Готовый перевод Jeff Noon "Pixel Juice" / Джефф Нун "Pixel Juice": CLOUDWALKERS

ШАГАЮЩИЕ ПО ОБЛАКАМ

Не снимая рассеивающую маску, мы патрулировали все ночные центры развлечений, всех бомжей и бродяг, которые не отлипали от дешевых игровых автоматов. Это была наша пятая подряд ночная смена, и она уже почти заканчивалась, когда какой-то тупоголовый бомж напоролся на пиратскую трансляцию. К тому времени, как мы добрались туда, игра уже зависла и вместо нее на экране танцевали дурацкие креветки. Низкопробная передача, скорее всего от забегаловки "Море Рыбы у Бинни", перекрыла 5 Уровень игры. На экране не было ни слогана, ни бегущей строки, одни только креветки. Реклама передавала только образ, но теперь в головы всей этой шпаны была вбита отчаянная потребность в морепродуктах. Два других очевидца тоже были пленены – так мы называли это состояние оцепенения – и стоявшая рядом девочка сказала:
– Вам нужно лучше делать свою работу, дамочка.
Затем подошел Гамболл, он получил сигнал тревоги от Штаба – какое-то крупное дело.
– Пошли, Малдун. Разберемся с бомжами позже, а? – он достал изо рта жвачку. Она была кроваво-красного цвета. Гамболл растянул ее во всю длину, и потом языком смотал ее обратно в рот – привычное дело.

– Нет. Это займет всего минуту. И надень маску.

– Я просто обновлял вкус жвачки.

– Это приказ.
Я достала свой спойлер, проверила заряды и прицел. Несколько бомжей еще не совсем отключились, и они наблюдали, как я справляюсь с оружием, мутными, помешанными на игре глазами.

– Малдун, что с тобой творится в последнее время? – Гамболл снова надел свою рассеивающую маску, и его голос звучал приглушенно под ней. – Ты хочешь упустить джекпот?

– Заводи фургон, Гам. Я сейчас буду.

Наконец, я приставила спойлер к экрану, прицелилась и выстрелила. На секунду показалось, что игровой экран начал таять, пиксели замерцали, и затем все стало на места после полной перезагрузки. Креветки стали мертвыми рекламами, а игра – опять доступной. Какой-то мальчик-бомж сразу накинулся на нее, пальцы автоматически затыкали в кнопки, но слишком медленно. Экран потух.
– Вот дерьмо! Как это получилось?
Его оттаявшие зрители начали смеяться, пока не заметили, что я все еще здесь, в маске и со шприцем в руке.

– Черт! – сказал игрок. – Я ничего не выиграл? Ладно, ребята, пошли пожуем морской еды.

Я двинулась к ним, чтобы сделать укол, но Гамболл схватил мою руку:
– Мы вернемся за ними позже, у Бинни, сделаешь ему укол там. Пошли. Нас ждет крупное дельце. Ставки высоки!

И тогда я очнулась, вышла из того отрешенного состояния. Чувства были такие, словно я только что оттаяла. Меня пробрала дрожь. Я снова подумала о Паркере. Я сняла маску, чтобы вдохнуть немного воздуха. Опасности не было, реклама была мертва. Большинство бомжей собрались вокруг всего действа, и несколько бродяг тоже были здесь, влачили свое жалкое существование. Бомжами были все, кого общество отбросило, как мусор; а бродяги не хотели жить в обществе по собственной воле. И сейчас все они с жадностью уставились на спойлер, пристегнутый к моему ремню. Было видно, как они уже подсчитывают воображаемый выигрыш, мечтают о всех прелестях, которые они могли бы получить за такую штуку. Одна из них выделялась в особенности. Наглая девочка-бродяга, которая ранее раздавала мне советы насчет моей работы; в ее взгляде читалась жажда наживы, незаконной наживы. Гамболл тоже заметил этот взгляд. Он похлопал девочку по плечу:
– Присоединяйся к инфо-копам, глупышка. Здорово оттянешься.

Минуту спустя, мы, вернувшись к своему заданию, гнали на джипе вдоль магазинов по узкой улице, прямо к торговому центру. Гамболл переключился на ручное управление. Он все еще жевал свою жвачку. Клянусь, я никогда не видела человека столь помешанного на жвачках, у него это было как искусство – я ни разу не видела, чтобы он говорил что-то, не перекидывая во рту этот липкий кусок дерьма под названием "Спектр во Рту". Он говорил, что так он быстрее соображает. Да уж, видимо, поэтому он так вел машину. Полагаясь на интуицию, он почти таранил все вокруг, сирена вопила, а ночные покупатели с воплями разбегались прочь с дороги. Тем временем, я открыла бардачок и достала статистику по новому заданию.

Инцидент: преступная рекламная кампания;
Место: Доллберг, павильон 1572, участок 10;

Продукт: неизвестная трансляция;
Источник: неизвестный;

Диапазон: неизвестный;
Общественная Реакция: 15 оцепенели, 9 под угрозой;

Код: ТКП

– Ты только посмотри! – захлебывался Гамболл. – У нас тут уголовщина под кодом ТКП. Я же говорил тебе, что дело верняковое. Премиальные не за горами!

Мы уже были в торговом центре, рулили мимо шестого и седьмого участка. Код ТКП на сленге копов значил: Требует Крайней Предосторожности. В статистике было очень много неизвестного, и все, о чем я могла думать...

– Что с тобой такое, Малдун? Тебе что, не нужны премиальные?

До меня дошло, что Гамболл говорил о чем-то все это время:
– Что?

– Господи, да ты сегодня сама не своя, детка. – Он вынул жвачку изо рта и начал ее мять, рулил он теперь только одной рукой.

– Просто доставь нас туда, Гам. И не называй меня "детка".

– Извините, мэм. Офицер Малдун. Джанет, радость моя.

– Ты...

– О, я понял... Паркер тоже получил код ТКП, да? В том деле с лестницей. Но это не значит, что у нас тот же случай.

– Я хочу, чтобы все прошло гладко, Гамболл. Понял? Чтобы ты был все время в маске и никуда не ходил без моего разрешения.

– Так точно. Слушай, я слышал, что с Паркером все было плохо. Кое-кто из парней говорил об этом. И ты была с ним, да? Что там произошло? На самом деле, я имею в виду.

– Да заткнись уже, твою мать!

– Ясно. Больное место. Конечно.

Мы выехали на 10 участок и теперь поворачивали в 29 ряд, где находился павильон Доллберг. Возле магазина уже стоял еще один инфо-фургон, и вокруг него топталось куча копов. Выглядели они нервными. Мы с трудом припарковались, и когда я вылезла из машины, то увидела главного инспектора Брендел, восседающую в том другом фургоне. Конечно, она была в рассеивающей маске, но я всегда могла узнать ее по одному лишь силуэту – в патруле настолько жирных больше нет и никогда не было, для них есть сидячая работа. Она подозвала меня, я поздоровалась, она тоже. Потом она попросила меня сесть в фургон рядом с ней. И затем Брендел наклонилась ко мне так близко, что наши маски почти соприкасались.
– Офицер Малдун, – заявила она. – Вы мне тут не нужны.

– Но...

– Очень мало времени прошло. Это плохое дело. Мы не можем облажаться снова, я не могу этого позволить.

– Это то самое? Лестница?

– Неважно, что это. Офицер Дрейн со всем справится.

Дрейн – большой парень с туго затянутым ремнем на поясе. Он смотрел на меня и глупо улыбался. Трудно было отличить его от всех тех застывших в танце механических кукол, которые стояли в витрине магазина.

– Ни за что! Это мое. Паркер, он...

– Вы свободны. Спасибо, это все.

– Я знакома с этим делом. А кто еще? Я могу справиться с этим, Дрейн – нет. Он не знает. Оно что-то делает с тобой, заставляет...

– Джанет... пожалуйста.

Ну вот, приехали. Когда Брендел начинала называть кого-то по имени, это не сулило ничего хорошего. Такое неофициальное обращение значило, что Вы будете отстранены на неопределенное время, если не отступитесь.

– Да, мэм. Конечно. Прошу извинить меня, что я говорила так необдуманно.

– Извинения приняты. Вы переутомились, безусловно. И к тому же, это стало очень личным. А Вы знаете, как это мешает работе.

– Да, мэм. – я отвечала, но внимание мое было уже сосредоточено на другом. Дрейн. Он и его команда собирались входить в магазин Доллберг.

– Никогда слишком не сближайтесь, Малдун. Это я говорю Вам, как женщина женщине. Коллеги нужны не для любви. Понимаете? Уверена, что понимаете.

– Да.

Я вернулась назад к фургону, где Гамболл уплетал что-то за обе щеки.
– Мы вне игры, Гам, – сообщила я ему.

– Что? Черт, это наш вызов. Наш ТКП-вызов.

– Пошли к Бинни, проверим зараженных бомжей.

– Иди сама. Я остаюсь.

– Останешься, Гамболл... и это будет твоей последней работой.

– Мэм.

Мы забрались назад в фургон. Некоторое время Гамболл без всякого энтузиазма вел машину, но на первом повороте я приказала ему остановиться.
– Ладно, будем наблюдать отсюда.

– Да? А что там? – он снимал маску.

– Нет. Оставь ее.

Понимаете, у меня было плохое предчувствие, я знала, что Брендел не владеет ситуацией. Когда мы зашли за угол, я уже слышала крики и вопли, доносившиеся из магазина, и я видела весь тот хаос, в который угодили инфо-копы. Брендел пыталась выбраться из фургона, и даже отсюда, из конца ряда, я выдела выражение ее лица, ее страх...

– Господи! Что за...

Это был голос Гамболла. Клянусь, он даже вынул жвачку изо рта, чтобы сказать это. Но что я могла сделать? Он был готов ринуться туда, помочь, но я запретила. Я хотела сказать ему, как все плохо и безнадежно на самом деле. И если бы, хоть кто-нибудь меня изредка слушал, может и жизнь была бы лучше, легче и более продолжительной. На меня опять навалилось то состояние отдаленности от мира, накрыло меня холодной тенью.

Позже мы с Гамболлом зашли в "Море Рыбы у Бинни". Думаю, мы оба пытались скрыть наше отчаяние, с головой погрузившись в работу. В первую очередь, мы навестили самого мистера Бинни, зачитали ему обычный протокол о трансляции нелегальных реклам, конфисковали его транслятор, и влепили ему очередной штраф, уже седьмой за этот год. Потом мы нашли того мальчика-бомжа. Это было легко: он со своими друзьями поглощал тарелку за тарелкой этих ароматных креветок. Я сделала ему спойлер-укол, который полагался ему по закону, и конечно же, как только вещество растеклось по его венам, несколько секунд он нечеловечески блевал. Та девочка-бродяжка, которая не сводила взгляда с моего спойлера, тоже была здесь. Это было странно, потому что обычно бомжи и бродяги держатся отдельно, и к тому же, она не ела, а значит, не видела ту рекламу. Она опять уставилась на меня, на мою униформу, на поднятую рассеивающую маску, на мое оружие, особенно на мое оружие.

Тем временем, Гамболл сам присосался к порции или двум креветок:
– Наверное, я взглянул мельком. Неважно. Я все равно голодный.

– Нет, не голодный, Гам, – разозлилась я. – Я же говорила тебе, быть все время в маске.

Сама я не ела, я все еще не могла отойти от инцидента в Доллберг. Но мы сели вместе, и я наблюдала, как Гамболл с усердием поглощает свою еду. Жвачку он приклеил к столу сзади него, оставил на потом. В этот раз она была тошнотворно-зеленого цвета, цвета зловещей луны. И в перерывах между набиванием рта, мой напарник трещал без умолку, брызгая слюной:

– А как же Дрейн, а? Слава богу, мы не пошли туда. Слушай, я должен сказать тебе спасибо за это. Господи! Что же случилось с ним? С Дрейном, я имею в виду. То же, что с Паркером?

Я пожала плечами, пытаясь сохранять самообладание. Честное слово, я просто хотела домучить эту смену и поспать.

– Ты была близка с ним, да? С Паркером, я имею в виду. Так мне сказали ребята. Я имею в виду, вы были больше чем друзья, да?

– Нет.

– Нет? Но я думал...

– Слушай, Гам. Заткнись, хорошо? Ешь свои креветки.

– Я и ем. Отличные креветки, кстати. Так что случилось?

– В смысле?

– Ну знаешь, с тобой и с Паркером, и этой... как оно? Этой лестницей-рекламой. Я имею в виду, что в ней, блядь, такого ужасного?

– Ты читал отчеты.

– Ту официальную хрень? И в глаза не видел. Мне нужна правда, Малдун. Разве я не заслуживаю этого? Никто не хотел занять место Паркера, понимаешь? Ты на плохом счету.

– Думаешь, мне не все равно?

– Да я, блядь, знаю, что тебе все равно. Разве не потому ты мне нравишься?

Конечно, я рассказала ему не все. Самую худшую часть я утаила. Но я была честной, я старалась быть сдержанной и лаконичной, потому что, подавая все так, будто бы это случилось с кем-то другим, я была немного спокойнее. Мы вдвойне экономим время, если хватаем рекламу до того, как она успела на кого-то повлиять, особенно, это касается смертельных реклам. Обычно, мы не успеваем спасти первых жертв. Мы просто чистильщики, на самом деле; мы вступаем в игру уже после плохой трансляции и чистим ее для безопасности других налогоплательщиков. Задания под кодом ТКП появились недавно, и трансляция, которую мы называем "Лестница", было для меня первым. Для Паркера последним.

Паркер был еще совсем юн, и мне следовало лучше присматривать за ним. Когда все началось, он уже был моим напарником около двух месяцев. Конечно, я знала все о сплетнях, которые о нас распускали. Тогда в главе команд было всего несколько женщин, и решение Брендел назначить мне напарника на десять лет младшего, чем я... ну... пусть говорят. Но мы понимали друг друга, умели работать вместе, и это было хорошо. Паркер уважал меня; между нами не было таких постоянных разногласий, как с Гамболлом и прочими. Мне, действительно, следовало присматривать за ним получше.

Первый сигнал тревоги мы получили, когда слишком много людей начали совершать самоубийства. Большинство из них разбивались насмерть, обычно спрыгивая с крыш высоких зданий. Они делали это у всех на глазах, это был их торжественный уход. Виной тому явно была реклама, но докопаться до ее источника оказалось заданием трудным. В наше время все рекламы не просто стараются склонить вас к покупке новейшей вещицы, они могут заставить вас делать что угодно. Поэтому появился такой строгий контроль, поэтому появились мы, инфо-копы. Кто-то предвидел то, что плохие люди пригребут технологию к своим рукам, ведь так всегда и бывает, да? У нас были смертельные трансляции и раньше, но настолько успешных и масштабных никогда. Это было заданием номер один во всех рапортах, но мы так никуда и не смогли продвинуться, пока одна из жертв сама не пришла к нам.

Этот парень был очень взволнован, в основном он нес чушь и кричал что-то про лестницу: "золотая лестница, бесконечная... бесконечная... бесконечная...". Наконец, мы добились хоть какого-то смысла. Он сидел дома и тихо-мирно смотрел какую-то игру по телевизору. Жена была с ним. Дети, к счастью, были наверху. Они пропустили рекламу. Она появилась ниоткуда, просто вклинилась между другими рекламами, которые транслировались по телевизору в тот вечер. И ничего в ней необычного не было, просто картинка лестницы с бесконечно движущимися ступенями. Никаких сопровождающих слов, никакого слогана, но это было нормальным явлением. Обычное оцепенение. Оцепенение и пленение. Влияние легальных реклам было слабым, и любой человек с чуточкой силы воли мог легко противиться ее соблазну. Так что они ничего и не подумали о ней, эти мужчина и женщина. Вот только ночью им снилась лестница, им снилось, как они поднимались по ней и то, что они могли бы там найти.

На следующий день, в два часа дня его жена выбросилась из окна офиса, в котором работала. Это было пять дней назад, и ее мужу, обезумевшему от горя, полному скорби по погибшей жене, не показалось странным то, что ему самому хочется последовать за ней. И тогда он прочитал о внезапной вспышке подобных самоубийств. Бог его знает, сколько усилий ему стоило добраться до самого полицейского участка.

Брендел хотела взять его под арест, для его же безопасности, но власти этого бы не потерпели. Так что мы заправили его максимальной дозой спойлер-жидкости и отпустили. Он продержался два дня. Конечно же, у него на хвосте постоянно висел коп, но это не помогло – он избавился от копа всего на минуту.

Минута кажется очень длинной, когда ты падаешь...

С того времени все стало еще хуже, потому что эта история просочилась в прессу. Газетчики преследовали нас, и Брендел была на грани. Она запретила любые увольнительные, утроила премиальные за задания под кодом ТКП, заставила ребят из лаборатории целыми днями работать над источником трансляции. Но все, что они откопали, это то, что реклама лестницы транслируется только на один приемник за раз. Это то, что мы называем узкой рассылкой. Она может появиться на вашем собственном телевизоре, на экране компьютера, в игре игрового автомата. Но никогда на общественных системах, таких как экран в кинотеатре. Как будто реклама выбирала людей, одного за другим. Умственный снайпер. Мы пытались выпустить свои собственные рекламы, которые предупреждали бы людей не смотреть, не играть и не проводить свое свободное время любым другим подобным способом. Мы подавали обычные бессмысленные прошения в телевизионные и игровые компании с просьбами временно приостановить все трансляции. Как будто, они, в самом деле, согласились бы отрезать себе доход только из-за необоснованных утверждений, что какая-то реклама убивает людей. Ага, уже. В итоге, мы начали раздавать бесплатные рассеивающие очки, дешевые и уродливые. Это было все равно, что одеть народ в "полосатые костюмчики". Без толку. И к тому же, невозможно охватить всех. Поэтому мы, инфо-копы, все чувствовали себя эдакими солдатами-защитниками, хоть сами были беззащитными перед этим невидимым, смертельным врагом. Как иначе объяснить то, что Паркер сделал, то, что я позволила ему сделать?

Была ночь воскресенья, тихое время для всех ночных галерей игровых автоматов. Мы как обычно приводили в себя бомжей и бродяг, ничего особенного. Паркер начинал скучать, ему не сиделось на месте. Он ожидал большего от своей работы, конечно, это потому что он был еще очень молод; когда-то я была такая же. Довольно скоро ты узнаешь, что инфо-коп это не совсем то, что рассказывали тебе во время вербовки, и я попыталась преподнести ему все, как есть. Глупый паренек не хотел и слушать меня, он сходил с ума и постоянно говорил, как он выкурит того "лестничного" ублюдка раз и навсегда. Его распаляло все это, и не могла сдержаться от скрытого удовольствия, в основном вспоминая, какой была я, когда только начинала.

Мы нашли группу бомжей, которые уставились на игровой экран. Они прилипли к нему намертво, и когда мы к ним подходили, я боялась увидеть там лестницу. В последние недели это был мой главный страх: наткнуться на зрителя плененного смертью. К счастью, это была всего лишь пара пластиковых кроссовок, которые медленно вращались на экране и как будто втайне говорили: "Купите нас! Купите нас! Купите нас прямо сейчас, тупые пидоры!". Легкая добыча – из-за дизайнерского вкуса, высосанного из жопы, было очевидно, что трансляция поступает от "Мускулов Мински", спортивного магазина в двух кварталах отсюда. Паркеру просто не терпелось вырубить кроссовки самому, он уже зарядил оружие и все такое, так что я согласилась:
– Это твое, парень.
А сама пошла к Мински, влепить ему штраф.

Большая ошибка. Я задержалась на дольше, чем думала. Мински устроил мне целое представление, а его накачанные продавцы-консультанты с задумчивым видом шатались туда-сюда. Меня со всех сторон окружали экраны, на которых транслировалась та самая реклама, и другие ее варианты, и какой-то парень скакал возле меня и утверждал, что у него "никогда-никогда не было таких плохих реклам, нет, мэм, ни за что и никогда. Видите, это хорошие рекламы, чистые рекламы, никакой гадости. Никакого оцепенения. Видите?"

Все время я надеялась, что Паркер вот-вот придет. Мне нужна была подмога. И что этот парень там делает? Несомненно, свое задание он уже выполнил, ну же. В конце концов, мне пришлось уйти оттуда с пустыми руками, что взбесило меня до крайности. Так что я настроилась вытрясти всю душу из своего, так называемого напарника. Я знаю, что разозлилась скорее из-за собственной неудачи, и могло так быть, что паренек попал в какую-то передрягу, но я просто терпеть не могла, когда что-то в моей работе не получалось. Когда я вернулась в галерею, там было пусто, игровые автоматы стояли в бездействии, покинутые на средине игры. Ни бомжей, ни бродяг, ни Паркера. Я пошла его искать. Тревога нарастала во мне. Вдруг я услышала шум, доносившийся из следующего перехода – похоже, кто-то кричал. Как будто кого-то там пропускали через мясорубку. Я должна была без малейших раздумий вызвать подмогу. Вместо этого, я помчалась туда, на тот ужасный звук, потому что этот звук пробрал меня до костей. Эта ужасная реакция затронула меня. И вот за углом, я вижу группу людей, которые сходят с ума вокруг какого-то магазина. Кричали они. Ладно, нужно просто подойти и не спешить, не спешить, разведать ситуацию, узнать дело. Внутри магазина было темно, он заброшен. К окну искоса была прикреплена табличка – "Закрыто на ремонт". Дверь слегка приоткрыта. Ладно, что тут за дела?

– Моя сестра! Моя сестра! Помогите ей! Моя сестра!

Один очумелый бомж в полном отчаянии шел прямо на меня, заставляя меня потеть. И кто-то другой высказал все тревоги:
– Это та штука с лестницей, скорее всего это она.

– Девочка там? – спросила я.

– Заберите ее оттуда! – выкрикнул мальчик. И продолжил кричать.

– Где мой коллега?

– А? – голоса.

– Другой коп. Где он?

– Он зашел внутрь, – голоса отовсюду.

Черт.

Я огляделась на толпу – почти все теперь притихли и только смотрели на меня так, как будто я могла спасти одну из их рода, но все, о чем я могла думать, это Паркер, этот больной придурок пошел туда один. Думаю, вот тогда я, наконец, додумалась связаться со Штабом и вызвать подмогу по коду ТКП. Сама я, конечно, не ждала их. Как я могла? Вместо этого, я плотно прижала к лицу маску, зарядила спойлер, пинком открыла дверь и шагнула внутрь.

Темно. Там было очень темно. Единый слабый проблеск цвета исходил от какого-то экрана где-то впереди. Никаких признаков Паркера или девочки, и вообще, какого хрена здесь, в этой жопе, делает телевизор? Освещая себе дорогу, я продвигалась дальше и уже видела там признаки жалкого обитания – раскиданные пуховые одеяла, походные газовые плитки, кастрюли и сковородки. Бомжатская дыра. В темноте мой фонарик что-то осветил – свернутое одеяло или что-то вроде того, но потом я увидела, что это ребенок, маленькая девочка. Она лежала на земле и убаюкивала сама себя, слегка качаясь взад-вперед, взад-вперед. И когда я наклонилась к ней, когда я повернула ее к себе, когда она протянула ко мне руки, тогда я увидела эту поразительную вещь – на ней была маска. Маска инфо-копа.

– Господи, я не знал этого, – вытаращил глаза Гамболл. – Ты имеешь в виду...

– Да. Паркер снял свою маску и отдал ее девочке. Он спас ей жизнь.

– Черт возьми! – он уже покончил со своими креветками, и жвачка опять вернулась в его рот, но теперь он жевал ее медленно. – Вот это, блядь, храбрость!

– Это дурость. Но да, полагаю, храбрость тоже. Я нашла его там, намертво прилипшего к телевизору. Он вынул пушку и все такое, нацелился на экран, и клянусь, он пытался выстрелить, несмотря на то, что был пленен. Его слезы... слезы на его щеках, казалось, тоже оцепенели. И тогда я услышала сирену подмоги. Слишком поздно, твою мать.

– Эй, не сваливай вину на себя, Малдун.

– Почему нет? У тебя есть еще кто-то на примете?

– Так... – и тут он растянул свою жвачку в длинную линию ото рта, грязно-желтую в этот раз, и потом втянул ее обратно. – Так как она выглядела?

– Реклама? Ну, на мне была маска, так что я видела только отфильтрованное изображение. Просто ступеньки, ничего особенного. Она была анимирована, так что эти ступеньки постоянно поднимались вверх и никогда не кончались. Выглядело это все довольно дешево, на самом деле. Ну знаешь, по-аматорски.

– И все?

– И все.

– Черт!

– Ага. Пошли отметимся – конец смены.

Но когда я начала собирать все свои вещи, то увидела девочку за следующим столиком, которая слушала все издалека. Это была та самая девочка-бродяжка с тяжелым взглядом жаждущим наживы. Теперь она сидела вдалеке от своих друзей-бомжей и улыбалась мне.

– Чего надо? – обратилась я к ней.

– Ничего, просто слушаю.

– Это дела копов, – встрял Гамболл. – Пошла на хер отсюда. Гребанные бомжи!

– Я не бомж. Я бродяга. Как Вы смеете?

– Никакой гребанной разницы. Только и делаете, что играете в эти тупорылые игры всю ночь.

– Это не игры. Это форма искусства.

– Ага, конечно.

– И у меня отлично получается. Понимаете, я нашла одну уловку. Она секретная, потому что скрыта в самом этом искусстве. Нужно найти ее и только тогда можно перейти на другой уровень.

Гамболл встал. Его челюсть работала как машина, машина по производству жвачной радуги.
– Я обыграю тебя! – сказал он и сплюнул. Его слюна переливалась всеми цветами спектра.

– Сядь, Гам, – одернула я его. – Она просто ребенок и все.

– Ты ведь не рассказываешь ему все, правда?

Она смотрела прямо на меня таким взглядом, как будто знала все.

– О чем ты говоришь?

– Расскажи ему о маске.

– Что о маске? – спросил Гамболл.

Я игнорировала его и продолжала смотреть на девочку. Она выглядела такой юной, лет девяти или десяти, хотя о возрасте тех, кто оказался на улице, всегда сложно судить.
– Что тебе известно?

– Многое, – она улыбнулась снова.

– Как тебя зовут, девочка? – поинтересовалась я.

– Люси. А Вас?

– Это неважно. Боюсь, ты пойдешь со мной.

– Круто. Я стану инфо-копом?

Я отпустила Гамбола на все четыре стороны, отметилась в Штабе по рации, и затем предложила девочке завтрак. На это она с готовностью согласилась и пожелала не креветок, а только кофе и печенья. Она сидела и чавкала, а я смотрела на нее: довольно симпатичная девочка, невероятно худая – казалось, я могла поднять ее как перышко – прилично одета, как и все бродяги, в сравнении с бомжами, конечно, которые ассоциировались только с мусором. Я спросила ее, почему она ушла с дому, она ответила, что дом это одиночество. Могу только согласиться с ней. Ведь я стала инфо-копом, так?

– Я могу смотреть на рекламы, – сказала она, хрустя печеньем. – Спорю, что Вы не можете.

И тогда я вспомнила, что она находилась совсем близко, когда все произошло, и может она и взглянула краем глаза на рекламу, я не уверена.

– Но у меня есть маска для этого, правильно? – отпарировала я.

– Мне не нужна маска. Так что не думайте, что причина, по которой я хочу присоединиться к вам, это маска и пушка. Мне не нужно это все, ну, хотя круто было бы получить пушку, но только ради забавы. Думаете, почему я не хочу креветок? Рекламы для меня – ничто.

Да, я знала, что некоторые люди были иммунны к сообщениям. Маркетологи называли их Невидящими Потребителями, Невосприимчивыми 6 процентами. И я знала, что Брендел с удовольствием загребет эту девочку Люси в свои лапы, распорядится провести над ней миллион лабораторных тестов, высосет из нее все рассеивающее клетки. Я не одобряла эту процедуру, потому что видела, что она делает с иммунной системой этих людей. Они становились пустыми.

– Что я не сказала своему напарнику о маске? – спросила я ее.

– Вы ее сняли, разве нет? Когда увидели лестницу-рекламу. Я права?

– Нет. Я имею в виду... Я хотела... оно пыталось...

– Оно пыталось Вас заставить, да?

– Да... Я начала... я начала снимать маску... Я не могла...

– Как много?

– Что?

– Как много?

– Всего ничего, лишь краешек, не больше.

– И Вы никому об этом не говорили?

– Слушай, к чему это? Ничего не случилось.

– И теперь Вы боитесь. Боитесь, что они уберут Вас с улиц. Правда?

Я посмотрела в сторону. Все бомжи разошлись, и теперь другая группа посетителей заняла их место. Может быть, эти люди действительно были голодны, а может голод был вызван искусственно, никогда нельзя было сказать точно, не имея подходящего оборудования.

– Ты ее видела, да? – спросила я девочку.

На минуту она притихла, а затем начала плакать. Это не были слезы боли, или злости, или даже отчаяния. Она покачала головой и ничего не сказала. Просто плакала.

Это были слезы потери, я уверена в этом.

Позже, когда мне уже следовало быть дома в постели, я привела Люси в полицейский участок. Она справилась со слезами, как только мы сели в фургон, поездка по улицам заставила ее улыбнуться, особенно, когда я включила сирену, специально для нее. Я готова была сделать все что угодно, лишь бы отвлечь ее от происходящего, потому что я сама точно не знала, что мне делать дальше; я даже предположить не могла, что со мной вообще будет. К счастью, Брендел уже не была на дежурстве тоже, к тому же, она и так не часто околачивалась возле камер строгого режима. Я отметилась у дежурного охранника, поставила галочку напротив строчки "Офицер при исполнении", еще одну напротив "Семья/Знакомые" и заставила Люси подписаться рядом.

– Уже время завтрака. Я собирался отнести это в камеру, – охранник держал в руках полную тарелку каши и ложку. – Хотите отнести сами?

Я кивнула, взяла тарелку и ложку – пластиковая тарелка, пластиковая ложка – и подождала, пока охранник откроет дверь.
– Осторожней там, – сказал он.

Заключенный камеры 945 спал, когда мы вошли. По крайней мере, я так думала. Было темно, и слабый лучик света, проникавший из дверного проема, освещал только массивную фигуру, лежавшую на кровати. Я приставила палец к губам, но Люси и так молчала, она так нервничала, что не могла даже дышать на полную грудь. Я чувствовала себя так же, и когда я включила тусклый верхний свет, фигура на кровати слегка шевельнулась, казалось, что я будила мертвеца. Наконец, послышался глубокий вздох, а затем ахнула Люси, когда увидела, кем Паркер стал.

Стал истощенным.

Стал жертвой.

Впервые я пришла повидать его. Может чувство вины останавливало меня раньше, или просто ощущение беспомощности. Он был привязан к маленькой кровати. Затянутый ремнями. Этого я не ожидала. Должно быть, все было очень плохо. Все еще плохо. Черт. Я почти ни о чем не могла думать, и когда его глаза открылись, когда ему потребовалось несколько длинных мгновений, чтобы узнать меня, ну, я уже почти хотела развернуться и уйти.

Голова Паркера слегка приподнялась на подушке, и это все чем он мог вообще пошевелить. Этот бедный ублюдок просто улыбался мне, кажется. И потом он сказал:
– Малдун, ты пришла. Уже завтрак?
Я с миской подошла ближе и зачерпнула ложкой немного каши. Я поднесла ее к его губам, он принял еду, пожевал и проглотил. И после шести таких глотков, он замотал головой в знак того, что больше не хочет.

– Поймала ублюдка? – спросил он.

Я покачала головой.

– Продолжай работать, – сказал он. – Не беспокойся обо мне.

Я не могла поверить в то, как умиротворенно звучали его слова.

– Малдун?

– Да?

– У меня одна просьба, прошу тебя.

– Все, что угодно, Паркер. Все, что угодно.

– Расстегни эти ремни. Только те, что на руках. Будет достаточно и правой руки. Я хочу есть сам. Терпеть не могу, когда меня кормят, как малыша. Сделаешь?

Я оглядела камеру. Затем двери. Люси стояла там и кивала мне.

– Ну же, Малдун, – умолял Паркер. – Что я сделаю?

Я перегнулась через его тело и добралась до застежки. Ремень расстегнулся с сильным рывком, и Паркер дотронулся до моего лица, всего на мгновение.
– Спасибо, – облегченно вздохнул он. – Спасибо.
Затем он взял пластиковую ложку и стал есть самостоятельно.

– Кто это? – спросил он.

– Ее зовут Люси, – ответила я.

– Я и сама могу говорить, – возмутилась девочка. Она двинулась поближе к Паркеру, но остановилась в нескольких шагах от него. – Меня зовут Люси Бэлл. Мне 10 лет, почти. Рекламы для меня – ничто. Я видела лестницу.

Паркер перестал есть:
– Видела?

– Да. Она появилась в игре, в которую я играла. К счастью, я была там одна. За свою жизнь я видела миллионы реклам, понимаете, да? Но ни одна из них не заставила меня оцепенеть. Иногда мне кажется, что мне жутко не повезло, потому что, наверное, это круто быть под каким-то эффектом. Обычно, когда экран вот так зависает, я просто двигаю к другому автомату, но в тот раз было все по-другому, не могу сказать почему. Что-то есть в этой лестнице, что-то в ее бесконечности...

– Да, – согласился Паркер. – Бесконечности...

– И мне было очень грустно, когда я наблюдала, как она вот так просто подымается, и ни единой души на ней.

– Да. Грустно.

– Это заставило меня вытянуть руку перед собой. Я не могла сдержаться. Я закрыла рукой экран. Он был холодный, как будто автомат сломался. Но было приятно просто положить руку на эти ступеньки. Ощущение было такое, будто бы всего лишь прикоснувшись, я уже шагала по ним вверх. И мне было так грустно, что я начала плакать. Даже не спрашивайте почему, я не знаю.

– Я понимаю, – сказал Паркер. – Понимаю.

– С тех пор, эта грусть... она не отпускает меня. Такое чувство, что мне не хватает чего-то. Инспектор Малдун сказала мне, что вы были очень храбрым, что вы спасли девочку, отдав ей свою рассеивающую маску.

– Нет, это не храбрость. Лестница заставила меня снять маску. И я знал, что эта девочка еще не видела ее, она всячески старалась не смотреть. И я просто отдал ей маску, потому что мне она была больше не нужна.

– Ну, я все равно думаю, что это было храбро. Я тут подумала, может мне вызваться добровольцем для проведения всяких тестов или чего там еще. Ведь очевидно же, что внутри меня есть что-то, что рекламам не нравится. К тому же, я знаю, что обычные эти ваши штуки, спойлер-лекарства и все остальное, я знаю, что они не действуют на эту лестницу. Может мне...

– Нет, – отрезал Паркер, поднявшись на кровати настолько, насколько мог. – Я слышал, что происходит с людьми, из которых выкачивают все это. Ничего хорошего. Ничего. Ты просто работай с инспектором Малдун. Может, тебе удастся узнать, откуда берутся эти рекламы, а? Сработаетесь вместе?

– Мне нравится эта идея. Я бы хотела стать инфо-копом когда-нибудь.

– Станешь, малышка. Станешь.

Я наблюдала за происходящим из угла камеры. Я не знала точно, чего конкретно я хотела добиться, сведя этих двух вместе: маленькую девочку, которая только-только распрощалась с детством и уже стала очевидцем многочисленных попыток убийства, и при этом выжила; и этого молодого несчастного парня, копа-новобранца, который стал просто еще одной жертвой. Молодого парня, привязанного к своей кровати и с пластиковой ложкой в руке. По крайней мере, они были довольны общением друг с другом. Затем Паркер обратился ко мне:
– Держи эту девочку подальше от Брендел, хорошо?

– Я так и делаю.

– Хорошо. А теперь уходите, пожалуйста.

Он подтолкнул ко мне Люси. Его лицо внезапно помрачнело.
– Я привяжу тебя обратно, – поспешно сказала я, но Люси стояла у меня на пути, и пока я обходила ее, внезапный звук удушья заставил меня оцепенеть от ужаса. Паркер. Прямо перед моими глазами, он засунул пластиковую ложку глубоко в горло. Он толкал ее туда снова и снова, глубже и глубже. Несколько секунд я не могла и шевельнуться – его глаза, их взгляд был полон удовольствия от подчинения, этот взгляд заставил меня прирасти к месту. Придя в себя, я тут же позвала охранника, оттолкнула Люси в сторону и бросилась к его кровати. Одной рукой я держала его лицо, а второй пыталась заставить его открыть рот, заставить его дышать, дышать, дышать снова. Его правая рука сдавила мое горло. Где же охранник, твою мать? Позади меня, где-то позади, и очень, очень далеко кричала Люси.

Домой я добралась в одиннадцать утра, измученная и потрепанная. Люси была со мной. Она была типичной бродяжкой – ходила за мной "хвостиком". Я указала ей на диван:
– Будешь спать здесь. И не мечтай о том, чтобы я пустила тебя в свою кровать.

– Я не хочу спать, – возразила девочка. – Уже день. С Паркером будет все хорошо?

– Что значит "хорошо"? Мы держим его против собственной воли, не позволяя ему умереть. Это хорошо?

– Может, вы должны позволить ему... ну, сами знаете?

– Даже не думай об этом, ясно? Я не шучу, девочка.

Я достала свое оружие и сняла маску, казалось, что я снимала с себя кожу, так долго я носила все это.

– Ладно, – уступила девочка. – Хорошее у Вас местечко. Ого, у Вас есть телевизор.
Она сказала это так, как будто никогда в жизни не видела телевизора.

– У тебя не будет доступа, – осадила я ее. – Он на пароле.

– Конечно. А Вы живете здесь одна?

– Да.

– Нет мужа?

– Я иду спать.

– Нет парня? Девушки?

– Пока.

Я забрала маску и пушку с собой в спальню, разделась догола и медленно утонула в блаженстве в своей кровати. Не знаю, что мне снилось. Это была долгая тяжелая ночь и утро, и как бы я хотела поставить на всем точку, на этой ночи, на своих кошмарах и на этой истории.

Некоторым вещам просто не суждено сбыться.

Проснувшись, я почувствовала себя еще хуже, чем до того как легла спать. Когда реальность начала постепенно возвращаться ко мне, в моей голове возник какой-то шум, далекие звуки из телевизора. Сначала, мне показалось, что я воюю с какой-то смертельной рекламой в ярком павильоне золотистой галереи игровых автоматов, и Паркер стоит рядом со мной; потом, я поняла, что это всего лишь сон и безмерно обрадовалась такому открытию. Но затем я услышала звук, который издавал мой спойлер, выбрасывая непрерывный поток статического электричества, и я снова вернулась к игровым автоматам, но только на мгновение – теперь реальность полностью рассеяла мой сон. Шум доносился из гостиной и сопровождался страшными воплями.

Маска слепо уставилась на меня с того самого места, где я ее оставила, на стене, свисая с крючка, но оружия не было. Бестолковая девка...

Я пинком отрыла дверь, голая.

Эта безмозглая злоебучая девка сидела там, прямо напротив телевизора. В ее руках была моя пушка, и она стреляла из нее в экран. Теперь ее вопли сменились хныкающими рыданиями. Даже не знаю, как она взломала пароль на телевизоре, – эта девочка всегда была загадкой. Она продолжала стрелять. Стреляла и стреляла в золотую лестницу, которая не переставала подыматься вверх, развернувшись на экране, как эскалатор, устремившийся в небеса.

Она не исчезала, несмотря на все попытки девочки уничтожить ее спойлером.

Да. Я смотрела на нее. Голая, только встав из кровати. И моя маска все еще висела на крючке в моей спальне.

– Не смотрите! Не смотрите на нее!

Это были последние слова, которые я услышала, и казалось, они замерзли в воздухе, как кусочки льда. Все замерзло. Все замерзло и оцепенело для меня.

– Простите, – хныкала Люси. – Я пыталась...
– Что?

– Вернитесь ко мне, пожалуйста!

Пробираясь сквозь растаявший лед, я оживала, не сводя глаз с экрана, на котором теперь весело танцевали слоники. От лестницы не осталось и следа. Казалось, все в полном порядке, все, как обычно. Я, девочка, телевизор. Почти семья. Я ничего не чувствовала, ничего, за что можно было бы зацепиться.

– О боже, извините меня.

– Все хорошо.

– Я пыталась убить ее.

– Я сказала, все хорошо.

До меня дошло, что я стою голая перед ребенком. Развернувшись, я медленно пошла в свою спальню, одеться, и это все, о чем я могла думать. Я даже надела маску, не знаю зачем. Я надела ее в первую очередь, как будто она все еще могла защитить меня. Я вернулась в гостиную, выдерла оружие из зажатых ладоней Люси, и в тот же момент ожила моя рация:

– Малдун?

– Да.

– Ты уже слышала?

Это был Гамболл, и я четко слышала его голос, никаких липких жвачных звуков. Значит, все было плохо.
– Паркер?

– Да. Он нашел способ. Хочешь подробности, да?

– Нет. Никаких подробностей.

– Ладно. Слушай...эмм... черт, у меня плохо это получается. Мне жаль. Вот дерьмо. Слушай, они напали на некий след этой смертельной рекламы, передача идет из района Энкоутс. Мы собираемся проверить там каждый дом. Ты с нами?

– Нет. Я еду в галерею игровых автоматов.

– В галерею? Но сегодня не твоя смена. С тобой все нормально, Малдун?

– Все в порядке. Я в полном порядке. Пока.

Я прервала связь, просто отодрала рацию от пояса, оставив на нем свисающие провода. Люси испуганно смотрела, как я взяла спойлер, перезарядила его, и сильным пинком разбила экран телевизора, прикончив, наконец, этих тупых невинных слоников.
– Пошли, – сказала я, схватив девочку за маленькое тощее плечо.

– Но куда?

– Заткнись.

Я не знала точно, когда он проснется, этот порыв к самоубийству. В некоторых случаях, требовалась неделя, чтобы ощутить этот удар, в других - считанные секунды. Так что время решало все, поэтому я гнала на джипе как угорелая, меня носило, как сумасшедшую змею по проезжей части. Я даже не была уверена в том, почему я еду к галерее игровых автоматов, но, в конце концов, это ведь было привычное для меня поле боя. У меня было сильное чувство, что я должна быть там.

– Я думала, мы поедем в полицейский участок, – подала голос Люси.

– Не сейчас.

– Но, мисс, что если...? – она не смогла закончить фразу.

– Это должно остаться только между мной и тобой, малышка, – сказала я ей. – Тебе ясно?

– Это секрет?

– Да. Секрет.

– Ладно.

Я посмотрела на девочку – она была такой маленькой и худенькой, и вдавливаясь в сидение, она казалась еще меньше. Ее глаза были пусты, сконцентрированы на плохо освещенной дороге впереди, и на галерее автоматов, которая внезапно вырисовалась перед нами – все ее 12 этажей, казалось, почти наклонялись, чтобы принять меня.

Через подземную автостоянку, я вырулила к служебному входу. Там была другая инфо-коповская машина, и Гамболл выглядывал из нее. Он окликнул меня, я услышала, как двигатель его машины зарычал, этот звук разошелся эхом по пустынной стоянке, я услышала скрежет шин.

Первый этаж. Второй. Теперь Гамболл включил сирену, как будто это могло остановить меня. Третий этаж, четвертый, пятый. Я зацепляла стены здания так, что летели искры. Шестой, седьмой. Люси кричала, чтобы я сбросила скорость, остановилась, умоляла, просто остановиться, умоляла. Я не могла. Этажи пролетали один за другим, неся нас вверх и вверх. Восьмой, девятый, десятый. Думаю, я оторвалась от Гамболла где-то на десятом. Оторвалась от всех. Была только я, и девочка, и лестница, которая манила меня. Я должна была добраться до самого верха. Если бы я смогла добраться до верха, все было бы хорошо. Что-то хорошее меня ждало там. Одиннадцатый, двенадцатый. Я врезалась в парапет, разбив к чертовой матери капот. Из двигателя посыпались электрические искры. Я вытащила девочку из машины, теперь она плакала.

– Пожалуйста, не надо...

Мне нечего было сказать. Схватив ее за оба запястья, я потащила ее к металлической двери, которая вела на крышу. Пинком я открыла засов, с грохотом распахнула дверь и потянула за собой девочку.

Свобода! Наконец, я свободна, очнулась от какого-то немого оцепенения. Казалось, я могла дышать впервые за несколько часов. Эта поездка наверх, этот скоростной забег... Но теперь, на вершине Манчестера, все было так хорошо. Все было моим – черное пространство и сверкающие огни. Глоток холодного воздуха, первые капли дождя, ребенок рядом со мной, с трудом сопротивлявшийся.

– Отпустите меня, – взмолилась она.

– Не сейчас, – сказала я, бросив оружие на землю. – Ты еще нужна мне.
И оторвав рассеивающую маску от лица, я бросила ее туда же. Сколько жизни я потратила на этот хлам. Тусклое мерцание сбоку заставило меня развернуться. Вот она, вот! Лестница, бесконечно тянущаяся вверх, но сделанная из облаков. Такая простая, и такая чистая, и все, что мне нужно было, просто подняться по ней. Там меня ждало наслаждение. Оно ждало, так что еще мне оставалось делать? С жестокостью, которая шокировала меня саму, я оторвала девочку от земли и подняла ее в своих руках.

– Пожалуйста. Что Вы делаете? Остановитесь, пожалуйста. Пожалуйста, остановитесь!

Она весила практически ничего, обыкновенная тень. И слова тени вписывались в текстуру ночи. Но только лестница была важна, только золотой путь. Я двинулась в его сторону, в сторону края здания. Я сделала несколько шагов, и девочка начала сопротивляться, но я могла с этим справиться. На несколько мгновений я опять оцепенела, но вот я добралась, вот я уже балансировала на вершине ночи. Внизу, со всех сторон меня окружал молчаливый, страдальческий город, он был так далеко, что видно было только его тусклые мерцания.

– Малдун!

Голос где-то сзади, лязг металлической двери.

– Малдун! Это я – Гамболл. Что происходит?

– Не подходи.

– Это лестница! – закричала девочка в моих руках. – Она видела лестницу!

– Отойди, Малдун. Отойди от края. Мы прижмем эту трансляцию. Малдун, мы взяли след.

– Не подходи, Гамболл! Я должна сделать это.

– Тогда отпусти девочку. Не стоит...

– Заткнись!

Я задумалась. Девочка теперь стояла тихо. Как жестоко и мерзко я поступала с ней, и я не знаю, какие чувства привели меня туда. Наверное, я просто хотела что-то доказать. Я выступила против рекламы, и хотела посмотреть, кто из нас сильнее. Она могла заставить меня убить себя, это просто. Но могла ли она заставить меня убить другого, невинного?

Осторожно, очень осторожно, я шагнула на первую ступеньку. Облако задрожало. Девочка крепко прижалась ко мне. Это все, что у меня осталось.

Полил дождь.

Холодный дождь.

Я шагнула назад. Оттаяла. Лестница задрожала опять, и затем стала обыкновенным порывом ветра и капельками дождя. Она исчезла.

Я опустила девочку на землю, в целости и сохранности, и она побежала в руки Гамболла. Я подняла пушку и маску.

– Ладно, Гамболл, – сказала я, двинувшись к двери. – Пошли искать ублюдка.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/12533/43181

Переводчики: jo_x