Готовый перевод House of Suns / Дом Солнц: 8_00_5

Последнее место, которое я посетила как Абигайль (хотя оно не было моим последним воспоминанием), было помещением, где мы выращивали шаттерлингов. Это была большая камера с куполом, усеянная ослепительно белыми балконами, лестницами и баками, расположенными в виде колец одно над другим. Если не считать жужжания машин, которые питали баки, редкой трели или писка следящих устройств, в помещении было тихо, как в склепе. Каждая вещь была стерильной и холодной. Это место было больше похоже на царство смерти, чем на колыбель новых жизней и желаний. Людмила Марселлен сделала тысячу своих клонов. Шаттерлингов Горечавки было только девятьсот девяносто девять. Тысячный бак был приготовлен, но пустовал.

Когда Людмила послала свои корабли в космос, она сама решила остаться. Парадокс её предприятия состоял в том, что ей пришлось жить в Золотом Часе, чтобы купаться в лучах восхищения со стороны общества, которое породило её. Ей было достаточно утешаться знанием, что её клонированные осколки, помнящие всё, что с ней было до последнего сканирования, путешествуют к звёздам. Если всё пройдёт хорошо — а я не верю, что Людмила хоть самую малость сомневалась в результате, — они пронесут её сущность в невообразимо далёкое будущее. В какой-то далёкий день, возможно, они соберутся в цельного индивидуума, который будет считать себя Людмилой Марселлен, но к тому времени оригинальный вариант этого индивидуума давно истлеет в могиле, а возможно, и будет забыт.

Я понимала, в чём притягательность славы. Но, поскольку я не была первой и поскольку идея не была моей, то почтение, которое окажут мне, никогда не сравнится с тем, которым Людмила наслаждается сейчас. Вот поэтому я решила лететь с клонами, а не остаться.

Вскоре, когда сосканируют мои воспоминания в последний раз, хирурги подготовят меня для помещения в последний бак. Мой возраст будет синхронизирован с остальными шаттерлингами. Мой пол будет выбран случайно. Никто, включая техников, которые разработали программу клонирования и осуществили её, не сможет найти заметную разницу между мной и клонами. С помощью процесса двойного слепого кодирования моё происхождение будет скрыто даже от следящих машин. Они будут обращаться со мной так же, как со всеми шаттерлингами. Не останется документа, по которому будет можно найти настоящую Абигайль. После пробуждения я приму новое имя.

Самое прекрасное то, что даже я не буду знать, кем была. Поскольку мои воспоминания будут записаны в головы всех шаттерлингов, они будут помнить, как посещали это помещение и видели пустой бак. Каждый из них может надеяться, что он был Абигайлью. У всех будет полный комплект моих воспоминаний: поместье, мальчик, вероломные игры в «Дворце». Благодаря тому, что я пройду через бак, мои воспоминания станут не более чёткими или аутентичными, чем у них.

Я пришла в зал клонирования одна, но сейчас услышала, что позади меня кто-то дышит. Я обернулась дрожа, но это была всего лишь мадам Клейнфельтер. Она к этому времени очень постарела и использовала для передвижения экзоскелет. Он работал тихо, давая ей возможность бродить по дому незаметно, как призраки моей матери. Она до сих пор имела право посещать любое помещение по своему желанию, поэтому меня не предупредили о её появлении.

— Ты считаешь, что пора, — сказала мадам Клейнфельтер неодобрительным тоном. Она смотрела на пустой бак, перед которым я застыла. — Не так ли, Абигайль?

— Корабли построены и испытаны. Клоны достигают зрелости. Их можно выпустить из баков и привести в полное сознание когда угодно.

— А ты? Ты готова стать тысячной?

— Чего ждать?

— Домашние психохирурги вряд ли согласятся.

— Они за это получают деньги. По крайней мере, мне так кажется, — сказала я и посмотрела на её изрезанное морщинами лицо, не допускающее возражений. — Почему? Что они вам сказали?

— Только то, что ты не успела оправиться от травмы, полученной в «Дворце».

— Прошло больше года. Сколько ещё времени, по их мнению, мне нужно?

— Они не хотят делать поспешных прогнозов. Может быть, шесть месяцев, может быть, год.

— Ещё два, ещё три. А вам не пришло в голову, что у них есть работа, только если я сижу здесь?

— Ещё есть твоя мать.

На этот довод я криво улыбнулась.
— Они давно махнули на неё рукой.

По её старому лицу пробежала гримаса, непроизвольное согласие с моими словами.
— Тем не менее, будет неразумно не обращать внимания на их мнение. После финального сканирования ты заморозишь свою личность. Все твои достоинства и недостатки, существующие в тот момент, станут частью каждого шаттерлинга. Они будут носить твои черты до конца времён. Разве ты не должна дать им здоровый рассудок вместо травмированного и наполовину вылеченного?

— Я ничего им не должна. Они есть я.

— Нет, Абигайль. Они не ты, как бы ты этого ни хотела. Они твои дети. Чем упорнее ты будешь пытаться слепить их по своему образу и подобию, тем скорее они разлетятся от тебя в разные стороны, как фейерверки, и тем больше они будут удивлять и разочаровывать тебя. Всего-то шесть месяцев, или год, или столько, сколько понадобится, чтобы полностью оправиться от пережитого… Разве не будет добрым делом отложить копирование твоей личности? Если твои планы осуществятся, перед тобой будет целая вечность. Не надо торопиться.

— Каждая секунда, которую я провожу в этом доме, тянется, как вечность.

— Этот дом сделал тебя той, кто ты есть.

— Тогда, наверное, надо уничтожить его после того, как я улечу. О, не волнуйтесь, мадам Клейнфельтер, я прослежу, чтобы о вас заботились надлежащим образом.

— После стольких лет ты думаешь, что я беспокоюсь о себе больше, чем о тебе?

Я что-то хотела ответить, но слова застряли в горле. Машины жужжали, чирикали и пищали. Клоны в баках медленно вдыхали жидкий воздух. Их глаза дрожали под веками, когда данные проходили через нервные цепочки их мозгов, которые всё ещё формировались.

— Вы правы, — выговорила я наконец. — Я готова. Благодарю за вашу заботу обо мне, мадам Клейнфельтер. Вы всегда желали мне добра, и я не отбрасываю легкомысленно ваши советы. Но Людмила уже отправилась, и я знаю, что она побудила некоторых сделать то же самое. Я никому не позволю забрать у меня второе место. Я передам последний скан памяти сегодня в обед. Потом я прикажу поместить меня в свободный бак.

— И никакие мои аргументы или действия не убедят тебя подождать?

— Верно, — сказала я. — Я приняла решение.

— Тогда я желаю тебе удачи в этом предприятии.

— Даже если думаете, что я совершаю ужасную ошибку.

— Даже если так.

Холод помещения начал пробираться ко мне под одежду.
— Когда они, то есть мы, выйдем из баков, вы нас повидаете?

— Не думаю, Абигайль. Шаттерлинги будут помнить меня, но это не значит, что у нас будет, о чём говорить. В любом случае, я буду занята по хозяйству. Есть ещё много работы.

— Тогда, вероятно, это последняя возможность поговорить, — произнесла я.

— Вполне возможно, что так. — Мадам Клейнфельтер замолчала. Она стояла совершенно неподвижно, так что у меня мелькнула жестокая мысль, что она умерла или что её экзоскелет сломался. Но потом её тело пришло в движение, и она заговорила опять: — Я знала тебя почти четыре десятилетия. Я очень любила маленькую девочку, которой ты когда-то была. В тот день, когда мы были вынуждены удалить твой ингибитор роста, я чувствовала невыразимую грусть. Но вот к той женщине, в которую ты превратилась, я не уверена, что чувствую что-то похожее.

— Благодарю вас, — кисло сказала я.

— Однако, любой может измениться. Ты не будешь Абигайлью, когда выйдешь из бака, кем бы ты ни стала. Я не думаю, что вообще имеет значение, кто из шаттерлингов произойдёт от тебя, — все они в равной степени могут считать себя тобой. Но если ты хотя бы немного запомнишь этот разговор, Абигайль, сделай для меня одну вещь в твоей будущей блестящей жизни.

— Какую именно?

— Хотя бы один раз постарайся снова быть хорошей девочкой.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14927/185137

Переводчики: beroal