Готовый перевод Oranges are not the only Fruit / Апельсины не единственные фрукты: 1

БЫТИЕ

Как и многие люди, я долго жила с мамой и папой. Отец любил смотреть борьбу, мама же любила бороться и не важно кто или что были ее соперниками, главное, что на ее стороне была правда, вот и все.

Она вывешивала сушиться огромные простыни в самые ветреные дни. Она хотела, чтобы мормоны постучали в нашу дверь. Во время выборов в нашем рабочем про-лейбористском городке она ставила в окне портрет кандидата от консерваторов.

Она никогда не слышала о смешанных чувствах. Были друзья и были враги.

Врагами были:

* Дьявол (в своих различных проявлениях)
* соседи
* секс (в своих различных проявлениях)
* личинки

Друзьями были:

* Бог
* наша собака
* тетя Мадж
* рассказы Шарлотты Бронте
* трупики личинок

Что касается меня, то по замыслу, я появилась, чтобы помочь ей в решающей схватке со всем миром. У неё было своеобразное отношение к рождению детей - и это не значило, что она не могла бы зачать, просто её не устраивал сам процесс. Ей было горько осознавать, что Дева Мария опередила её по этой части. Поэтому она решилась на другое благое дело и позаботилась о подкидыше. Это была я.

Я не могу вспомнить время, когда я не знала бы, что я особенная. У нас не было Мудрецов, потому что она не верила в существование мудрых людей, но у нас были овцы. Одно из моих самых ранних воспоминаний - я сижу верхом на овце на Пасху, пока она рассказывает мне историю о Жертвенном Агнце. Мы ели его с картошкой по воскресеньям.

Воскресенье было Днем Господа, самым насыщенным днем во всей неделе; дома у нас была радиола с внушительной передней стенкой красного дерева и большой бакелитовой крутящейся ручкой для поиска станций. Обычно мы слушали программу Лайт, но по воскресеньям всегда Всемирную службу, чтобы мама могла записывать успехи наших миссионеров. У нас была хорошая Миссионерская карта. На ее лицевой стороне были страны, а на обложке - список Племен и их Особенностей. Моим любимым был номер 16 - Карпатские Бузулы. Они верили, что если мышь найдет отрезанные локоны ваших волос и сделает из них гнездо, у вас будет головная боль. Если гнездо будет слишком большим, вы, наверное, сойдете с ума. Насколько я знала, миссионеры еще не приходили к ним.

Мама вставала рано по воскресеньям и никого не пускала в гостиную до десяти часов. Это было ее место для молитв и медитаций. Она всегда молилась стоя, потому что у нее болели колени, как и Бонапарт отдавал приказы, сидя верхом, потому что был маленького роста. Я уверена, что в отношениях мамы с Богом было много позиционирования. Она была соврешенно ветхозаветной. Не по причине своей смиренности и Пасхального Агнца, она просто была где-то там, в вышине, с пророками и могла запросто сидеть в саду под деревом и дуться, если закономерные разрушения не материализовывались. Частенько это все же происходило, по ее воле или по воле Господа, трудно сказать.

Она всегда молилась в одной и той же манере. Прежде всего, она благодарила Бога, что дожила до следующего дня, затем благодарила Его за то, что пощадил мир и одарил его еще одним днем. Затем она говорила о своих врагах, что у нее было близко к катехизису.

Как только "... и совершу над ними Мое мщение" (Иезекииль, 25.17) рокотало за стеной кухни, я ставила чайник на огонь. Времени, чтобы вскипятить воду и заварить чай, как раз хватало на ее последние слова - список больных. Она была очень постоянна. Я добавляла молоко, входила она и, делая большой глоток чая, говорила одно из трех:

"Бог добр" (долгий взгляд на задний двор).

"Что это за чай?" (долгий взгляд на меня).

"Кто был самым старым человеком в Библии?"

У пункта №3, конечно были варианты, но все равно, это были вопросы из библейской викторины. В церкви у нас было много таких викторин и мама умилялась когда я побеждала. Если я знала ответ, она спрашивала снова.Если я не знала, она сердилась, но к счастью не надолго, потому что начиналась Всемирная Служба. Было всегда одно и тоже - мы садились по разные стороны от радиолы, она со своим чаем, я с блокнотом и ручкой, перед нами Миссионерская карта. Далекий голос изнутри ящика вещал нам новости о мероприятиях, обращениях и проблемах. Под конец шло обращение к Вашему Милосердию. Я должна была записать это всё для маминого вечернего сообщения в церкви. Она была церковным секретарём.Церковный отчёт был важным делом для меня, потому что наш обед зависел от него. Если все было хорошо, без смертей и с большим количеством обращений, мама готовила Обед. Если Безбожники оказывались не только упрямыми, но и кровожадными, мама проводила остаток утра, слушая Религиозный Сборник Джима Ривза, и нам приходилось есть вареные яйца и тосты. Ее муж был простым человеком, но я знала, что такое расстраивало даже его. Он мог бы и сам приготовить обед, но по глубокому убеждению матери она была единственным человеком в семье способным отличить соусник от пианино. Мы считали, что она ошибалась. Мама считала, что была права, и только это имело значение

Каким-то образом мы разобрались с делами того утра, и после полудня она и я отправились выгуливать пса, в то время как мой отец чистил всю обувь. "Вы можете судить о человеке по его обуви", говорила моя мама. "Взгляните на соседей"

"Пьяницы", сказала мама, когда мы проходили мимо их дома. "Все потому, что они покупают все из каталога бракованных товаров Макси Болла. Дьявол тоже пьяница" (иногда мама выдумывала теологические смыслы).

Макси Боллу принадлежал магазин, где продавалась дешевая одежда, ее всегда не хватало, и она пахла промышленным клеем. Отчаянные, безпризорные и беднейшие люди соперничали друг с другом в субботу утром, пытаясь забрать нужную вещь, и выторговать цену. Моя мать скорее бы отказалась от еды, чем позволила бы себе посетить магазин Макси Болла. Она пугала меня этим ужасным местом. С тех пор как большинство наших знакомых побывали там, это было едва ли справедливо с ее стороны, врочем она никогда не была особенно справедлива; она любила и одновременно ненавидела, и она ненавидела Макси Болл. Однажды зимой, ей пришлось купить там корсет, и в середине мессы, в то самое Воскресенье, кусок китового уса выскользнул и вонзился ей прямо в живот. Она ничего не могла делать в течение часа. Когда мы пришли домой, она разорвала корсет и приспособила китовый ус в качестве опоры для наших гераней, за исключением того кусочка, что она дала мне. Он до сих пор у меня, и всякий раз, когда я испытываю желание сэкономить, я вспоминаю тот китовый ус, и это заставляет меня передумать.

Мать и я шли в сторону холма, который был на вершине нашей улицы. Мы жили в городке, в месте, украденном у горных долин, в беспорядочном нагромождении дымоходов, маленьких магазинов и стоящих бок-о-бок домов без садов. Нас окружали холмы, а наш собственный холм переходил в Пеннинские горы, разрушенные тут и там фермами или следами войны. Раньше там было много старых танков, но совет распорядился увезти их. Сам городок был жирным пятном и улицы выводили из него в поля, постепенно уходя вверх. Наш дом был почти на вершине длинной вытянутой улицы. Отмеченная флажками улица с булыжной мостовой. Если забраться на вершину холма и посмотреть вниз, можно увидеть весь город, как Иисус с вершины, хотя город не настолько искушающий. Справа был виадук, а за виадуком земля, которую сдавала в аренду Элисон, где год назад проходила ярмарка. Мне разрешили пойти туда при условии, что я принесу банку черного гороха для матери. Черный горох выглядел как кроличий помет и был в жидком соусе из бульона и цыганской каши. Он был замечательным на вкус. Цыгане устраивали беспорядок и не спали всю ночь напролет, а мама называла их блудливыми людьми, но в целом мы с ними ладили. Они закрывали глаза на пропажу яблок в карамели, а еще иногда, если было тихо и у тебя не было достаточно денег, они разрешали покататься на машинках из аттракциона. У нас проходили битвы вокруг их фургона - ребята вроде меня, с улицы, против пафосных парней с авеню. Пафосные ходили в Брауниз и не оставались на школьные обеды.

Однажды, когда я покупала черный горох, уже почти собравшись домой, старуха-торговка схватила меня за руку. Я думала, она собирается ударить меня. Она посмотрела на мою ладонь и рассмеялась. "Ты никогда не выйдешь замуж", - сказала она, - "Нет, только не ты. И ты никогда не будешь на одном месте". Она не взяла денег за горох и сказала мне быстро бежать домой. Я бежала и бежала, пытаясь понять, что она имела в виду. Я вообще не думала выходить замуж. Я знала двух женщин, у которых вообще не было мужей. Хотя они были старыми, такими же старыми, как моя мать. Они держали газетный киоск и иногда, по средам, они давали мне банановую плитку в нагрузку к моему комиксу. Они мне нравились и я много рассказывала о них матери. Однажды они спросили меня, хочу ли я пойти с ними на пляж. Я побежала домой, выпалила это и принялась опустошать свою копилку, чтобы купить новый совок, когда мать сказала твердо и навсегда - нет. Я не могла понять, почему, а она не смогла объяснить. Она даже не разрешила мне пойти и сказать, что я не могу. Затем она отменила мой комикс и сказала покупать его в другом магазине, гораздо дальше. Мне было жаль. В киоске Гримсби мне никто не давал банановую плитку. Несколько недель спустя я услышала, что мать рассказывает эту историю миссис Уайт. Она говорила, что эти женщины занимались противоестественными страстями. Я подумала, что мать имела в виду, что они добавляли химикаты в сладости.

Мы с матерью поднимались все выше и выше, пока город не исчез из виду и мы дошли до мемориального камня на самой вершине. Там всегда дул такой сильный ветер, что матери приходилось носить дополнительные шляпные булавки. Обычно она носила платок, но не по воскресеньям. Мы присели у основы камня и она поблагодарила Господа за то, что мы осилили подъем. Затем она произнесла импровизированную речь о природе мира, о глупости его народов и о неизбежном гневе Божьем. После этого она рассказала мне историю о храбром человеке, который презирал плоды плоти и посвятил дни свои служению Господу...

Это была история об "обращенном трубочисте", мерзком дегенерате, предававшегося пьянству и пороку, но который обрел Господа, когда прочищал трубу. Он остался в этой трубе в позе, выражавшей восхищение, так долго, что его друзья подумали, что он без сознания. После долгих и трудных переговоров они убедили его выбраться оттуда. Потом они утверждали, что его лицо, едва различимое под толстым слоем сажи, светилось как лицо ангела. Он возглавил воскресную школу и умер некоторое время спустя на вершине славы. Были и многие другие. Мне особенно нравился "Гигант Алилуйа", уродец от природы, высотой в восемь футов, которого молитвами верующих удалось уменьшить до шести.

Моя мать любила снова и снова рассказывать свою историю обращения. Это очень романтичная история. Мне иногда думается, что если бы Миллз-энд-Бун были возрожденцами по своей политике, моя мать могла бы стать звездой.

Однажды вечером она по ошибке зашла на евангелическое Собрание Славы пастора Спратта. Оно проходило в шатре на незанятой земле и каждый вечер пастор Спратт говорил об участи проклятых и демонстрировал чудеса исцеления. Он производил сильное впечатление. Мать говорила, что выглядела как Эррол Флинн, только благочестивее. Многие женщины обрели Господа на той неделе. Часть харизмы патора Спратта происходила от времени, когда он работал рекламщиком в компании "Кованное железо Ратбоуна". Он многое знал об искушении. "Нет ничего дурного в искушении", - сказал он, когда Хроникл немного цинично спросили его, почему он дарил растения в горшках новообращенным. "Мы - Ловцы Человеков". Когда моя мать услышала призыв, ей подарили книгу псалмов и попросили выбрать - рождественский кактус (нецветущий) или ландыш. Когда отец пошел следующим вечером, она сказала ему взять кактус, но к тому времени, как он добрался туда, все уже ушли. "Он не тот человек, который добивается чего-то в жизни", - часто повторяла она, и, после небольшой паузы: "Благослови его Бог".

Пастор Спратт остался с ними и Собранием славы и это случилось тогда, когда мать почувствовала, что ее интересует миссионерская работа. Сам пастор. большую часть времени проводил в джунглях и других жарких и опасных местах, обращая язычников. У нас есть фотография его в окружении чернокожих людей с копьями. Мать хранит ее возле своей кровати. Мать очень похожа на Вильяма Блэйка, у нее бывают видения и сны и она не всегда может отличить вошь от короля. К счастью, она не умеет рисовать.

Однажды ночью она гуляла и думала о своей жизни и о том, что было возможно. Она думала о том, кем она не смогла бы быть. Ее дядя был актером. “Очень хороший Гамлет”, писали о нем в Хроникл.

Но ленты и лоскуты превращаются в годы, а затем проходят и годы. Дядя Уилл умер в бедности, она была уже не молода в то время, а люди не были добры. Ей нравилось говорить по-французски и играть на пианино, но что значат такие вещи?

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/11910/38244

Переводчики: Frozen, substratus, vovkom_70