Готовый перевод Hugh Laurie "The Gun Seller" / Хью Лори "Продавец оружия": PART ONE

Первое.

Сегодня утром я видел человека,

Который не хотел умирать.

П.С. Стюард.

Представьте, что вам необходимо сломать чью-то руку.

Правую или левую, это не важно. Суть в том, что вам нужно сломать ее, потому что если вы не.. чтож, это тоже не важно. Давайте просто скажем, что случится что-то плохое, если вы этого не сделаете.

Теперь, мой вопрос будет таким: вы сломаете руку быстро - треск, вскрики, простите, здесь дайте мне помочь вам с этим импровизированным переломом, или вы растянете это дело на добрые восемь минут, время от времени увиличивая давление по крупинке, до момента пока боль не станет розовой и зеленой, и горячей и холодной и вместе ошеломляюще невыносимой?

Чтож, именно. Естественно. Правильное, единственно возможное, это сделать это так быстро, как это возможно. Сломать руку, угостить бренди, быть добропорядочным гражданином. Здесь не может быть другого ответа.

Кроме

Кроме кроме кроме

Что если вы ненавидели человека по ту сторону руки? Я имею ввиду очень, очень ненавидели его.

Это был предмет моего теперешнего размышления.

Я говорю "теперь", подразумевая "тогда", тот момент, который я описываю: момент незначительный, такой чертовски незначительный, перед тем как моё запастье достигло затылка и моя левая плечевая кость разбилась на два, а то и больше, болтающихся соединенных вместе кусочка.

Рука, которую мы обсуждаем, вы видите, это моя. Это не абстрактная, философская рука. Кость, кожа, волосы, маленький белый шрам на локте, выигранный у угла батареи в начальной школе Гейтшилла - они все принадлежали мне. И теперь момент, когда я обязан обсудить момент возможности, что человек стоящий позади меня, захватывающий мое запястье и притягивающий его к моей спине с едва ли не сексуальной степенью заботы, ненавидит меня. Я имею в виду, действительно, действительно ненавидит меня.

И он возится уже вечность.

Фамилия его была Райнер. Имя неизвестно, во всяком случае мне и следовательно вам тоже.

Я полагаю кто-нибудь где-нибудь обязан знать его имя - обязан был наречь его им, звать его им к завтраку, научить его, как оно пишется по буквам - и кто-нибудь еще обязан был кричать его через бар с предложением выпивки, или шептать его имя во время секса, или писать его на конверте к анкете страхования жизни. Я знаю, они, должно быть, делали все эти вещи. Только сложно представить, вот и все.

Райнеру было лет на десять больше, чем мне. Что было хорошо. Ничего неправильного в этом не было. У меня хорошие, теплые отношения, без переломов рук, с кучей людей, которые на десять лет меня старше. Люди, которые старше меня на десять лет, по большому счету замечательные. Но Райнер был еще на восемь сантиметров выше, на двадцать пять килограмм тяжелее и как минимум на восемь единиц превосходил в измерителях жестокости. Он был уродливей, чем автостоянка, с большим лысым черепом, который приближался и выгибался, как воздушный шар, полный отверток. Его плоский нос драчуна, видимо нарисованный на его лице чьей-то левой рукой или даже ногой, раздавался извилистой и неровной дельтой под грубым лбом.

Господь Всемогущий, какой это был лоб. Кирпичи, ножи, бутылки и обоснованные аргументы в свое время отскочили без вреда от этой массивной плоскости, оставив лишь небольшие углубления между глубоких, широко расположенных пор. Они были, я думаю, самыми глубокими и широкими порами, которые я когда-либо видел на человеческой коже, поэтому я поймал себя на мыслях о лунках в Долбитти в конце долгого сухого лета 76-го.

Дальше мы замечаем, что уши Райнера когда-то давно были откушены и выплюнуты назад по разные стороны от головы. Левое было определенно перевернуто задом наперед или снизу вверх, или как-то так, что заставляло вас пристально и долго его рассматривать прежде, чем подумать: "а, это ухо".

И в довешение всего этого, если вы не уловили, Райнер был одет в черную кажаную куртку поверх черной водолазки. Но конечно вы все поняли. Райнер мог завернуть себя в переливающиеся шелка и заложить по орхидее за каждое ухо, а нервные прохожие все равно сначала платили бы ему деньги, а затем интересовались, не должны ли они ему еще.

Так случилось, что я не должен ему денег. Райнер принадлежал к той избранной группе людей, которым я не должен ничего вообще. И если бы дела у нас шли лучше, я мог бы заметить, что его и его парней что-то связывает, есть знак, которым они отмечены. Пересечение курсов, наверное.

Но, как я сказал, дела у нас шли не очень.

Однорукий инструктор по боевой подготовке, которого звали Клиф (да, я знаю, он преподавал рукопашный бой, и у него была всего одна рука - жизнь порой такова), однажды сказал мне, что боль - это штука, за которую мы отвечаем сами. Другие люди бьют тебя, ранят, стараются сломать тебе руку - но боль твоя собственная. Поэтому, сказал Клиф, тот, кто провел пару недель в Японии, чувствует себя в праве избавиться от этого собачьего дерьма, это всегда в твоих силах - прекратить боль.

Боль - это событие. Это случается с тобой, и ты работаешь с этим, как можешь.

В мою пользу пока было только то, что я не издал ни звука.

Ничего общего с храбростью, вы понимаете, я просто не дошел до этого. До этого момента мы с Райнером в поту бились о стены и мебель в полной тишине, изредка хрюкая, чтобы показать друг другу нашу состредоточенность. Но сейчас, когда секунд через пять я потерял бы сознание или кость окончательно сломалась, - сейчас был идеальный момент, чтобы добавить что-то новенькое. И звук - это было все, о чем я мог сейчас думать.

Поэтому я вдохнул поглубже, вытянулся, чтобы быть как можно ближе к его лицу, на мгновение задержал дыхание, и затем выпустил то, что японские мастера боевых искусств называют киаи - вы бы назвали это очень громким звуком и не были бы далеки от истины - крик такой оглушающей, ослепляющей и одуряющей силы, что я сам испугался не на шутку.

На Райнера это произвело ожидаемый эффект, потому что он невольно сместился на одну сторону, ослабляя захват на моей руке на долю секунды. Я двинул своей головой ему в лицо так сильно, как только мог, и почувствовал, как его носовой хрящ принимает форму моего черепа, а шелковистая влага распространяется по голове. Затем впечатал пятки ему в пах, проламывая бедро перед встречей с впечатляющим объемом его гениталий. К тому моменту, как эта доля секунды миновала, Райнер больше не ломал мне руку, а я, к немалому моему удивлению, был весь мокрый от пота.

Я попятился, покачиваясь на носках, как очень старый сенбернар, и оглянулся в поисках оружия.

Местом проведения этого полупрофессионального состязания, занявшего пятнадцать минут, была маленькая, бесвкусно обставленнная гостиная в Белгравии. Дизайнер интерьера поработал совершенно кошмарно, как они, дизайнеры интерьеров, умеют, - каждый раз, без исключений, без промаха - но в тот момент его или ее любовь к маленьким тяжелым предметам совпадала с моей. Со своей легкой руки я выбрал почти полуметрового Будду с каминной полки и понял, что уши этого парня обеспечивают удобнейший захват для руки.

Сейчас Райнер стоял на коленях, его рвало на китайский ковер, цвет которого все улучшался и улучшался. Я выбрал точку, приготовился и рванулся, со всего размаха впечатывая угол постамента Будды в мягкое пространство за его левым ухом. Раздался скучный плоский звук, какой могут произвести только рвущиеся человеческие ткани, и он перевернулся на бок.

Я не стал проверять, жив ли он. Бездушно, наверное, но что уж там.

Я вытер пот с лица и вышел в холл. Я прислушался, но если и был какой-то звук в доме или за его пределами, я бы никогда его не услышал, потому что мое сердце стучало, как отбойный молоток. Или может быть действительно это был молоток. Я был слишком занят поиском свежего воздуха, чтобы заметить.

Я открыл входную дверь и сразу же почувствовал холодный мелкий дождь на лице. Он смешался с потом, разбавляя его, ослабляя боль в руке, растворяя все вокруг. Я закрыл глаза и расслабился. Это был один из прекраснейших моментов в моей жизни. Вы можете сказать, что ж это за жизнь такая. Но, понимаете ли, контекст определяет все.

Я закрыл дверь на засов, вышел на улицу и закурил сигарету. Постепенно, неохотно мое сердце успокоилось, а вслед за ним через некоторое время и дыхание пришло в норму. Боль в руке была невыносимой, я знал, что она не пройдет еще несколько дней, если не недель, но к счастью это была не та рука, в которой я обычно держу сигарету.

Я зашел назад в дом и увидел, что Рэйнер был там, где я его оставил, лёжа в бассейне рвоты. Был ли он мёртв или у него были тяжкие телесные повреждения, и то, и другое тянуло по крайней мере пять лет. Даже десять, учитывая время за плохое поведение. И это, с моей точки зрения, было плохо.

Видите ли, я был в тюрьме. Только три недели и только на предварительном заключении, но когда тебе приходится играть в шахматы дважды в день с моносиллабическим (односложным) болельщиком "Вэст Хэм", у которого татуировка "НЕНАВИЖУ" на одной руке и татуировка "НЕНАВИЖУ" на другой, используя набор шахматных фигур с отсутствующими шестью пешками, всеми ладьями и двумя слонами - начинаешь ценить мелочи в жизни. Такие, как свобода.

Размышляя над этими и аналогичными вещами, я начал думать о всех этих жарких странах, которые я так никогда и не посетил, я вдруг понял, что этот звук - этот мягкий, поскрипывающий, шаркающий, царапающий звук - исходил определённо не из моего сердца. Не из моих легких и не из какой-нибудь другой части моего ноющего тела. Этот звук явно шел извне.

Кто-то - или что-то - предпринимал абсолютно бесполезную попытку бесшумно спуститься по лестнице.

Я поставил Будду на место, поднял кошмарную алебастровую настольную зажигалку и пошел к двери, которая тоже была кошмарной. "Как можно сделать кошмарной дверь?" - спросите вы. Да, это потребует некоторый усилий, безусловно, но, поверьте мне, ведущие дизайнеры интерьеров могут справится с этой задачей еще до завтрака.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/12039/38860

Переводчики: melifara, aselezneva, siberian_nadia, dzirval

violectra