Готовый перевод Oranges are not the only Fruit / Апельсины не единственные фрукты: 4

Утро следующего дня было полно энергии. Моя мама вытащила меня из кровати с криками о том, что на часах половина восьмого, что она не спала совсем, и что мой отец уехал на работу, не захватив с собой свой обед. Она вылила целый чайник с кипятком в раковину.

"Почему ты не легла спать?" - спросила я.

«Не имело смысла ложиться, чтобы встать с тобой через три часа».

Она добавила немного холодной воды в горячую.

"В таком случае ты могла бы лечь раньше" - предложила я, теребя верх пижамы. Ее сделала для меня одна старая женщина, оставив прорезь для головы такого же размера, что и для рук, из-за этого у меня постоянно болели уши. Однажды я оглохла на 3 месяца, проходив с воспаленными аденоидами - этого тоже никто не заметил.

Как-то вечером я лежала на кровати и думала о величии Господа, когда до меня вдруг дошло, что мир стал каким-то тихим. Я ходила в церковь как обычно, там я пела так громко, как только могла, но некоторое время мне казалось, что это только я так шумлю.

Тогда я приняла восторженную позу, что было не так уж необычно в нашей церкви, а позже я заметила, что мама приняла то же положение. Когда Мэй спросила, почему я никому не отвечаю, мама сказала: «Это Господь».

«Что Господь?» - Мэй смутилась.

«Ведет свой промысел неисповедимыми путями», сказала мама и ушла.

Так, без моего ведома, в церкви прошел слух, что я застыла в позе восхищения и никому нельзя со мной говорить.

"Почему Вы думаете, что это произошло?" - миссис вайт хотела знать.

«О, ничего удивительного, знаешь, ей же семь», - Мэй сделала паузу для эффекта, «Это святое число, странные вещи происходят по седьмицам, посмотри на Элзи Норрис».

*

Элзи Норрис, или «Элзи - свидетельство», как ее называли, была гордостью нашего прихода. Когда бы пастору ни требовалось доказательство доброты Божьей, Элзи вскакивала с места и кричала: «Послушайте, что Господь сделал для меня на этой неделе».
Если ей нужны были яйца, Господь посылал их.
У нее был приступ колик – Господь снимал ее хворь.
Она всегда молилась по два часа в день –
один раз в семь утра,
второй – в семь вечера.
Ее увлечением была нумерология и она никогда не прочла бы и слова, не бросив перед этим игральные кости, которые подсказывали ей, что делать.
«Первая кость – глава, а вторая - стих» - таков был ее девиз.
Однажды кто-то спросил ее, как она поступала с теми книгами Библии, в которых было более шести глав.

«У меня свои пути», - чопорно ответила она, «а у Господа - свои».

Она мне очень нравилась, потому что у нее дома было много интересных вещей. У нее был оргáн, и если ты хотел извлечь из него звук, нужно было нажать на педаль. Когда бы я ни пришла к ней, она всегда играла «Поддерживай огонь доброты». Она нажимала на клавиши, а я – на педали, потому что у нее была астма. Она собирала иностранные монеты и хранила их в стеклянной шкатулке, которая пахла льняным маслом. Она говорила, что этот запах напоминал ей о ее последнем муже, который любил играть в крикет за Ланкашир.

«Его называли Стэн Твердая Рука», - говорила она каждый раз, когда я ходила ее проведать. Элзи никогда не запоминала, о чем рассказала людям. Она могла не помнить, как долго у нее уже стоит фруктовый пирог. Бывало, что мне предлагался один и тот же кусочек на протяжении пяти недель. Мне везло, она все равно не помнила, что ей сказали, так что каждый раз у меня была одна и та же причина отказаться.

«Колики», говорила я.

«Я помолюсь за тебя», говорила она.

Что самое замечательное, у нее был коллаж "Ноев Ковчег". На нем изображались родители Ноя, смотрящие на потоп лежа, в то время как Ной пытался поймать кроликов. Но для меня восторгом была открепляющаяся фигурка шимпанзе, сделанная из жесткой губки; каждый раз в конце моего визита Элзи разрешала пять минут поиграть с этим коллажем. Я испробовала все возможные вариации, но обычно я просто топила шимпанзе.

*

Однажды в воскресенье пастор рассказывал всем, насколько я преисполнена Духа. Он говорил обо мне целых двадцать минут, но я не слышала ни слова, просто сидела и читала Библию и думала о том, что это очень длинная книга. Конечно, такое проявление скромности окончательно убедило всех.

Я думала, что никто не говорит со мной, а все думали, что это я не разговариваю с ними. Но однажды ночью я поняла, что ничего не слышу, тогда я спустилась вниз и написала на клочке бумаги: "Мама, мир стал очень тихим".

Мама кивнула и продолжила читать свою книгу. Она получила ее от пастора Спратта по почте тем утром. Книга представляла собой описание миссионерской жизни и называлась "На других континентах Его тоже знают".

Я не смогла привлечь ее внимание, поэтому я взяла апельсин и пошла обратно в кровать. Надо было найти решение самой.

На день рожденья мне подарили блокфлейту и книжку с песенками, так что я облокотилась на подушку и попробовала наиграть пару куплетов "Былых времен".

Я видела, что пальцы двигаются, но не слышала ни звука.

Я попробовала "Маленький коричневый кувшинчик".

Ничего.

От отчаяния я начала выстукивать ритм-секцию "Старой реки".

Ничего.

И я ничего не могла поделать до утра.

На следующий день я выпрыгнула из кровати с твердым намерением объяснить маме, что со мной что-то не так.

Дома никого не было.

Завтрак стоял на кухонном столе, рядом лежала записка:

"Дорогая Дженетт,

мы пошли в больницу, помолиться за тетю Бетти. Ее нога совсем плоха.

Люблю, мама".

Итак, я провела утро так хорошо, как могла, и наконец решила пойти погулять. Эта прогулка спасла меня. Я встретила Мисс Джюсбери, которая играла на гобое и руководила сестринским хором. Она была очень умной.

«Но она не благочестива», сказала о ней Миссис Уайт однажды. Наверное, Мисс Джюсбери поздоровалась со мной, а я, должно быть, проигнорировала ее приветствие. Она давно не была в церкви, так как ездила с симфоническим оркестром Спасения в центральные графства, поэтому она не знала, что я предположительно преисполнена Духа. Она стояла напротив меня, открывая и закрывая рот (довольно большой по сравнению с гобоем) и сдвигая брови к центру лица. Я взяла ее за руку и повела на почту. Там я взяла ручку и написала на обороте бланка для оформления денежного пособия на детей:

Дорогая Мисс Джюсбери,

Я ничего не слышу.

Она посмотрела на меня с ужасом и, взяв ручку, написала:

«Что делает твоя мама? Ты почему не в постели?»

К этому моменту на бланке для оформления денежного пособия на детей не осталось места, поэтому мне пришлось взять бланк «Куда Обратиться в Случае Крайней Необходимости»

Я написала: «Дорогая Мисс Джюсбери,

мама не знает, что со мной. Она в больнице с Тетей Бетти. Я была в постели ночью.»

Мисс Джюсбери смотрела и смотрела куда-то в сторону. Она так долго смотрела, что я подумала о том, что пора идти домой. Потом она схватила мою руку и потащила меня в больницу. Когда мы добрались туда, мама и другие сидели вокруг кровати Тети Бетти и пели хоралы. Мама увидела нас, немного удивилась, но не поднялась. Мисс Джюсбери дотронулась до ее локтя и начала строить гримасы ртом и бровями. Мама только качала головой. В конце концов, Мисс Джюсбери закричала так громко, что даже я это услышала: «Это дитя не преисполнено Духа! Девочка оглохла!»

Все, кто был в больнице, посмотрели на меня. Я сильно покраснела и уставилась на кувшин с водой. Самое худшее во всем этом было то, что я не знала, что происходит. Затем к нам подошел доктор, он очень сердился, а потом он и Мисс Джюсбери начали махать руками друг на друга. Правоверные вернулись к листкам со своими хоралами, как будто ничего и не происходит.

Доктор и Мисс Джюсбери утащили меня в холодную, полную всякого оборудования комнату и заставили лечь. Доктор долго ощупывал меня и качал головой.

И все это происходило в полнейшей тишине.

Потом пришла мама, кажется, она поняла, что к чему. Она подписала какой-то бланк и написала мне записку:

«Дорогая Дженетт,

Все в порядке, ты просто немного оглохла. Почему ты мне ничего не сказала? Я иду домой за твоей пижамой».

Что она делает? Почему оставляет меня здесь? Я заплакала. Мама была напугана, но, покопавшись в сумке, дала мне апельсин. Я очистила его, чтобы успокоиться, и все, увидев, что я спокойна, переглянулись и вышли.

С самого рождения я полагала, что мир устроен очень просто, как огромная копия нашей церкви. Теперь я поняла, что даже церковь иногда не знает, что делать. Это было проблемой. Но не той проблемой, которой я бы хотела заняться сейчас. К тому же проблемой было то, что должно было произойти со мной. Больница Виктории была большой и пугающей, а я даже не могла петь, потому что не слышала, что пою. Читать кроме стоматологических записок и инструкции по использованию рентгена было нечего. Я пыталась построить иглу из апельсиновой кожуры, но оно постоянно падало. Даже если оно стояло, у меня не было эскимоса, чтобы поселить его там, поэтому мне пришлось придумать историю «Как эскимос был съеден», что сделало меня еще более несчастной. С отступлениями всегда так, тебя затягивает.

Наконец мама вернулась, и медсестра надела на меня пижаму и отвела нас обеих в детскую палату. Палата была ужасной. Стены покрашены в бледно-розовый цвет, а на занавесках зверушки. Да и те не совсем настоящие – пушистики, играющие с разноцветными шарами. Я подумала о морже, которого недавно придумала. Он был свирепым, он съел эскимоса, но даже он был лучше зверушек на занавесках. Медсестра выбросила мое иглу в корзину.

Мне было нечего делать, кроме как лежать и обдумывать свою судьбу. Несколько часов спустя мама вернулась с моей Библией, раскраской Библейского Союза и небольшим кусочком пластилина, который медсестра тут же забрала. Я состроила недовольную гримасу, и она написала на карточке: «Нехорошо, это можно проглотить». Я посмотрела на нее и написала: «Я не хотела это глотать, я хотела слепить из него что-нибудь. К тому же, пластилин не токсичен, там сбоку написано» и я помахала ей упаковкой. Она нахмурилась и покачала головой. Я посмотрела на маму в ожидании поддержки, но она писала мне длинное письмо. Медсестра стала перестилать мою постель, а запретный пластилин положила в карман халата. Я не понимала, чем можно ее переубедить.

Я принюхалась, пахло дезинфекцией и толченой картошкой. Мама слегка толкнула меня, положила письмо на край тумбочки и высыпала в таз апельсины из огромного пакета. Я слабо улыбнулась, надеясь на поддержку, но вместо этого она потрепала меня по голове и уплыла. Так я осталась одна. Я подумала о Джейн Эир, которая пережила множество испытаний и всегда оставалась храброй. Мама читала мне эту книгу каждый раз, когда ей было грустно, она говорила, что книга придает ей мужества. Я подняла ее письмо: обычные не-волнуйся, многие-придут-проведать, выше-нос и обещание работать над ремонтом ванной и не позволить Миссис Уайт помешать этому. А еще, что она скоро придет, а если не сможет – пришлет своего мужа. Что моя операция назначена на завтра. Тут я выронила письмо на кровать. Завтра! Что если я умру? Так молода и так перспективна! Я подумала о своих похоронах, обо всех слезах. Я хотела, чтобы меня похоронили с моей Библией. Стоит ли писать инструкции? Могу ли я рассчитывать на то, что хоть кто-то из них заметит? Мама знала все об операциях и болезни. Доктор говорил ей, что женщине в ее состоянии не стоит так много ходить, но она сказала, что ее время еще не пришло, к тому же она-то знает, куда идет, в отличие от него. Мама прочитала в книге, что больше людей умирает под анестезией, чем тонет во время катания на водных лыжах.

«Если Господь вернет тебя», - говорила она Мэй перед тем, как той пойти на операцию по удалению желчных камней, «знай, что это потому, что у него есть для тебя работа». Я лежала под больничным одеялом и молилась о том, чтобы вернуться.

В утро моей операции медсестры улыбались и снова перестилали мою постель, и строили симметричную горку из апельсиновой кожуры. Две волосатые руки подняли меня и пристегнули ремнями к холодной каталке. Скрипели колесики, а мужчина, который вез меня, шел слишком быстро. Коридоры, двойные двери и две пары глаз, выглядывающих из-за белых маск. Медсестра держала меня за руку, пока кто-то держал у моего лица что-то похожее на респиратор. Я вдохнула и увидела толпу водных лыжников, падающих и не выплывающих на поверхность. Потом я совсем ничего не видела больше.

«Желе, Дженетт».

Я так и знала! Я умерла, и ангелы кормили меня желе. Я открыла глаза, ожидая увидеть пару крыльев.

«Давай, поешь» - уговаривал меня голос.

«Вы ангел?» - с надеждой в голосе спросила я.

«Не совсем, я - доктор. Но вот она точно ангел, не так ли, сестра?»

Ангел фыркнул.

«Я слышу», сказала я, ни к кому в особенности не обращаясь.

«Ешь желе», сказала сестра.

Я бы до конца недели скучала в одиночестве, если бы Элзи не выяснила, где я и не начала навещать меня. Я знала, что мама не сможет прийти до конца недели. Она ждала водопроводчика, чтобы тот проверил детали в ванной. Элзи приходила каждый день, рассказывала шутки, чтобы я улыбалась и чувствовала себя лучше. Она говорила, что истории помогают понять мир. Когда я чувствовала себя хорошо, Элзи обещала показать основы нумерологии, чтобы я могла ей помогать. Самым захватывающим было то, что мама ошибалась, когда говорила, что нумерология сродни безумию.

«Не обращай внимания на эти слова», говорила Элзи, «ведь это работает».

Итак, мы вдвоем неплохо проводили время, планируя, что будем делать, когда я поправлюсь.

«Сколько тебе лет, Элзи?» - спрашивала я.

«Я помню Великую войну, так я обычно отвечаю». Потом она рассказала, как водила «скорую помощь» без тормозов.

Под конец мама часто навещала меня, но в церкви было много дел. Они планировали Рождественскую кампанию. Если она не могла прийти сама, она присылала отца. Тот приходил с письмом от мамы и с парой апельсинов.

«Единственный фрукт» - всегда говорила мама.

Фруктовый салат, фруктовый пирог, фруктовый десерт, фруктовый пунш. Дьявольский плод, плод страсти, гнилой плод, фрукт на воскресенье.

Апельсины не единственные фрукты. Я наполняла корзину очистками, а сестры нехотя выносили ее. Я прятала кожуру под подушкой, а сестры ругались и вздыхали.

Элзи Норрис и я съедали по апельсину каждый день – каждая по половине. У Элзи не было зубов, поэтому она сосала и чавкала. Я закидывала дольки как устрицы, далеко в глотку. Люди смотрели на нас, но нам было все равно.

Когда Элзи не читала Библию или не рассказывала истории, она проводила время с поэтами. Она рассказала мне все о Суинбёрне и его несчастьях, а еще об угнетении Уильяма Блейка.

«Никто не слушает эксцентриков» - говорила она. Если мне было грустно, она читала мне «Ярмарку гоблинов», написанную женщиной по имени Кристина Розетти, чей друг однажды подарил ей отравленную мышь в баночке.

Но самой большой любовью Элзи был Дабл’ю Би Йейтс. Она говорила, что Йейтс знал, насколько важны числа и насколько велика роль воображения в мире.

«То, что выглядит как нечто одно - говорила она мне, - может быть и другим». Мне вспомнилось мое иглу из апельсиновой кожуры.

«Если думать о чем-то очень долго - объяснила она, - скорее всего, это случится». Она дотронулась до головы. «Это все тут».

Мама верила, что если о чем-то долго молиться, это произойдет. Я спросила Элзи, не одно ли это то же.

«Бог есть во всем - задумчиво ответила она, - поэтому все одно и то же».

У меня было такое чувство, что мама бы с этим не согласилась, но ее тут не было, поэтому это не имело значения.

Я играла с Элзи в Лудо и виселицу, а в конце своего визита она всегда читала мне стихотворение.

В одном из них были такие строчки:

Все вещи разрушаются и строятся вновь
И те, кто строит их, веселы.

Я понимала, о чем речь, ведь я работала над иглу из апельсиновых корок неделями. Иногда результат разочаровывал меня, иногда я чувствовала что-то вроде триумфа. Это было мастерство, основанное на балансе и воображении. Элзи всегда подбадривала меня и велела не обращать внимания на медсестер.

«С пластилином было бы проще», пожаловалась я однажды.

«Но не интереснее», сказала она.

Когда меня, наконец, выписали из больницы, ко мне вернулся слух и уверенность в себе (благодаря ей).

Я должна была пойти и остаться с Элси на пару дней, пока моя мать не вернется домой из Уигана, где она ревизовала Общества Потерянных.

"Мне попались новые ноты" -, сказала она в автобусе.

"Как называется?"

"Битва за Абиссинию"

Которая несомненнно была такой же неотьемлемой частью викторианской эпохи, как и принц Альберт

"Что-нибудь ещё?"

- Да нет - мы с Всевышним пока не особенно друг друга беспокоим. Бывает так и этак, но пока есть возможность, я чуточку ремонтом занялась. Ничего особенного, просто плинтуса подмазала, но когда я с Господом, у меня ни на что времени нет!

Когда мы пришли домой, она вся стала такой загадочной, и велела мне подождать в гостиной. Я могла слышать ее шуршание и ворчание, а потом услышала какой-то писк. Наконец, она распахнула дверь, тяжело дыша.

"Боже, прости меня", сказала она, тяжело дыша, "но это наказание"

И с грохотом опустила большую коробку на стол.

"Ну открывай ее"

"Что это?"

"Не важно, открывай". Я развернула упаковку.

Это была куполообразная деревянная коробка с тремя белыми мышами внутри. "Седрах, Мисах и Авденаго в огненной печи". Она обнажила свои десна, улыбаясь мне. "Смотри, я нарисовала их в огне".

На обратной стороне коробки агрессивно оранжевой акварельной краской были нарисованы языки пламени.

"Возможно, это Троица", предположила я.

"О да, это очень многогранный рисунок", согласилась она.

Мыши не обращали на нас внимания.

"Смотри, я сделала ещё вот это". Она пошарила в сумке и вытащила две фигурки из фанеры. Они обе были окрашены очень ярко, но было очевидно, что одна из них была ангелом, из-за крыльев. Она посмотрела на меня, ликуя.

"Навуходоносор и ангел Небесный".

У ангела были небольшие прорези, что позволяло ему помещаться в верхней части купола, не беспокоя мышей. "Прекрасно", сказала я.

"Я знаю", кивнула она, бросив кусочек сыра за ангелом.

В тот вечер мы сделали несколько пшеничных лепёшек и уселись у огня. У нее был изразцовый камин с изображениями знаменитых мужей, и Флоренс Найтингейл (самая известная сестра милосердия). Там были и Клайв Индийский (Роберт Клайв, барон Плессийский), и Палмерстон, и сэр Исаак Ньютон с паленой отметиной на подбородке от разбушевавшегося чрезмерно огня. Элси показала мне мощи, которые приобрела в Мекке сорок лет назад. Она хранила их за стенкой камина, где дымоход - от воров.

"Некоторые скажут, что я дурочка, но есть гораздо больше, чем видит глаз". - я притихла, выжидая.

"Есть мир этот" - она грохнула по расписной стене - "и есть тот" - пристукнула себя в грудь. "Что бы составить представление об одном, нужно знать их оба."

я не понимаю - вздохнула я, раздумывая, что бы ещё спросить, чтоб прояснить дело, но она уже заснула с открытым ртом, да кроме того, ещё были мыши, чтоб их кормить.

"Больше никогда", тяжело дышала г-жа Верту, выпроваживая нас на улицу. "Больше никогда не потерплю такого позора."

В тот момент г-жа Верту помогала Шелли закончить платье для летней вечеринки. "Они друг друга стоят", подумала я.

Я утешала себя мыслью о летнем лагере, куда наша церковь отправлялась каждый год. В этот раз мы собрались далеко, в Девон. Моя мать была очень рада тому, что пастор Спратт обещал позвонить в один из своих редких визитов в Англию. Он должен был провести первую воскресную службу под открытым небом вне Калломптона. В тот момент пастор Спартт проводил свою выставку в Европе. Он быстро стал самым известным и успешным миссионером, которого когда-либо отправляла наша церковная группа. Жители тех мест, название которых мы не могли выговорить, посылали благодарственные письма в наше управление, радуясь Господу и их новому спасителю. Чтобы отпраздновать десятитысячное обращение, пастор получил финансирование для длительного отпуска и организации выставки своей коллекции оружия, амулетов, идолов и примитивных методов контрацепции. Выставка называлась "Спасенные только милостью Господа". Я видела только листовки, а мать рассмотрела все подробно. Кроме выставки пастора Спратта мы рассчитывали осторожно поучаствовать в кампании в защиту земледельцев (фермеров) Девона. В прошлом мы всегда использовали те же техники, будь то лагерь или ратуша, а также независимо от месторасположения. Потом, организатор нашей кампании получил руководство к действию от головного управления с разъяснениями того, что второе пришествие может произойти в любое время, и именно от наших усилий зависит спасение душ. В этом руководстве к действию, специально разработанном харизматичным движением совета по маркетингу, говорилось, что все люди разные и требуют разного подхода. Нужно было сделать так, чтобы спасительные проповеди затрагивали их интересы и их разум. Таким образом, если вы посещаете моряков, вы должны использовать метафоры моря для передачи сообщения. И самое главное в разговоре с отдельными людьми, чтобы вы по возможности определили, чего они больше всего хотят в жизни, и чего больше всего боятся. Это сразу же сделает сообщение актуальным. Совет выделил выходные для подготовки всем вовлеченным в эту праведную борьбу, и обнародовал график, чтобы мы могли отслеживать любые улучшения, и ободряться. Пастор Спратт написал персональные рекомендации на задней стороне руководства. Там также было его фото, более молодого, благословляемого на место руководителя. Таким образом, нашей целью было доказать значение Господа для земледельцев (фермеров) Девона. Моя мать заведовала магазинами в лагере, и уже начала закупать огромные банки с фасолью и франкфуртскими сосисками. "Армия идет на своих животах" ("голодное брюхо к учению глухо"), сказала она мне.

Мы надеялись обратить в веру достаточное количество людей, чтобы открыть новую церковь в Эксетере.

Разумеется, в те времена твой отец был картёжник

"Он женился на мне и нашел Господа". Потом она вздохнула и рассказала мне историю каждого из Old Flames; Мэд Перси, который водил машину с открытым верхом и просил ее пожить с ним в Брайтоне; Эдди в черепаховой очках, который держал пчел ... справа, внизу той страницы была пожелтевшая фотография хорошенькой женщины с кошкой на руках.

"Кто это?", показала я на нее.

"Это? А, да это сестра Эдди. Я не знаю, зачем я положила ее сюда", и она перевернула страницу. В следующий раз, когда мы смотрели, фотографии уже не было.

Потом она вышла замуж за моего отца и изменила его, и он построил церковь и никогда больше не злился. Я думаю, он был милым, хотя он и не говорил много. Конечно, ее отец был в ярости. Он сказал ей, что она вышла замуж за проходимца, что она должна была остаться в Париже, и вскоре прекратил все связи с ней. Поэтому у нее никогда не было достаточно денег, и через некоторое время она смогла забыть, что у нее они вообще когда-то были. "Церковь - моя семья", говорила она всякий раз, когда я расспрашивала о людях в фотоальбоме. И для меня церковь тоже была моей семьей.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/11910/38247

Переводчики: Frozen, substratus, cutusha, ShaneShane

popova4, vovkom_70