Готовый перевод Darren Shan - Demonata 1 - Lord Loss / Даррен Шэн - Демоната 1 - Повелитель Потерь: Darren Shan - Demonata 1 - Lord Loss / Даррен Шэн - Демоната 1 - Повелитель Потерь

Две Истории в среду после обеда - полный кошмар! Ещё несколько минут назад я бы сказал что и представить не могу ничего худшего. Но когда раздался стук в дверь, и она открылась, и за ней я увидел свою маму, я понял - жизнь завсегда может стать ещё хуже.

Когда родители неожиданно заявляются к тебе в школу это может значить только одно из двух. Либо кто-то из близких серьезно пострадал или умер, либо проблемы у тебя самого.

Первая мысль в моей голове - пожалуйста, хоть бы никто не умер! Я думаю об, отце, деде, дядях, тётях, кузинах. Умереть мог любой из них. Живой и здоровый сегодня утром. Теперь, окоченевший и холодный кусок мертвого мяса с торчащим языком, ожидающий только того, когда его похоронят. Я помню похороны бабушки. Открытый гроб. Её блестящее тело, поцелуй в лоб, боль, слёзы. Пожалуйста, хоть бы никто не умер! Прошу! Пожалуйста! Пожалуйста! Пож...

И тут я увидел лицо мамы, белое от ярости, и понял : она здесь для того, чтобы наказать меня, а не утешить.

Я застонал, закатил глаза и пробормотал под нос: "Принесла нелёгкая!"

Кабинет директора.
Я, мама и мистер Доннеллан.
Мама рвет и мечет, говоря о сигаретах. Меня застукали курящим за навесом для велосипедов (невероятно старая запись в учебнике!). Ей интересно, знает ли про курение директор, а также, как наказывают учеников его школы за это?

Я почувствовал, что мне немного жаль мистера Доннеллана. Он вынужден сидеть здесь, словно школьник, шаркать ногами и оправдываться, будто не знал о происходящем, что начнет расследование и быстро прекратит безобразие.
Лжец! Конечно он знал. Во всех школах курят. Это жизнь. Учителя курения не одобряют, но по большей части закрывают на это глаза. Известно, что многие дети курят. Безопаснее позволять курить им в школе, чем тайком по углам во время перемен и обеда.

Мама тоже это знала. Она должна! Когда-то она тоже была молодой, как она всегда напоминала мне. Дети маминых времен не отличались от нынешних. Если бы она остановилась на минуту и вспомнила, она бы увидела в каком кровавом смущении она будет, я не прочь пойти с ней домой, но не идти в школу и начинать устанавливать права в офисе директора. Она вышла из строя - по-крупному.

Но разве я могу сказать ей что-либо? Я не могу протрубить: "Ой! Мама! Ты позоришь нас обоих, так что закрой свой рот!"

Подумав так, я самодовольно улыбнулся, и в тот же миг мама на мгновение прервалась и схватила меня. "Ты над чем это ухмыляешься? - закричала она и снова вошла в раж,- "Ты раньше времени роешь себе могилу, эта ответственность школы, что за марлезонский кордебалет разыгрывает здесь мистер Доннеллан."
Ла-ди-ла-ди-ла-ди...чертовски...ла!

Ее вопли в школе были пустяком по сравнению с полученным мною дома. С кроваво-синим лицом убийцы она визжала во всю мощь своих легких. "Я отправлю тебя в закрытый пансион, нет - в военное училище! Посмотрим, понравится ли тебе подниматься каждое утро с рассветом и отжиматься сотню раз перед завтраком. Как тебе такая перспектива?"

"А что там дают на завтрак яичницу или кашу и стакан йогурта?" - ответил я вопросом на вопрос и в ту же секунду пожалел об этом: слишком неподходящий момент для знаменитого тонкого юмора Грабса Гради.

Эти слова взбесили мамулю окончатнльно: - "Ты кем себя возомнил? Знаешь ли ты, сколько мы на тебя тратим? Что будет, если тебя выгонят из школы? А затем она выкрикнула последнюю, самую любимую угрозу: - "Подожди, вот придет отец, он с тобой разберется!"

*****
Папа не так волновался как мама, но он и не радовался. Он говорил мне как он разочарован. Они так много раз предупреждали меня о вреде курения, как он разрушает легкие людей и приводих их к раку.

- Курить глупо, - говорил он. Мы в кухне (я не выходил с тех пор как мама притащила меня домой из школы рано, за исключением похода в туалет). - Это отвратительно, антиобщественно и смертельно. Зачем это делать, Граббс? Я думал ты более сознателен.

Я молча пожал плечами. Что тут можно сказать? Они несправедливы. Конечно курение глупо. Конечно это приведет вас к раку. И конечно мне не следует этого делать. Но мои друзья курят. Это круто. Вы хотите пообщаться с крутыми людьми на обеде и говорить об крутых вещах. Но только если вы курите. Вы не можете заниматься этим, если вы вне этого. И они знают это. Но они стоят здесь, действуя как Гестапавцы, прося меня нести ответственность за свои действия.

- Как долго он курил? Вот что я хочу знать! - Мама стала говорить обо мне в третьем лице, когда пришел папа. Я ниже прямого обращения.

"Да", - говорит папа: "Как долго, Грабс?"

"Я не знаю".

"Недели? Месяцы? Или дольше?"

"Может несколько месяцев. Но только пару в день".

"Если он говорит "пару", то имеет ввиду пять или шесть, скорее всего", - фыркает мама.

"Нет, конечно нет", - кричу я. "Я имею ввиду именно пару!"

"Не повышай на меня голос!" - ревет мама в ответ.

"Полегче...", - начинает папа, но мама продолжает словно его здесь нет.

- Ты думаешь это умно? Убить себя, наполнив легкие мусором? Нам не нужно видеть, как ты получаешь себе рак! Мы не хотим этого, конечно не только в это время, а не когда...

- Довольно! - Сообщил папа и мы оба подпрыгнули. Папа почти никогда не кричал. Обычно он становился очень тихим, когда сердился. Теперь его лицо покраснело и он пристально смотрел, но на нас обоих, а не только на меня.

Мама закашлялась, как будто она смутилась. Она сидела с зачесанными назад с лица волосами и смотрела на меня раненными глазами. Я ненавижу, когда она делает лицо, как это. Невозможно смотреть на нее прямо или спорить.

- Я хочу, чтобы ты остановился, Граббс, - сказал папа, возвращая контроль. - Мы не собираемся наказывать тебя... - Мама начала возражать, но папа заткнул ее коротким взмахом руки, - ...но я хочу, чтобы ты дал слово, что будешь останавливаться. Я знаю, что будет нелегко. Я знаю тебе будет нелегко с друзьями. Но это важно. Некоторые вещи значат больше, чем поиск крутости. Ты обещаешь, Граббс? - Он сделал паузу. - Конечно, если ты в состоянии бросить...

- Конечно, я могу, - пробормотал я. - Я не зависим или что-то вроде того.

- А ты? Ради себя, а не нас?

Я пожал плечами, стараясь вести себя так, будто это небольшое дело, и я планировал остановиться в любом случае.
- Конечно, если вы собираетесь сделать много суеты из этого, - я зевнул.

Папа улыбнулся. Мама улыбнулась. Я улыбнулся.

В этот момент зашла Грет в заднюю дверь и тоже улыбнулась, но это злая большая сестринская улыбка превосходства.
- Разве мы отсортировали все наши маленькие проблемы? - Спросила она высоким и поддельно-невинным голосом.

И я мгновенно узнал - Грет натравила на меня маму! Она узнала, что я курил и сказала. Корова!

Пока она продефилировала мимо, лучезарно улыбаясь словно ангел, я взглядом прожег дыру в ее затылке, а в голове у меня чдовищным раскатом грома мнрогократно звучало единственное слово...

Месть!

Я люблю свалки. Там вы можете найти все виды отвратительных вещей. Отличное место, чтобы пойти посмотреть, даже если ты хочешь найти что-то для надоедливой сестры-предательницы.

Я перелез через горы мусора и укоренился в черные мешки и сырые картонные коробки. Я не уверен точно, что я собираюсь использовать или в какой манере, поэтому я ждал бастующего вдохновения. Потом в небольшом пластиковом пакете, я насчитал шесть мертвых крыс со сломанными шеями, только начинавших гнить.

Отлично!

Ну держись, Грет - я иду!

*****
Завтракал за кухонным столом. Радио оказалось на низком уровне. Прислушивался к шуму сверху. Стараясь не хихикать. В ожидании взрыва.

Грет в душе. Она принимает душ как минимум два раза в день, прежде чем идти в школу и когда возвращается. Иногда она делает это перед сном также. Я не знаю почему кому-нибудь надо так беспокоиться о содержании себя в такой чистоте. Я думаю, это форма безумия.

Так как она так одержима душом, мама и папа дали ей спальную комнату. Они полагали, что я не против. А я и не знаю. В самом деле это прекрасно. Я бы не смог осуществить свой трюк если бы у Грет не было ее собственного душа и собственного полотенца.

Душ выключается. Сначала плюется водой, а потом просто капает. Я пребываю в возбужденном напряжении. Распорядок Греты я знаю как свои пять пальцев. Она всегда стягивает полотенце с вешалки уже после мытья в душе, не раньше. Я не слышу ее шагов, но мое воображение рисует мне, как она делает три-четыре шага к вешалке для полотенец, тянется к ней, стягивает полотенце, а зате-е-ем...

Во, как по заказу. Настоящее крикоизобилие. Сначала раздается один громкий крик. А затем целый их град, сливающихся друг с другом. Отодвинув тарелку с размокшими кукурузными хлопьями, я подготавливаю себя к крупнейшему смехопредставлению этого года.

Мама с папой стоят у кухонной раковины, обсуждая грядущий день. Крик вызывает у них столбняк, оправившись от которого они понеслись к лестнице, которую я могу видеть оттуда, где сижу.
Грета возникает перед моими глазами до того, как они успевают достичь лестницы. Она вырвалась из комнаты крича, яростно сбрасывая кровавые кусочки с рук, вырывая их из волос. Она покрыта красным. Зажатым в одной из рук полотенце она прикрывается спереди. Даже будучи напуганной до безумия она ни за что не спустится вниз нагишом.

- Что случилось? - Закричала мама. - Что происходит?

- Кровь! - Визжала Грет. - Я вся в крови! Я вытащила полотенце внизу! Я...

Она замолчала, заметив мой смех. Я согнулся попалам.Она представляла собой сСамое замечательное зрелище, которое мне довелосьу видеть в жизни.

Мама повернулась и посмотрела на меня, потом то же самое сделал отец. Они молчали.

Грет вынула из волос липкий розовый комочек и кокое-то время изучала его. "Что ты положил мне в полотенце?"- тихо спросила она.

"Крысиные потроха!" - я корчился от смеха, колотясь о стол. "Я наловил... крыс на помойке... разрезал их... и..." , - меня чуть не стошнило от смеха.

Родители и Грет изумленно уставились на меня. А потом: "Ах, ты, паршивый сын...!

Окончания ругательства я не услышал - Грета слетела вниз по лестнице раньше него, оборонив по дороге полотенце.Я не успел ничего предпринять, как она уже накинулась на меня, колошматя и царапая мое лицо.

"Что случилось Гретельда?"- хихикнул я, защищаясь и называя ее именем, которое она ненавидела. Обычно в ответ Грет звала меня Грабитшем, но сейчас она была слишком взбешена, чтобы вспомнить об этом.

"Подонок!"- крикнула она, после чего резко ударила меня, схватила за челюсть и рывком открыла рот, изо всех сил пытаясь засунуть мне в глотку полную пригоршню крысиных внутренностей.

Смех мгновенно пропал - великая супер-шутка не предполагала получить взамен полный рот крысиных потрохов. "Отстань!"- крикнул я, беспорядочно отбиваясь. М ать и отец внезапно ожили и одновременно закричали.

"Прекрати!"

"Не бей сестру!"

"Она ненормальная!" - тяжело дыша, выдавил я, отскакивая от взбешенной Грет и падая, споткнувшись о стул.

- Он животное! - Грет зарыдала, выбирая наибольшие куски потрохов из волос, вытирая с лица кровь крысы. Я понимал, что она плачет - серьезная водопроводная станция - и ее лицо красное, как ее длинные прямые волосы. Не красное от крови - красное от гнева, стыда и...страха?

Мама взяла упавшее полотенце, слетевшее с Грет, обернув его вокруг нее. Папа был позади них с лицом темным как смерть. Грет то выбирает наибольшие пряди и нити кишок крыс, то воет от горя.

- Они все на мне! - Закричала она, бросая некоторые из кишок в меня. - Ты кровавый маленький монстр!

- Ты та, которая кровавая! - Хихикнул я. Грет нырнула к моему горлу.

- Хватит! - Папа не повысил голос, но его тон остановил нас намертво.

Мама посмотрела на меня с открытым отвращением. Папа был как на ножах. Я чувствую, что я единственный, кто видит смешную сторону этого.

- Это была просто шутка, - пробормотал я оборонительно, прежде чем полетят обвинения.

- Я ненавижу тебя! - Прошипела Грет, потом у нее вырвались свежие слезы и резко побежали.

"Кал",- сказала мама отцу, заморозив меня пристальным ледяным взглядом. -"разберись с Грабитшем, а я поднимусь наверх и постараюсь успокоить Гретельду." Она всегда называла нас полными именами. Мама сама выбрала их и была единственной мире, кто не понимал, как они ужасны.

Мама поднимается наверх. Папа вздыхает, подходит к столу, отрывает несколько листов кухонной бумаги и начинает вытирать крысиные ошметки и брызги крови с пола. После нескольких молчаливых минут этого, которые я провел лежащим настороженно на моем опрокинутом стуле, он перевел свой леденящий взгляд на меня. Множество острых линий вокруг его рта и глаз - верный признак того, что он действительно злится, даже сильнее чем из-за того что я курю.

- Тебе не следовало этого делать, - сказал он.

- Это было смешно, - пробормотал я.

- Нет, - рявкнул он. - Не смешно.

- Она это заслужила! - заныл я. - Она обходилась со мной хуже! Она сказала маме что я курю - я знаю, это была она! А помнишь как она расплавила моих свинцовых солдатиков? И искромсала мои комиксы? И..."

- Есть вещи, которые тебе никогда не следует делать, - мягко прерывает меня отец. - Это было неправильно. Ты вторгся в личное пространство сестры, унизил её, бессовестно напугал. И в какое время! Ты... - он остановился и закончил достаточно спокойно, - очень её расстроил. Он глянул на часы. - Готовься к школе. Мы обсудим твое наказание позже.

Я поплелся наверх, совершенно раздавленный, пытаясь понять, к чему такие разборки. Это была отличная шутка. Я хохотал часами, пока придумывал её. И весь этот тяжкий труд - покрошить крыс, смешать с водой, чтобы сохранить свежесть и сделать их липкими, встать рано, проскользнуть в её ванную, пока она спит, аккуратно разместить все это на месте - все впустую!

Я прошел мимо спальни Грет и услышал как она жалобно плачет. Мама мягко ей шептала. У меня внутри все сжалось, так же как когда я знаю, что сделал что-то плохое. Я проигнорировал это. - Мне все равно что они говорят, - ворчал я, пинком открывая дверь в свою комнату и срывая пижаму. - Это была шикарная шутка!

Чистилище. Заключен в своей комнате после школы на месяц. На целый чертов МЕСЯЦ! Ни телевизора, ни компьютера, ни комиксов, ни книг - кроме школьных. Папа оставил только мою шахматную доску в комнате - ни под каким видом мои помешанные на шахматах родители не заберут её у меня! Шахматы - это почти религия в этом доме. Грет и я были воспитаны в этой религии. Пока остальных малышей учили решать головоломки, мы были заняты заучиванием нелепых шахматных правил.

Я могу спускаться вниз на обеды-ужины, посещения ванной также разрешены, но во всем остальном - я узник. Я даже не могу гулять в выходные.

В одиночестве я как только не называл Грет первой ночью под луной. Мама и папа заслужили основной удар моих проклятий на следующую ночь. В конце концов, я слишком жалок чтобы винить кого-то, так что я остался дуться в угрюмой тишине и играть в шахматы против самого себя, чтобы убить время.

Они не разговаривают со мной за едой. Эти трое ведут себя так, словно меня здесь нет. Грет даже не бросает на меня злобных взглядов и не глумится, как обычно когда я получаю подобное наказание.

Но что я такого плохого сделал? Ладно, это была грубая шутка и я знал что у меня будут проблемы, но их реакция уже слиииишком запредельная. Вот если бы я сделал что-нибудь, чтобы вогнать Грет в краску на людях, тогда ладно, я бы принял неизбежное. Но это была частная шутка, только между нами. Они не должны были раздувать из этого такую песню и плясать под неё.

Слова отца эхом возвращаются ко мне: "И в какое время!". Я много думаю о них. И мама, когда она устраивала мне нагоняй из-за курения, как раз перед тем как папа резко её оборвал: "Нам этого не надо, определенно не сейчас, не в то время, когда..."

Что они имели в виду? О чем они говорили? Что не так с этим временем?

Это дело дурно пахнет, и это не просто крысиные кишки.

Я провел много времени за письмом. Дневник, записки, истории, стихи. Я пытался нарисовать комикс - "Граббс Грэди, супергерой!", но я не очень хорош в художествах. Я получаю отличные оценки по другим предметам, куда лучше чем противная Грет когда-либо получала, как я частенько припоминаю ей, но мой художественный талант оставляет желать лучшего.

Я много играю в шахматы. Мама с папой просто шахматные фанатики. Доски у нас в каждой комнате и они играют несколько партий почти каждый вечер, друг против друга или против друзей из их шахматных клубов. Они заставляют и нас с Грет играть. Мое самое первое воспоминание, это как я сосу белую ладью, пока отец объясняет как ходит конь.

Я могу обыграть любого сверстника, я побеждал в региональных соревнованиях, но я не на том же уровне что мама, папа или Грет. Грет победила на национальном уровне и может вытереть об меня ноги девять раз из десяти. Я обыграл маму только дважды в жизни, папу - никогда.

Это была самая большая причина споров в моей жизни. Мама с папой не особо давили на меня чтобы я хорошо учился или делал успехи в других играх, но они постоянно давят на меня в шахматах. Заставляют меня читать книги о шахматах и смотреть турниры в записи. У нас бывают долгие обсуждения за едой и в отцовских этюдах о легендарных играх и гроссмейстерах, и о том, как я могу совершенствоваться. Они отправляют меня на уроки и продолжают записывать в соревнования. Я спорил с ними об этом, мол, лучше б я проводил время за просмотром или игрой в футбол, но они всегда стояли на своем.

Белая ладья захватывает черную пешку, угрожая черной королеве. Черная королева перемещается в безопасность. Я преследую её слоном. Черная королева снова сдвигается, все ещё в опасности. Это все детские игры - я мог пресечь угрозу ещё пять ходов назад, когда она только наметилась - но мне все равно. В какой-то мере, это мой ответный удар. - Вы забрали мой телик и компьютер? Заставляете торчать тут в одиночестве? Окей, тогда я научусь играть худшую партию в шахматы в мире. Как вам такое, полковник папа и генерал мама!

Не совсем, конечно, Люк Скайуокер, наносящий ответный удар злой Империи взрывом Звезды Смерти, я знаю, но, эй, надо же с чего-то начинать!

Изучаю свои волосы в зеркале. Жесткие, аккуратные, рыжие. Папа был рыжим в молодости, прежде чем вклинился серый цвет. Говорит что ему было пятнадцать или шестнадцать, когда он заметил изменения. Так что, если я пошел в него, у меня всего несколько лет осталось на чистого рыжика.

Мне нравится мысль о нескольких серых прядях, не вся голова, как у папы, только несколько. И рассредоточенных, я не хочу походить на скунса! Я большой для своего возраста, выше чем большинство моих друзей, и крепкий. Я не выгляжу старше, но будь у меня несколько серых прядей, я бы может прошел за взрослого при плохом освещении, блеф - мой путь к фильмам "детям до 18-ти"!

Открывается дверь. Грет - робко улыбаясь. Я на девятнадцатом дне моего наказания. Полный ненависти к Гретельде Гротеск. Она последняя, кого я хотел бы видеть.

- Исчезни!

Она говорит: Я пришла помириться.

" - Слишком поздно, - огрызнулся я. - Осталось только одиннадцать дней. Я лучше досижу их до конца, чем поцелую твою..." Я остановился.
Она держала пластиковый пакет. Внутри что-то белое. - Это что? - с подозрением спросил я.

- Подарок, чтобы возместить то, что тебя заперли, - ответила она и положила это на мою кровать. Выглянула в окно. Занавески открыты. Три четверти луны освещают подоконник. На нем несколько шахматных фигур, со времени как я играл ранее. Грет вздрагивает, затем отворачивается.

- Мама с папой сказали что ты можешь выйти - наказание окончено. Они завершили его раньше.
Она уходит.

Растерянный, я разорвал пластик. Внутри - футболка, шорты и носки с эмблемой футбольного клуба Тоттэнхем Хотспур. Я в шоке.

Супер Спурс - моя команда, мои футбольные чемпионы. Мама покупала мне их новейшее снаряжение в начале каждого сезона, пока я не вырос.

Она не купит мне никакой новой формы, пока я не перестану расти - я перерос последний всего за месяц.
Это должно было обойтись Грет в целое состояние - форма просто новейшая, не последнего сезона. Это был первый раз, когда она дарила мне подарок, не считая Рождества и дней рождения. И мама с папой никогда раньше не урезали срок наказания - они очень строги насчет установленных ими запретов.

Что же, черт возьми, происходит?

Прошло три дня с момента моего раннего освобождения. Сказать что все вокруг странно - это ничего не сказать. Атмосфера такая же, как когда бабули не стало. Мама и папа бродят кругом как роботы, почти не разговаривают. Грет хандрит в своей комнате или на кухне, поглощая конфеты, и играет в шахматы не переставая. Словно наркоманка. Это очень странно.

Я хочу спросить их об этом, но как? "Мама, папа, вас случайно не захватили инопланетяне? Может кто-то умер, а вы боитесь мне сказать? Вы все обратились в Унылоизм?

Серьезно, шутки в сторону. Я напуган. Они хранят какой-то секрет, что-то плохое, и не посвящают меня в это. Почему? Что-то не так со мной? Они знают что-то, чего не знаю я? Как если бы... если бы...

(Вперед, прояви мужество! Скажи это!)

Как если бы они знали, что я скоро умру?

Глупо? Слишком острая реакция? Чересчур глубокий смысл? Возможно. Но они урезали мое наказание. Грет подарила мне подарок. Они выглядят так, будто все это может вылиться в слезы в любую минуту.

Граббс Грэди - на выход? Я подхватил смертельное заболевание на праздники? Врожденный дефект мозга? Большой, злой вирус рака?

Какое другое объяснение может быть?

- Поделись со мной своими мыслями о балете.

Я смотрю лучшие голы футбола. Один в комнате с папой. Я навострил уши на странный вопрос из ниоткуда и пожал плечами. - Ерунда, - фыркнул я.
- Разве ты не считаешь это невероятно красивой формой искусства? Никогда не хотел почувствовать это на себе? Не хотел проскользить по Лебединому Озеру или разделить конфету с Щелкунчиком?

Я задохнулся от смеха. - Это нервное? - улыбнулся отец, - Просто хотел проверить. Я достал отличные билеты на представление завтра. Купил три, предвидя что ты отреагируешь, мягко говоря, без энтузиазма, но, возможно, я могу достать ещё один, если ты захочешь присоединиться.

- Ни за что!
- Многое теряешь, - отец прочистил горло, - балет будет не в городе и закончится довольно поздно. Нам будет проще остаться в отеле на ночь.

- Это значит что дом остается в моем распоряжении? - спросил я восторженно.

- Не раскатывай губу, - он усмехнулся, - я считаю тебя достаточно взрослым, чтобы стоять на защите форта, но Шэрон... (мама) ...считает иначе, она тут начальник. Тебе придется остаться с тетей Кейт.

- Только не несовременная Кейт, - застонал я. Тетя Кейт всего на пару лет старше мамы, но живет как девяностолетняя. У неё черно-белый телевизор, но она включает его только на новости. Все остальное время слушает радио. - Можно я лучше убью себя об стену? - сострил я.

- Не смей так шутить! - огрызнулся отец с неожиданной злобой. Я уставился на него, обиженный, и он выдавил тонкую улыбку. - Прости. Тяжелый день в офисе. Я договорюсь с Кейт.

Он споткнулся, уходя, как если бы он нервничал. На минуту мне все показалось нормальным, просто мы с папой болтали, и я забыл мои недавние волнения. Теперь они нахлынули снова. Если я не превращаюсь в кусок мяса, почему он так расстроился из-за моей безобидной шутки?

Любопытный и напуганный, я прокрался к двери и стал подслушивать как он разговаривает по телефону с тетей Кейт и просит её присмотреть за мной. Ничего подозрительного в беседе. Он не говорит обо мне так, как если бы это были мои последние дни. Даже вешает трубку с бодрым "Бибип", поднадоевшая фраза, которую он обычно использует по телефону. Я уже собирался смыться и вернуться к футбольному действию, как услышал тихий голос Грет со лестницы.

- Он не захотел пойти?

- Нет, - шепнул отец в ответ.

- Все готово?

- Да. Он останется с Кейт. Будем только мы трое.

- Мы не можем подождать до следующего месяца?

- Лучше сделать это сейчас - откладывать опасно.

- Я боюсь, пап.

- Я знаю, милая. Я тоже.

Тишина.

Мама оставляет меня у тети Кейт. Они перебрасываются парой слов на пороге, но мама спешит и быстро обрывает разговор. Говорит, что должна спешить, иначе они опоздают на балет. Тетя Кейт купилась на это, но я-то раскрыл их прикрытие. Я не знаю что мама и компания собираются делать сегодня, но точно не смотреть на кучу позеров в трико, скачущих кругом как марионетки.

- Веди себя хорошо с тетей, - сказала мама, поправляя мне челку.

- Наслаждайтесь балетом, - ответил я, фальшиво улыбаясь.

Мама обняла меня, потом поцеловала. Не могу вспомнить когда она последний раз целовала меня. В этом было что-то отчаянное.

- Я люблю тебя, Грабитш! - прохрипела она, почти рыдая.

Если бы я заранее не знал кое-что очень, очень неправильное, страх в её голосе мог бы меня предостеречь.

Готовый к этому, я сумел мужественно улыбнуться и ответить ей тем же, в стиле Хамфри Богарта: "И я тебя люблю, дорогая".

Мама уезжает. Мне кажется, она плачет.

- Устраивайся поудобнее в гостиной, - притворно улыбнулась тетя Кейт, - я заварю нам чай. Скоро начнутся новости.

Я отпросился после новостей. Мол, больной желудок - нужно отдохнуть. Тетя Кейт заставила меня проглотить две огромных ложки рыбьего жира, потом отправила в постель.

Я подождал пять минут, пока не услышал напевы Френка Синатры - несовременная Кейт любит Мистера Голубые Глаза и всегда старается найти его на радио. Услышав как она подпевает какому-то избитому мотиву, я проскользнул вниз, к парадной двери.

Я не знаю что происходит, но что я знаю сейчас, так это то, что не собираюсь бездействовать, я решительно настроен пройти через все до конца с ними. И мне все равно в какую неразбериху они попали, я не позволю маме, папе и Грет отделаться от меня, как бы это ни было плохо. Мы семья. Мы должны противостоять всему вместе. Этому всегда учили меня мама с папой.

Прорываюсь через улицы, прохожу шесть километров до дома так быстро, как могу. Они могут быть где угодно, но я начну с дома. Если не найду их там, то поищу зацепки к тому, где они могут быть.

Я думаю о словах папы, что он напуган. О маме, дрожащей, целуя меня. О голосе Грет, когда она была на лестнице.

Желудок сжимается от страха. Я не обращаю внимания, добегаю до надежного места и стараюсь выплевать вкус рыбьего жира изо рта.

Дом. Я обнаруживаю полоску света в спальне мамы с папой, в том месте где расходятся шторы. Это не обязательно значило что они там - мама всегда оставляет свет, чтобы отпугнуть грабителей. Я проскальзываю вокруг и вглядываюсь сквозь гаражное окно. Машина припаркована внутри. Значит они там. Вот откуда это все начинается. Что бы это ни было.

Я прокрался к задней двери. Припал к земле, просунулся в собачью дверь, прислушался. Ничего. Мне было восемь, когда наша последняя собака умерла. Мама сказала что больше не позволит завести другую в доме - они всегда погибали на дороге и она устала их хоронить. Каждые несколько месяцев папа говорил что должен убрать собачью дверцу или поставить новую дверь, но так этого и не сделал. Я думаю, он еще втайне надеется, что она передумает. Папа любит собак.

Когда я был малышом, я мог проползти через эту дверцу. Маме приходилось привязывать меня к кухонному столу, чтобы не дать мне выскользнуть из дома, пока она не смотрит. Слишком большой для такого сейчас, так что я нырнул под пирамидообразный камень слева от двери и нашел запасной ключ.

На кухне холодно. А не должно бы - солнце светило весь день, а сейчас приятная теплая ночь, но ощущение, будто стоишь перед холодильником в супермаркете.

Я прополз к двери в коридор и остановился, снова прислушиваясь к звукам. Ничего.

После кухни, я проверил гостиную, причудливо украшенную мамой, запрещенную для нас с Грет, за исключением особых случаев, и папин рабочий кабинет.

Выходя из кабинета, я заметил что-то странное и проверил снова. В одном углу шахматная доска. Папина призовая шахматная доска. Фигурки основаны на персонажах из легенд Короля Артура. Вырезаны вручную каким-то знаменитым мастером в 19-м веке. Стоят целое состояние. Папа никогда не говорил маме точную цену - не рискнул.

Я подошел к доске. Вырезана из мрамора, десять сантиметров в толщину. Я играл партию с папой на её гладкой поверхности всего несколько недель назад. Теперь она изрезана глубокими, ужасными царапинами. Почти как от ногтей, если не считать того, что ни один человек не смог бы прорыть такое ногтями в прочном мраморе. И все аккуратно вырезанные фигуры исчезли. Доска пуста.

Наверх по ступеням. Нервно потею. Пальцы плотно сжаты. Дыхание выходит паром перед глазами. Часть меня хочет поджав хвост убежать. Мне не следует быть здесь. Я не должен быть здесь. Никто не узнает, если я сейчас развернусь и...

Перед глазами всплыло лицо Грет, после розыгрыша с крысиными внутренностями. Её слезы. Её боль. Её улыбка, когда она дала мне форму Тоттенхэма. Мы постоянно ругались, но я люблю её в глубине души. А может и не в такой уж глубине.

Я не собираюсь бросить её вместе с мамой и папой перед лицом каких бы то ни было проблем, в которые они попали. Как я говорил себе раньше, мы - семья. Папа всегда говорил, семьи должны держаться вместе и сражаться как команда. Я хочу быть частью этого, даже несмотря на то, что я не знаю что "это" такое, несмотря на то, что мама с папой делали все, что могли, чтобы оградить меня от "этого", несмотря на то, что "это" необъяснимо пугает меня.

Добрался. Не так холодно, как внизу. Проверяю свою спальню, затем спальню Грет. Пусто. Очень тепло. Шахматные фигуры на доске Грет тоже пропали. Мои не забрали, но они валяются разбросанные на полу, а моя доска расколочена в щепки.

Приближаюсь к комнате мамы и папы. Я все время знал, что именно там они должны быть. Откладываю момент истины. Грет любит называть меня трусом, чтобы обидеть. Хоть я и большой, но все равно всегда старался избегать драк и ссор. Я раньше думал (боялся) что она права. Каждый шаг в направлении комнаты родителей, к моему удивлению, доказывает что она ошибалась.

Дверь просто раскаленная на ощупь, как если бы за ней бушевал огонь. Я прижал ухо к дереву, если бы я услышал треск пламени, то тут же бы рванул к телефону и набрал 999. Но никакого треска. Ни дыма. Только глубокое, тяжелое дыхание... и любопытный звук капель.

Моя рука на дверной ручке. Пальцы не двигаются. Я держу ухо прижатым к дереву, ожидая... молясь. Тонкой струйкой стекла слеза из моего левого глаза. И высохла на щеке от жара.

Внутри комнаты кто-то хихикает - низко, гортанно, садистски. Не мама, папа или Грет. Это прожигающий звук, следующий за щелчками и хрустом.
Моя рука поворачивается.
Дверь открывается.
Ад раскрыт.

Демоны.

Повсюду кровь. Кошмарные брызги и кровавые бассейны. Дикие царапины пересекают пол и стены.

Если не считать того, что стены - и не стены вовсе. Я с четырех сторон окружен паутиной. Миллионы нитей, толще моей руки, некоторые соединены в определенном порядке, другие хаотично разбросаны. Многие нити окрашены кровью. За слоем паутины - ещё слои, целыми пластами натянуты так далеко, как я могу видеть. Бесконечно.

Мой взгляд отскакивает от стен. Я делаю быстрые, мысленные миниатюры других деталей. Оцепеневший. Действуя как машина.

Звук капель - тело свисает сверху вниз с затянутого паутиной потолка в центре комнаты. Без головы. Кровь капает на пол из зияющей дыры шеи. Даже без головы, я узнал его.

- ПАПА! - закричал я, и крик почти разорвал мои голосовые связки.

Слева от меня отвратительное существо кружится и рычит. У него тело очень большой собаки, голова крокодила. Под этим, обездвиженная - мама. Или, то что от неё осталось.

Ужасный вой справа. Грет! Сидит на полу, уставясь на меня, запутана со всех сторон, лицо белое, кроме тех мест, где испачкано кровью. Я начал звать её. Она наполовину поворачивается, и я понимаю, что она рассечена надвое. Что-то позади неё, в трещине сзади, двигает её как марионетку.

Это "что-то" утаскивает Грет прочь. Это ребенок, но не дитя этого мира. У него тело трехлетнего, с головой гораздо больше чем у любого нормального человека. Бледно-зеленая кожа. Нет глаз - маленький огненный шар мерцает в каждой из пустых глазниц. Нет волос - но все же его голова живет и движется. По мере передвижения адского ребенка, я вижу что предметы - тараканы. Живые. Питаются его гнилой плотью.

Собако-крокодил отодвигается от мамы и приближается ко мне, переглядываясь с монструозным ребенком, сокращающим расстояние.

Я не могу двигаться. Страх захватил меня полностью. Перевожу взгляд с мамы на папу, на Грет. Все красное. Все мертвы.

Невозможно! Это не происходит на самом деле! Плохой сон - это должен быть сон!

Но даже в самом худшем кошмаре, я никогда не представлял ничего подобного. Я знаю, что это реально, просто потому что слишком ужасно, чтобы быть вымыслом.

Чудовища почти рядом со мной. Крокопёс голодно рычит. Адский ребенок дьявольски оскалился и раскинул руки - на каждой ладони по рту, маленькому, полному острых зубов. Языков нет.

"О боже", сказал кто-то и существа перестали сокращать дистанцию. "Что тут у нас?"

Человек выскользнул из-за паучьих нитей. Тощий. Бледная красная кожа, бесформенный, неуклюжий, как мысль, сделанная из цветной массы. Его руки искромсаны, кости торчат из кожи, один палец прирос к другому. Лысый. Странные глаза - не белые, просто темно-красная радужка и ещё более темный зрачок. На левой стороне груди - рваная зияющая дыра. Я могу спокойно глядеть сквозь неё. Внутри дыры - змеи. Множество мелких, шипящих, свернутых в кольца змей, с длинными, загнутыми клыками.

Адский ребенок взвизгивает и тянется ко мне. Зубы в его маленьких ртах быстро расщелкиваются и защелкиваются.

- Стой, Артерия, - командным тоном приказал человек - монстр - и шагнул ко мне. Нет... не шагнул... он проскользил. У него нет ног. Нестабильная плоть его нижних конечностей заканчивается острыми полосами, не касающимися пола. Он парит в воздухе.

Крокопёс зверски гавкает, его глаза рептилии горят голодом и ненавистью.

- Тихо, Вена, - приказывает монстр. Он двигается в пределы моей досягаемости. Останавливается и изучает меня своими неестественно красными глазами. У него маленький рот. Белые губы. Он выглядит печальным - самое печальное существо, что я когда-либо видел.

- Ты Грабитш, - угрюмо сказал он, - последний из семьи Грэди. Тебе не следует быть здесь. Твои родители хотели уберечь тебя от этой душевной боли. Зачем ты пришел?

Я не могу ответить. Мое тело меня не слушается, за исключением глаз, которые не прекращают крутиться и анализировать, хоть я и хочу чтобы они прекратили, проще отключить их полностью и затемнить все вокруг.

Адский ребенок издает гортанный звук и тянется ко мне снова.

- Ослушаешься меня на свой страх и риск, Артерия, - мягко сказал монстр. Варварский ребенок опустил руки и растворился позади, огонь в глазах тускнеет. Крокопёс тоже отступает. Оба все ещё не спускают с меня глаз.

- Такая печаль, - вздохнул монстр, и в его тоне послышалась неподдельная жалость. - Родители - мертвы. Сестра - мертва. Совсем один на всем белом свете. Лицом к лицу с демонами. Ни малейшего представления о том, кто мы или почему мы здесь, - он остановился и сомнение проскользнуло сквозь его выражение. - Ты ведь не знаешь, правда, Грабитш? Никто никогда не объяснял, не рассказывал тебе историю одинокого Повелителя Потерь?

Я все ещё не могу ответить, но он прочитал неведение в моих глазах и улыбнулся тонко, болезненно. - Я так и думал что нет, - сказал он. - Они пытались защитить тебя от жестокостей этого мира. Хорошие, любящие родители. Тебе будет их не хватать, но недолго.
Существа слева и справа от меня издают странные, смеющиеся звуки.
- Твоя скорбь будет короткой. Всего за несколько минут я отправлю моих знакомых на тебя и все скоро закончится. Будет больно, очень больно, но потом - абсолютный мир и покой загробной жизни. Смерть придет как благословение, Грабитш. Ты будешь благодарен в итоге, как твои родители и сестра.

Монстр дрейфует вокруг меня. Я понимаю, что у него нет носа, только две огромные дыры над верхней губой. Он принюхивается и проходит мимо, и каким-то образом я понял, что он почуял мой страх.

- Бедный Грабитш, - шелестит он, снова останавливаясь передо мной. Так близко я могу разглядеть, что его красная кожа вся в трещинах, сочащихся каплями крови. Я также заметил несколько приростов под его руками - три по обеим сторонам, загнутых вокруг живота. Они выглядят как тонкие, дополнительные руки, хотя и могут быть просто странными, бесформенными слоями плоти.

- Ч-чт... что... вы... такое? - застонал я, проталкивая слова между моих стучащих зубов.

- Начало и конец твоих огромнейших скорбей, - ответил монстр. Он сказал это прямо, не гордо.

- Ма-мам? - я задыхался. - Пап? Гр-гр... Гр...

- Их больше нет, - шепнул он, качая головой, кровь сочилась из трещин на его шее. - Запомни их, Грабитш. Вызови дорогие воспоминания. Сохрани их в этих, твоих последних моментах. Оплакивай их, Грабитш. Дай мне свои слезы.

Он горячо улыбнулся и его правая рука дотянулась до моего лица. Он провел своими сплавленными пальцами по моей левой щеке, ровно под моим глазом, словно пытался успокоить мои слезы.

Прикосновение его кожи - влажное, грубое, липкое - оттолкнуло меня. Не задумываясь, я развернулся и рванул прочь из ада комнаты моих родителей. Позади меня, монстр мрачно усмехнулся, прочистил горло и сказал: - Вена, Артерия. Он ваш.

С гнусным, ужасным воем восторга, чудовища кинулись в погоню.

Площадка. Рычание и скрежет зубов все ближе каждую секунду. Почти настигли меня. Я подскользнулся. Растянулся на полу. Что-то пролетело над головой и столкнулось со стеной сверху ступенек - крокопёс, Вена.

Крохотные ручки вцепились в мою левую лодыжку. Зубы Артерии все ближе к отвороту моих джинсов. Я инстинктивно отполз. С треском - длинная полоса материи оторвалась. Без повреждений для моей ноги. Артерия откатился назад, давясь тканью.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/12530/40703

Переводчики: ya_katyara, Nimirra, myst1212, rivardanny

Kredjer, vitaly_t, Monarch, macrugenus