Готовый перевод House of Suns / Дом Солнц: 5_21_2

Когда постановили, что по останкам Минуарции больше ничего нельзя узнать, её тело было вынесено на летающей платформе для всеобщего обозрения. Платформу немного наклонили вперёд, чтобы всем были видны её раны и чтобы факт её смерти ни у кого не вызывал сомнений. Раны Минуарции в основном не трогали, но положение её тела немного изменили. Под полупрозрачным покрывалом было видно, что её руки сложили по бокам, ноги выпрямили, кости вправили обратно под кожу, смыли кровь с ран, и, хотя от её лица почти ничего не осталось, голова была повёрнута так, как если бы Минуарция выжидательно смотрела вверх, в вечернее небо. Платформу сопровождали четыре шаттерлинга, пока она не остановилась над блоком размером со стол и не опустилась медленно на место. Остальные выстроились в круг, подняв факелы, и подошли к Минуарции, собравшись в небольшую толпу вокруг неё. На церемонии присутствовало пятьдесят шаттерлингов, а не пятьдесят один, так как один шаттерлинг — в тот момент Пажитник — всегда был на патрулировании и отсутствовал на Невме. Но факелов было пятьдесят один: один цветок пламени для каждого выжившего шаттерлинга. Лишний факел передавали из рук в руки как символическое признание того, кого не было на похоронах.

Свидетели — шаттерлинги из других линий, наши гости и сановники Имира и других городов Невмы — стояли на почтительном расстоянии на круговом возвышении. Они были в трауре. Наша одежда тоже соответствовала случаю — чёрная, лишённая пышности, за исключением еле видимых чёрных цветков. Портулак зачесала свои волосы назад и скрепила простой заколкой с цветком. На ней не было бижутерии или косметики, как и на остальных. Воздух был холодным, но мы запретили одежде согревать нас или помогать держать факелы. Я явственно ощущал тяжесть своего факела, словно он становился тяжелее, сгорая.

Я не удивился тому, что Буквица сам решил сказать речь над телом Минуарции. В первый раз я не злился на его нахальство. Я знал Минуарцию так же хорошо, как и все остальные, даже если и не был близким другом. Её близкие друзья погибли в ловушке — меня в лучшем случае можно было считать близким знакомым. Я чувствовал некоторую обязанность по отношению к ней, так как был убеждён, что некоторые стороны её характера я понимал лучше, чем кто-либо другой, но я не хотел ранить Портулак, распространяясь о моих чувствах к Минуарции. Между нами не было ничего, кроме возможности чего-то, и сейчас даже это исчезло. Кроме того, моё знание традиций нашей линии не было исчерпывающим. Как мы сообщили роботам, подобные похороны случались исключительно редко — обычно тело отсутствовало, и не было надёжных свидетельств того, что шаттерлинг на самом деле умер.

Речь Буквицы была краткой. Он сказал, что, хотя смерть Минуарции бросила длинную тень на остатки нашей линии и обстоятельства её смерти пока ещё расследуются и могут привести к неприятным открытиям, это не причина не вспомнить замечательную жизнь, которую она прожила. Она видела и творила великие дела, она касалась бесчисленных жизней, она хранила нить памяти в течение шести миллионов лет, её любили, ей восхищались, ей завидовали. Он рассказал о десятке значительных вех её жизни, сдувая пыль с событий, которые произошли много циклов назад.

Я напрягся, предчувствуя, что слова Буквицы вызовут у меня негодование, но (к моему запоздалому раздражению) я не нашёл, к чему придраться. Позже, когда на небе демонстрировали фильм по жизни Минуарции, я размышлял об этой речи и не нашёл, что я мог бы изменить, или подчеркнуть, или исправить. Итоги её жизни в изложении Буквицы несли отпечаток чистой простоты хайку, они были заботливо собраны и отполированы, и он изложил их с убеждённостью, уважением, и, пожалуй, духом той любви, о которой говорил. Меня всё ещё возмущала та дерзость, с которой Буквица взял управление линией в свои руки, но, когда он говорил о Минуарции, я отказался от всяких подозрений, что её убил он, хотя и до этого они казались невероятными.

Когда слова отзвучали, Буквица стянул покрывало, которое закрывало тело Минуарции до шеи, чтобы раны были видны полностью. Минуарция была нагой, если не считать колец на пальцах. Все вздрогнули, даже те, кто видел её после падения. Потом Буквица отдал свой факел другому шаттерлингу и извлёк из кармана толстый чёрный тюбик машинного геля. Сложив ладонь лодочкой, он выдавил туда ложку геля и размазал по предплечью Минуарции, где кость прорвала кожу. Потом он немного постоял и сунул тюбик в толстые пальцы Резеды, который стоял рядом. Буквица забрал свой факел и взял факел Резеды, пока тот выдавливал гель и наносил его на Минуарцию, на этот раз на сломанную бровь. Резеда передал гель Горчице, который втёр прозрачную блестящую пасту в живот Минуарции. И так продолжалось, пока все присутствующие не получили свою очередь. Я не знаю, почему оказался последним, так получилось случайно или они коллективно решили возложить обязанность последнего втирания на меня. К тому времени единственной нетронутой частью тела оказалось её искалеченное лицо. Пока моя рука накладывала мазь и мои пальцы задевали твёрдые края костей и хрящей там, где должна была быть кожа, я дрожал от напряжения, чтобы не расплакаться. Потом я взял свой факел у Портулак и отступил. Мои руки всё ещё дрожали. Круг шаттерлингов стала шире, освободив пространство вокруг Минуарции.

Когда я заканчивал мазать, гель уже начал свою работу. Он просачивался в тело Минуарции, чтобы восстановить повреждения. Её предплечье быстро напряглось, пальцы руки дрожали, как будто Минуарция видела сон. Дыра в плоти, где кость вышла наружу, начала зарастать. Вмятина на брови разгладилась, и под блестящей маской появились очертания носа. Машины не воскрешали Минуарцию; для этого было слишком поздно. Впрочем, им была по силам иллюзия жизни: они могли двигать её труп, восстановить клетки, запустить их метаболические циклы. Они могли заставить её сесть и улыбнуться, ходить, и говорить, и смеяться. Но в этом теле не будет души, не будет ни малейшей частички Минуарции.

Пока шёл этот процесс и фигура на подставке постепенно превращалась из разбитого трупа в спящую женщину, эскадра наших кораблей выстроилась над Имиром. Они парили на стационарной орбите точно над этой точкой Невмы, сразу над ионосферой. Солнце давно зашло за горизонт, но корабли были так высоко, что их корпуса всё ещё были под солнечными лучами. Они были похожи на стайку новых лун, их изгибы были обозначены серповидными линиями серебристого, золотистого и обжигающе красного цвета. Корабли выстроились в квадрат, растянувшийся на тысячи километров космического пространства. Потом они включили свои барьеры и начали направлять и деформировать их так, что те вошли в ионосферу и вступили во взаимодействие с магнитосферой планеты. Сминая, сбивая в складки, сворачивая и растягивая силовые линии магнитосферы, корабли стали рисовать на небе северное сияние. Полотнища света самых нежных оттенков рубинового и зелёного колыхались от горизонта до горизонта. Их яркость увеличилась настолько, что они практически скрыли корабли — незримых кукловодов за сценой. Корабли обнажали ионы и бросали их в атмосферу, чтобы раскрасить своё произведение искусства. Полотнища света мерцали, сплетались, танцевали со всё возраставшей скоростью, приобретали новые цвета. Затем появились фигуры, которые сложились в картины — нам показывали то, что было записано в прядях Минуарции, взятых с её корабля. Это были пейзажи и города, луны и планеты — срез галактической истории, столь же богатый, как у любого из нас. На большинстве картин самой Минуарции не было, но это делало её появление на остальных ещё более трогательным. Обычно она стояла спиной к нам, далёкая фигура на утёсе или высоком здании, одна рука на поясе, другая закрывает глаза от солнца, затерянная среди грандиозного пейзажа, опьяневшая от одной мысли, что она — человек, обезьяна — покорила космос. Её волосы имели цвет кометного хвоста — электрически-белый — и струились, как будто причёсанные фотонами.

Пока мы рассматривали события, которые корабли рисовали на холсте неба, машинный гель не спеша залечил раны Минуарции. Наконец, блестящая оболочка закончила работу и соскользнула с неё, ожидая дальнейших распоряжений. Золотистая в свете наших факелов, Минуарция лежала без единой царапины. На её лице была спокойная безмятежность. Её глаза были закрыты, но вид у неё был такой, словно достаточно громкого голоса или неосторожного смеха, чтобы вывести её из дремоты.

Платформа отделилась от блока, на котором лежала, и снова начала подниматься. Вначале движение было таким медленным, что понадобилась минута, чтобы её тело достигло уровня глаз. После этого платформа начала ускорять свой полёт в небо. Факел, который казался таким тяжёлым до сих пор, стал терять вес. В какой-то момент он стал невесомым, и через секунду уже рвался из руки вверх, словно его тянула невидимая нить. Все шаттерлинги вокруг меня схватили факелы двумя руками, стараясь удержать их до назначенного момента.

— Отпустите, — сказал Буквица очень тихо, и мы все разжали пальцы.
Момент был выбран идеально — огненное кольцо из пятидесяти одного факела взмыло в воздух, сохраняя строй, и догнало платформу. Опустив руки, ещё нывшие от напряжения, мы наблюдали, как тёмный прямоугольник платформы становится всё меньше и меньше. Настал момент, когда его положение было можно определить только по окружающему кольцу огня.

Чтобы выйти в космос, Минуарции требовалось много времени. Нам же оставалось смотреть эпизоды из её жизни, размышляя, как она коснулась судьбы каждого из нас. Я чувствовал родство со всеми, включая Буквицу, включая Волчник, включая тех шаттерлингов, которые, по моим прикидкам, были согласны с наказанием Портулак. Но я был уверен, что среди нас находился тот, кто не горевал о Минуарции. В каждом траурном лице я пытался прочитать признаки подавляемых эмоций, тихое удовлетворение от того, что так удачно удалось избавиться от Минуарции, но я не видел ничего, кроме искреннего горя.

Эта ночь была посвящена не только Минуарции. Конечно, это были её похороны, но они открыли в наших сердцах настежь клапаны, сдерживавшие чувства. В эту ночь мы в первый раз помянули более восьмисот шаттерлингов, погибших в засаде. Мы помянем их традиционным образом, когда придёт время. Каждому из них посвятят мемориал. Но это не значит, что мы должны сдерживать горе до того момента. Когда осознание того, что сделали с нами, ударило меня с новой силой, когда я смог по-настоящему охватить умом размеры преступления — а для этого осознания потребовалась смерть Минуарции — по моей спине пробежала такая холодная дрожь, которой я никогда не чувствовал.

Вскоре после этого тело Минуарции достигло космоса, и платформа наклонилась, чтобы послать его в долгую обратную дорогу к атмосфере Невмы. Мы смотрели, как она чертила по небу линию чудесного огня. Линия началась скромно и постепенно расширилась до бело-голубой ленты, перешла во вспышку, заставившую нас зажмурить глаза, медленно растаяла и рассыпалась на точки тёмно-красного цвета. Минуарция отдала каждый атом своего тела, каждый атом своего существования, всё, чем она стала, всё, чем она могла бы стать. Она стала призраком в нашей памяти, не больше и не меньше.

Ещё долго после этого корабли проецировали картины на небо, потом они тоже потускнели, и магнитосфера планеты успокоилась. Эскадра, уже не освещаемая солнцем, удалилась на стояночную орбиту. Зрители — шаттерлинги, гости, имиряне — наконец начали расходиться, дрожа от холода, хотя наши костюмы уже включили подогрев.

Похороны Минуарции кончились. Мы пережили её смерть. Теперь следовало заняться жизнью линии Горечавки.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14927/170972

Переводчики: beroal