очень по правде любим

И никогда мы вас не забудем.

Мы с Павлушей, как специалисты, считали, что стих Карафольки, или, как он сам его, краснея, называл -- "мадригал", -- нуждается в серьёзной авторской доработке. Во-первых, такие например, строчки, как:

Вы научили нас любить префиксы,

Корни слов, окончания, суффиксы.

Кроме того, что с художественной точки зрения это было не очень-то здорово, это было еще и враньем, потому что человек в здравом уме не может любить префиксы и суффиксы.

Во-вторых (и это главное!), "мадригал" был безличный и неконкретный -- Галина Сидоровна в нём ни разу не была названа по имени.

Карафолька стал бить себя в грудь и клясться, что он очень старался, но ничего не получилось.

Не становилась Галина Сидоровна в строчку, хоть ты тресни! Будь она, скажем, Анна Ивановна (как Гребенючка), то всё было бы просто: "Дорога вы нам, Анна Ивановна!", "Мы так любим вас, Анна Ивановна!", "Не забудем мы Анну Ивановну...". Но называть её Анной Ивановной, если она Галина Сидоровна, нетактично.

А "Дорога вы нам, Галина Сидоровна", ну не читалось никак. Это уже были не стихи, а чистая проза. Потому и пришлось ограничиться безличным: "Дорогая вы наша учительница!".

Так это объяснял Карафолька. Но мы с Павлушей возразили, что настоящий поэт тем и отличается от графомана, что умеет преодолевать творческие трудности.

Карафолька густо покраснел и опустил голову. Но тут нас все затюкали, и мы были вынуждены признать, что так, конечно, стих читать можно, это же не для печати, а просто, вот если для печати, тогда другое дело...

В завершение торжественного прощания Антончик Мациевский сфотографирует Галину Сидоровну со всем классом.

И мы подарим ей эту фотографию с трогательной подписью и все-все распишемся.

Вот так придумала наша комиссия.

Что ж, для официального прощания вполне сносно.

Все с этим согласились.

И разошлись.

А в полвторого встретились снова.

Невероятно праздничные, наряженные, чистенькие, с огромными букетами цветов, мы в торжественном молчании прошли по ковру-дорожке за свои парты, сели и стали ждать.

Наш друг восьмиклассник Вовка Маруня безупречно организовал «службу безопасности», и мы были спокойны, что любопытная пацанва не испортит нам дела. Потому, что это такой наглый народ, что облепил бы все окна, начал бы хихикать и гоготать и всё бы сорвал. Вовка расставил посты и блокировал все входы и выходы.

Минут десять мы сидели и молчали.

И это наше молчание было будто какой-то увертюрой ко всему, что должно было произойти. Мы настраивались на серьёзный лад. Мы вспоминали всё, что пережили вместе с Галиной Сидоровной за эти семь долгих лет. Она была нашей первой учительницей, когда мы пришли в школу в первый класс. А мы были её первыми учениками. Она тогда только закончила одиннадцать классов (тогда были школы-одиннадцатилетки) и первый год стала преподавать в младших классах. Она учила нас и училась сама -- заочно в пединституте. Мы закончили пять классов, а она пединститут. Мы сдавали свои первые экзамены, она -- государственные. Из учительницы младших классов она стала преподавателем украинского языка и литературы. И продолжала нас учить. И довела до восьмого класса. Мы думали, что она будет и в восьмом, и в девятом, и в десятом... А как же! И вот... Это просто не укладывалось в голове. Неужели она никогда больше не будет "нашей учительницей"! Никогда больше на войдёт в класс лёгкой и быстрой походкой, не бросит журнал на стол, не спросит звонко, как всегда, одно и то же: "Ну, кто из вас сегодня не готов? Признавайтесь!". После этого вопроса я почти всегда ложился грудью на парту, прячась за спиной Стёпы Карафольки, что сидел передо мной. Но она всегда замечала это и говорила: "Рень, к доске!". И я вставал, красный, как мак, и, вздыхая, волочился к доске... Неужели, этого не будет никогда?!

Ни-ког-да! Едва ли не впервые в жизни это безжалостное слово так меня ранило. Моё сердце сжалось.

В коридоре -- знакомые лёгкие и быстрые шаги. Я не знаю, как так вышло, но в один миг мы все, как по команде, не сговариваясь, поднялись и встали ещё до того, как она зашла. Договорённости об этом не было. И когда она решительно, как всегда, открыла дверь, мы уже стояли за партами с букетами в руках, неподвижные, как вкопанные.

Но она не сразу открыла дверь.

Нет.

Мы слышали, как она подошла, остановилась перед дверью. И какое-то время стояла, не решаясь зайти. Она стояла там, а мы стояли здесь. И это был момент, который сложно передать... И вот двери распахнулись, и она замерла на пороге. Она медленно обвела нас всех взглядом -- кажется, заглянула каждому в глаза. И молча протянула к нам руки -- будто хотела обнять всех разом.

Её губы дрожали, подбородок дрожал, она часто-часто моргала. И тут мы заметили, что она... плачет... Что тут началось! Буря!

Девчонки враз громко заревели и бросились к ней, окружили, облепили со всех сторон, и начали целовать, плача.

А мы, парни, как по команде повернули головы и стали смотреть в окно, кривясь и кусая губы. И глотали и не могли проглотить что-то тугое, будто застрявшее в горле.

Какое уж тут могло быть художественное выступление Гребенючки, и художественно-юмористическое выступление Коли Кагарлицкого, не говоря уже о Карафолькином «мадригале»?

Всё стремительно полетело к чёртовой матери! А потом мы вышли из школы и, окружив Галину Сидоровну табунком, пошли на речку, а потом в поле, а потом в лес... И ходили так долго-долго, до самого вечера. И почти ничего не говорили, просто так ходили вместе и не хотели расставаться. А потом в лесу на поляне сели вокруг неё и пели песни. Долго-долго... И никто не выкрикивал, как это бывает, все очень старались, и получалось так красиво, как никогда. И песни выбирали всё лирические, мелодические, душевные. И у девчонок по щекам текли слёзы, да и не только у девчонок... И никто не прятался, потому что чего прятаться, если песня берёт за душу. А на второй день была свадьба. Ну, что вам сказать?

Чтобы описать эту свадьбу, наверное, пришлось бы запрячь весь Союз писателей Украины.

Скажу только, что такого пышного праздника в нашем селе не помнили самые старые старики. Наверное, сроду такого не было.

За одним столом сидело всё наше село , да полгрузинского села, да ещё почти целый полк солдат, и гости из района во главе с секретарем райкома товарищем Шевченко.

Это была не просто свадьба.

Это был праздник дружбы народов.

Это был праздник доблести нашей армии.

Так говорили, провозглашая тосты, и секретарь райкома товарищ Шевченко, и полковник Соболь, и председатель нашего колхоза Иван Иванович Шапка, и председатель грузинского колхоза Шалва Тариэлович Гамсахурдия, и много других уважаемых товарищей.

Громкоговорители не умокали ни на минуту, и все эти тосты слышно было, наверное, аж в соседних селах.

Детский стол накрыт был отдельно. И уж лимонада этого мы понапивались, и мороженного, конфет и разных грузинских сладостей наелись - от пуза.

Кстати, когда я на минутку сбегал домой (проверить, закрыл ли сарай, в котором был наш "секрет"), я видел, как по улице проехал на машине отец Гога. И возле колхозного сада остановился. И из машины выглянул, и присматривался, и прислушивался к свадьбе. А увидев меня, сник и сразу же уехал.

И лицо у него было,как у мальчишки, которого не взяли на праздник в гости из-за того, что он плохо себя вел. И я подумал почему-то, что отец Гога чувствует себя очень одиноко и завидует нашей шумной свадьбе. У них в церкви такой свадьбы, наверное, никогда не было и не будет.

А вот та загадочная фраза «темна вода во облацех»,которая так меня напугала, ничего ни загадочного, ни страшного не означает. Так говорят, когда дело какое-то запутанное, непонятное. Это мне дед объяснил (я спросил у него). И, наверное, отец Гога хотел намекнуть, что он плохо разбирается в моторе своего "Москвича".

Свадьбу гулять начали где-то в обед. Но мы с Павлушей ждали сумерек. Нам для нашего сюрприза нужна была темнота. Обязательно.

Но чем больше свадьба разгуливалась, тем тревожнее становилось у меня на сердце. В колхозном саду стоял такой шум, смех и гам, что если так пойдёт и дальше, то на наш сюрприз никто и внимания не обратит, просто не заметит никто. Выход был один - объявить по радио, через громкоговоритель.Но ни я, ни Павлуша сделать этого не сможем, мы будем заняты.

Итак, приходилось в нашу "тайну двух неизвестных" засекречивать кого-то третьего, а то всё могло сорваться.

Павлуша глянул на меня, потом отвернулся и несмело пробубнил:

— Может.... Аню?

Я махнул рукой:

- Давай!

Какая, собственно, разница? Нужно, чтобы кто-то просто объявил, а кто, в конце концов, всё равно. И если уж ему хочется..

Так Гребенючка стала участницей ещё одной
"тайны трёх неизвестных".

И вот, наконец-то, стемнело.

Мы с Павлушей потихоньку, чтобы не привлекать к себе внимания, вынырнули из шумной свадебной толпы и помчались домой. Там мы аккуратненько вынесли из сарая свою "тайну", прикрепили её к багажнику, сели на велосипеды и поехали в поле, что за колхозным садом, в котором свадьба.

Погода была отличная, такая, как надо, и небо чистое, и ветер есть. Начали запускать. Дело оказалось не очень-то лёгким. Хоть и запускали с велосипеда. Я мчался на велосипеде, сжимая в руке катушку, а Павлуша бежал сзади, его поддерживая. И вот, наконец-то, взлетел, поднялся и пошёл-пошёл. Все выше и выше... Бросив велосипед, я осторожно разматывал огромную самодельную катушку.

Подбежал Павлуша с корзиной в руках. Стал помогать, потому что удержать было уже тяжело.

Ну вот, все! Катушка размоталась.

- Ну, подключай! - говорю я, а у самого сердце - как осиновый лист, - выйдет или нет...

Павлуша возле корзины возиться, руки у него дрожат. И...

Я даже сам не надеялся, что так будет здорово. В темно-синем небе красочно зажегся волшебный фонарь. "Слава Галине Сидоровне!" - золотом горели на нем слова с одной стороны.

"Желаем счастья!" - светилось красным с другой стороны.

"Не забывайте нас!" - лучилось желтым с третьей.

А с четвертой стороны счастливо улыбался черноусый красавец лейтенант. Абсолютного портретного сходства с женихом, конечно, не было, что ж вы хотите — без натуры, по памяти сам Анатолий Дмитриевич лучше не нарисовал бы.

Вы уже, наверное, догадались, что это был построенный нами огромный коробчатый воздушный змей. (Павлуша ведь с малых лет мечтает стать лётчиком, мы этих змеев с ним понаделали — ого-го.) А потом Павлуша его красками раскрасил. Всю душу лётчика и художника вложил он в этого змея.

А я придумал "Электрофикацию" (сначала мы думали просто днём запустить, но разве ж эффект был бы таким!). Запускали на тоненьком двухжильном проводе (специально за ним ездили в район в электромагазин). Аккумуляторы и лампочки от тракторных фар выпросили у моего отца-механизатора.

Я даже не думал, что будет так здорово!

Как только змей засветился, мы услышали, как в громкоговорителях прозвучал звонкий голос Гребенючки.

- Внимание! Внимание! Просим всех посмотреть на небо! Внимание! Внимание! Просим всех посмотреть на небо!

На какой-то момент веселье затихло, воцарилась тишина.

А потом одновременно грянули аплодисменты, крики, смех. "Молодцы! Молодцы!" - слышалось из этого шума.

Я посмотрел на Павлушу, улыбнулся и подмигнул. И он подмигнул и улыбнулся в ответ. Мы были счастливы. Наш сюрприз удался. Он светился высоко в небе, и его видело сразу все наше село, и половина грузинского, и целый полк солдат, и гости из района во главе с секретарем райкома партии...

Такого триумфа мы ни разу не испытывали за всю жизнь. Здорово мы придумали! Такие молодцы!

Прошла минута, другая... Аплодисменты стихли, свадебный шум обрел другие краски, кто-то уже пытался запевать. В одном месте затягивали «Посiяла огiрочки», в другом - «Русское поле». Свадьба набирала оборотов. В небо, наверное, уже никто и не смотрел.

Нам нужно было заканчивать. Тем более что ветер относил нашего змея в поле, в сторону леса, и его уже не было видно из сада.

Но заканчивать было очень тяжело. Такого огромного змея мы еще никогда не запускали. Да и ветер был сильный. Просто вырывал провод из рук. Я еле удерживал. Павлуша помогал мне только одной рукой, в другой у него была корзина с аккумулятором.

Нас тащило по полю, как щенков на веревке.

И вдруг...

Ветер дернул змея так, что мы чуть не попадали. Что-то там в змее сверкнуло, и лампочки погасли. А через мгновение где-то сбоку засветилась на змее красная точка и начала увеличиваться.

- Выключи! - крикнул я Павлуше.

Павлуша дернул на себя корзину с аккумулятором, обрывая контакты, но было уже поздно. Змей уже горел, падая на землю. Он был из сухих деревянных планок, обклеенных плотной бумагой, и вспыхнул, как спичка. Долетая до земли, он уже полыхал, как огромный факел.

Он с треском упал на землю, рассыпая искры. Вмиг земля вспыхнула и загорелась вокруг него. И тут ужас переполнил моё сердце. Это же на опушке! Там же лежит скошенное сено, которое ещё не сгребли!

- Павлуша! - крикнул я и бросился туда.

Павлуша опустил на землю корзину и рванул за мной.

Как бы быстро мы не бежали, огонь был быстрее. Пока мы добежали, он уже распространился метров на двадцать по фронту в обе стороны от пылающего змея и бежал дальше, слизывая огненными языками сухое сено, которое покосами лежало на земле. И уже с треском загорались на опушке кусты. Загорится лес — беда будет!

Я знал, что такое огонь.

В позапрошлом году загорелся дом Чучеренков. Впыхнул, как свечка. И пока люди добежали с поля, сгорел дотла. Одни головешки остались.

Нельзя терять ни секунды. Я на бегу сорвал с себя новый праздничный пиджак и бросился в огонь, топча его ногами и сбивая пламя пиджаком.

Павлуша был без пиджака, в самой рубашке. Он бросился к кустам, рванул несколько ветвей с листьями и ними стал сбивать огонь.

Штанины начали тлеть, сильно пекло в ноги, мы задыхались от дыма и жара, но продолжали бороться с огнем.

А из сада раздавался веселый свадебный шум, хохот, песни. Никто не видел, не знал и не подозревал, что здесь творится... И как не зови - никто не услышит.

— Сено, сено отгрести надо! Чтобы дальше не загоралось! — услышал я вдруг голос... Гребенючки.

Я обернулся. Охапкой веток она торопливо отгребала сено, которое ещё не загорелось. Правильно! Сначала надо преградить огню путь, чтоб он не распространялся дальше, а после уже гасить. Я бросился ей помогать. Павлуша тоже.

Как потом выяснилось, объявив по радио, она сразу побежала искать нас. И видела, как тянуло нас по полю, как вспыхнул змей. И побежала нам на помощь.

Мы быстренько отодвинули сено и бросились снова в бой с огнем.

Втроем дело пошло лучше. Огонь начал понемногу отступать. Больше уже было дыма, который неистово выедал глаза, так что слёзы текли по щекам без остановки. Но мы, несмотря ни на что, изо всех сил боролись с огнём. И, наконец-то, он покорился и погас. Мы еще долго ходили по пожарищу, затаптывая угольки, чтобы снова не разгорелось.

И вот все кончено.

Изможденные, мы уселись на землю и сидели молча, тяжело дыша и только переглядывались.

Лица у нас были закопченые, аж чёрные, подгоревшая одежда свисала лохмотьями. Я посмотрел на Гребенючку и улыбнулся. А она, всё-таки, молодец. Таки правда молодец! Ей-богу! Не бросила нас в беде, не убежала, не испугалась огня. Наоборот! Сражалась с огнём, как... как тигрица. Молодчинка!

И я подумал: "Интересно, наверное, было бы нарисовать такую картину: сидят трое после того, как погасили пожар, — ободранные, грязные, закопченные, но счастливые, как солдаты-победители..."

И ещё я подумал, что, наверное, и Гребенючка, и Павлуша станут-таки художниками. Ну что ж. Пускай! А что, если способности есть? Вишь, какого змея разрисовал Павлуша. Красота, а не змей был.

И вдруг у меня возникла неожиданная мысль: хоть кем бы мы стали в жизни, а солдатами мы станем обязательно. Это точно. Закончим школу и пойдём в армию. И, может, даже попадём в эти лагеря, что в нашем лесу. К полковнику Соболю.

Вот это было бы здорово!

И будем мы с Павлушей дружить самой крепкой, самой верной солдатской дружбой - до последней капли крови.

Ну, а... Анька? Гребенючка?

Ну, что ж, пусть будет и Анька!

Пусть будет Анка-пулеметчица! Как в "Чапаеве".

Пусть!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33439

Переводчики: Oxania, Dadana, lielbel, sel

Pike17, VickyM, isapogoff